Несколько лет из жизни Б. З. Дунько

Борис Залманович Дунько был почти евреем. В череду Гриншпунов, Берманов и Любовичей вклинился его прадед –  „весeлий i щирий козак“ Иван Дунько, от которого он унаследовал свою фамилию. Ох, и любил же тот размахивать шаблюкой, а на вечерю, поставив на нее чарочку осушить с завязанными глазами до дна. Борис Залманович тоже любил горькую. Но руководящее положение не вполне позволяло ему частить. Он был начальником отдела в Доме ритуальных услуг Жилкомхоза Первомайского района города Х-ва. На двери его кабинета значилось: Нач. отдела тов. Б.З. Дунько. Сотрудники заглаза так его и называли –  по первым буквам имени, отчества и по фамилии. Впрочем, Борис Залманович привык к этому за годы неспешной своей жизни. Его так называли повсюду –  и в школе, и в комсомольских стройотрядах, и в товарищеских судах, где он в своё время председательствовал.

Теперь Борис Залманович, занимая начальственный кабинет, отдавал распоряжения, покрикивал на подчинённых, попивал „Крем-соду“ из запотевшей бутылки и захаживал в приёмную к секретарше Ниночке. Последняя стеснительно прятала ноги подальше от начальственного взгляда. Борис Залманович подсаживался рядом, учащённо дышал и пытался острить. Вдруг заходился гомерическим хохотом, бил себя по ляжкам и тряс вторым подбородком. Почему-то он напоминал Ниночке соседа по лестничной клетке. Это был дерзкий старик. Он любил пропускать Ниночку вперёд, идя вверх по лестнице, плёлся за ней, подглядывал снизу и сладострастно шамкал: "Эх, мне бы ваши годы, уж я бы вас". Ниночке делалось дурно. Она в негодовании захлопывала за собой дверь, брезгливо восклицая: "Сумасшедший дед!"

–  Ниночка, –  прошептал однажды Борис Залманович грудным голосом, придвинувшись к ней вплотную, – будьте моей гейшей. Я готов платить.
Через мгновение Борис Залманович стремительно покинул приёмную в нервном расположении духа. Заглянул на склад. Среди гробов он себя чувствовал значимым человеком. Они его успокаивали схожестью форм и однообразным ритмом выставленных вдоль стен крышек. Постояв некоторое время в раздумье, Борис Залманович нехотя засобирался домой.

–  Будешь кушать? –  спросила мужа Розалия Моисеевна.
Борис Залманович переоделся, вышел на балкон. Во дворе толпились люди в пункт приёма стеклотары.
–  Поем, пожалуй.
Он любил плотно закусить, особенно под рюмку-другую чего-нибудь горячительного. Горячительное нашлось. Борис Залманович выпил пару рюмок не закусывая, поглядел на бескрайний круп собственной жены, облачённый в застиранный махровый халат, душисто отрыгнул, съел бутерброд с форшмаком и приступил к первому. По квартире разнесся аромат борща, свежей зелени и тёртого сыра, густо сдобренного чесноком.

Часам к девяти вечера оба лежали в кровати. Розалия Моисеевна читала женский роман, Борис Залманович смотрел телевизор. К десяти свет выключался.

Этот день четы Дунько не выделялся ничем из тысячи прочих. Дети их разъехались по разным городам. Родителей навещали редко. Малолетних внуков своих они видели единожды, отправившись на юбилей свадьбы дочери. Театры они не посещали, гастроли заезжих артистов тоже обходились без них. Близких друзей у них не было. Поверхностные знакомства, большей частью нужные.

Однажды, сопротивляясь натиску Бориса Залмановича, Ниночка заявила, что сердце её принадлежит аспиранту Фроймовичу Жене. Аспирант Фроймович Женя собирался стать кандидатом, а Ниночка собиралась стать его женой. У Бориса Залмановича опустились руки. Ниночка таки вышла замуж. Ещё больше похорошела. А ещё через год объявила, что уезжает с мужем в Израиль и подала заявление.

Место Ниночки заняла Е.К. Кальчук –  женщина необъятных размеров, весьма немолодых лет и злого нрава. Е.К. Кальчук одевалась в просторные чёрные платья с белыми воротничками или бантами, в зависимости от фасона. На ногах её красовалась обувь неопределённого цвета и случайной формы. За волосами Е.К. Кальчук предпочитала не ухаживать. На Бориса Залмановича смотрела из-под очков с нескрываемой иронией. Он её боялся. На самом деле он боялся не её одну. Розалия Моисеевна закатывала Борису Залмановичу такие сцены, что не знаю, стоит ли их здесь описывать.

Как бы то ни было, Борис Залманович впал в уныние и, явившись в один из дней домой, с порога заявил:
–  Розанька, а не уехать ли нам?
Розанька медленно выплыла холодцом своего тела из чрева кухни, оглядела Бориса Залмановича, или, как она говорила, Бореньку, с ног до головы и спросила:
–  Это куда?
–  Куда? Куда все, в Израиль.
–  Ты форменный идиот, Боря. Хочешь, чтобы я брала ноги в руки, бросала здесь всё и ехала туда до этой б**и Ниночки? Как-нибудь обойдёшься или как-нибудь без меня.
–  Без тебя не поеду, –  ответил Борис Залманович.
–  Риба ты моя, –  сказала Розалия Моисеевна. Сиди дома, ходи на работу и не умничай. В Израиль он собрался. Ты здесь на одних гробах, помимо зарплаты шестьсот рублей имеешь. Иди переодевайся, мой руки и садись обедать.

Часам к девяти вечера оба лежали в кровати. Розалия Моисеевна читала женский роман, Борис Залманович смотрел телевизор. К десяти свет выключался.

Шли годы. Менялись времена. При Доме ритуальных услуг Борис Залманович организовал мастерскую по изготовлению гробов "Теремок". Цены на иные достигали стоимости однокомнатных квартир. Розалия Моисеевна была чрезвычайно довольна.
–  Вот видишь, –  говорила она мужу. Имел бы ты это в своём Израиле? Мы даже детям помогаем, чтоб они были здоровы. Пока люди помирают всё будет хорошо.

Между тем Борису Залмановичу стукнуло семьдесят восемь. Он был вполне бодр, трезв умом и энергичен, пока вдруг скоропостижно не помер, как те самые люди.
Справедливости ради, его похоронили совершенно бесплатно в самом шикарном гробу. Нехай земля ему будет пухом. А что Розалия Моисеевна?

Каждый день, часам к девяти вечера, она ложилась в кровать и читала женский роман. К десяти свет выключался.