Часть 8. В объятиях Немезиды. Соцсеть

Социальная сеть отшельника, или Где я учился и почему мама до сих пор надеется
(В которой я вынужден признать, что даже у аутичного перфекциониста есть прошлое, родители и один-два человека, которые не сбежали после первого часа общения)

Вы спрашиваете, общаюсь ли я с кем-нибудь? Смешной вопрос. Разумеется, общаюсь. С исходным кодом, с субреальностями, с дымящейся чашкой кофе по утрам.
Но если речь идёт о живых людях, ответ окажется коротким. Я стараюсь избегать их при любой возможности.
Впрочем, даже мне понятно, что абсолютное одиночество остаётся уделом либо святых, либо сумасшедших. Насчёт первой ипостаси я не питаю ни малейших иллюзий. Я не принадлежу ни к тем, ни к другим, хотя Немезида наверняка оспорила бы второй пункт.
Давайте по порядку.
Начну с родителей, поскольку без них меня попросту не существовало бы как в самом прямом биологическом смысле, так и в метафорическом.

Родители или Два полюса одного магнита.

Мой отец, Лев Невский, был инженером-строителем в старом, добром, доцифровом понимании этого слова. Он проектировал мосты. Настоящие громоздкие сооружения из бетона и стальной арматуры, соединяющие берега рек, а не человеческие сознания с виртуальными мирами.
Отец так и не принял мою профессию. Он любил повторять, что я строю воздушные замки, пока он возводит опоры, по которым грохочут поезда, и когда мои замки рухнут, люди всё равно придут к нему за новым мостом. Он оказался прав, спорить с этим глупо. Его мосты до сих пор стоят над реками, тогда как мои ранние субреальности давно удалены с серверов за ненадобностью.
Отец умер от сердечного приступа прямо на стройке, когда мне исполнилось двадцать два. Он на дух не переносил нейрочипы и наотрез отказывался от систем умной диагностики, заявляя, что сам лучше машин знает, когда ему пора. Упрямый, словно застарелый баг в коде, который невозможно вычистить. На похороны я приехал с ледяным спокойствием, простоял у гроба ровно сорок семь минут и молча уехал. Снова это число сорок семь, оно преследует меня всю жизнь. Мама тогда тихо проронила, что я эмоционально холодный, на что я ответил, что эмоции делу не помогают. Мы не поссорились, но с того дня перестали говорить о чём-то по-настоящему важном.
Моя мама, Анна Невская, в девичестве Соболева, всю жизнь проработала библиотекарем. Сейчас она на пенсии и живёт в тихом Подмосковье, в доме, где нет ни одного умного устройства, кроме весьма древнего визора.
Она читает исключительно бумажные книги и одолела их уже тысячи, заставив стеллажами целую комнату в ретростиле начала двадцать первого века. Когда я был маленьким, мама безуспешно пыталась приучить меня к чтению. Сами тексты меня не увлекали, зато я обожал часами расставлять тома на полках строго по высоте корешков. Именно тогда мама впервые заподозрила, что со мной что-то не так. Официальный диагноз поставили только в школе. Высокофункциональный аутичный спектр. Мама долго плакала, хотя я до сих пор не понимаю причины её слёз. Со мной всё в полном порядке, я просто устроен иначе.
После школы, законченной с отличием, меня ждал Московский институт нейроинженерии и субреальностей, сокращённо МИНИС. В студенческой среде его язвительно прозвали «Мимикрией», поскольку к выпуску все становились похожи друг на друга, бледные, с нейрочипами за ушами и лихорадочным блеском в глазах.
Я поступил на факультет психометрического моделирования. Название звучит загадочно и солидно, но на деле это наука о том, как сконструировать виртуальную боль и заставить нервную систему поверить, что она настоящая. Злая ирония судьбы, правда? Тогда я ещё не подозревал, каким безобразным и чудовищным образом мне пригодятся эти знания.
В институте я по привычке держался в стороне. Занимал место на первой парте, сдавал экзамены досрочно и писал курсовые объёмом от ста двадцати страниц при норме в сорок. Преподаватели обожали меня за железобетонный перфекционизм, однокурсники тихо ненавидели. Однажды знакомая девушка позвала меня на студенческую вечеринку.
Веских причин для отказа не нашлось, поэтому я пришёл. Простоял в дальнем углу ровно сорок семь минут, выпил два безалкогольных коктейля, порадовавшись тому, что трубочки в стаканах оказались идеально одинаковой длины, и бесшумно исчез.
На следующее утро она бросила мне в коридоре, что я странный. Я поблагодарил её за комплимент, и больше мы ни разу не заговорили.
Институт я окончил с красным дипломом, защитив на отлично работу по оптимизации психологической плотности через контроль стохастических шумов. Подозреваю, что до конца мою формулу не понял никто, включая членов государственной комиссии. Пятёрку мне поставили за красоту математических выкладок и за то, что построенная на их основе виртуальная модель закрывала давнюю дыру в архитектуре сетей.

Локация: Новый Эдем, район «Солнечная Долина», дом 17, корпус 3, квартира 128

Я живу в Новом Эдеме. Это бывший пригород Москвы, полностью перестроенный в две тысячи сто сорок пятом году по жёстким стандартам «Зелёной Сингулярности». Здесь нет автомобильных пробок, уличной грязи и бездомных. Вокруг раскинулись безупречно подстриженные газоны, ровные дороги и идеально скучные, незаметные люди. Я выбрал этот квартал ради тишины. Тишина здесь настолько густая, что порой начинает звенеть в ушах.
Мой дом представляет собой семнадцатиэтажную башню из композитных материалов, такую же серую и неброскую, как я сам.
В подъезде пахнет стерильностью и людским улыбчивым равнодушием. Лифт скользит между этажами с точностью швейцарского хронометра, смыкая створки ровно через четыре секунды после того, как пассажир переступит порог. Разумеется, я лично замерял этот интервал с секундомером.
Соседей я не знаю как живых людей, зато давно и тщательно составил их психологические профили.
Справа живёт женщина с мелкой собачкой, которая заходится лаем каждое утро ровно в семь пятнадцать. С этой соседкой у нас даже состоялся односторонний контакт.
Я написал вежливое письмо с просьбой перенести утренний выгул на семь тридцать и отправил его внутренней пневмопочтой. Ответа не последовало, и график лая не сдвинулся ни на минуту.
За левой стеной обитает мужчина, играющий по вечерам на саксофоне. Я замерил уровень звука прибором. Сорок семь децибел. Вполне терпимо, здесь жаловаться не на что.
Ближайший магазин находится в трёхстах метрах от подъезда, там торгуют синтезированными продуктами и редкими натуральными деликатесами.
Я захожу туда строго по субботам в одиннадцать ноль-ноль. Продавщица давно меня запомнила и при встрече каждый раз произносит дежурное приветствие.
Я же, как истинный сын библиотекаря, вежливо отвечаю ей: «Здравствуйте, мадемуазель». Мы не знаем имён друг друга. Точнее, их не знаю я. Идеальный формат человеческого общения.

Список на магнитном стикере.

Весь мой круг общения легко умещается на крошечном магнитном стикере, приклеенном к дверце холодильника. Там всего шесть строк.
Первой идёт мама. Мы созваниваемся раз в месяц и обсуждаем погоду, кота Бориса и мою безнадёжно неустроенную личную жизнь. Разговор длится ровно одиннадцать минут. Не десять и не двенадцать, я строго слежу за таймером.
Вторым значится охранник Коля из бизнес-центра. Каждый будний день мы тратим по пять минут утром и вечером на его бесконечные рассказы о подвигах пса Рекса. Я молча киваю. Коля искренне считает, что мы закадычные друзья, тогда как я воспринимаю его исключительно как шапочного знакомого. Между этими понятиями лежит пропасть.
Третью строчку занимает безымянный старик на дворовой скамейке. Почти каждый день наш контакт укладывается в тридцать секунд. Он неизменно предлагает мне улыбнуться, я сухо интересуюсь зачем, и старик сокрушённо вздыхает. Обычный городской ритуал.
Четвёртым числится Сергей из Сингапура. Раз в год от него прилетает панорамная электронная открытка из Азии. Я даже не открываю вложение, зная, что внутри прячется дежурный вопрос о делах, и на автомате отправляю стандартный ответ о том, что у меня всё нормально. Трудно сказать, можно ли вообще считать это общением.
Пятой записана Ира, мой личный психотерапевт по расширенной медицинской страховке, к которой я обращаюсь в обход корпоративных мозгоправов. Мы созваниваемся раз в полгода. Она широко улыбается с экрана и спрашивает о самочувствии, я отвечаю, что всё нормально, она с профессиональной въедливостью уточняет, уверен ли я в этом, и после моего твёрдого согласия многозначительно вздыхает. Обычная профессиональная деформация.
Замыкает список мой непосредственный начальник в «Экзистенции». Раз в неделю мне приходится терпеть стандартную планёрку, на которой он обожает повторять, что Невский настоящий гений. Я с напускной скромностью отвечаю, что знаю об этом. Начальник заливисто смеётся, даже не подозревая, что я в этот момент ни капли не шучу.
Вот и весь реестр.
Остальные люди вокруг представляют собой обычный декоративный фон, неотличимый от деревьев за окном. Я вижу их силуэты, но не запоминаю лиц без крайней необходимости.
Порой, вспоминая мамины упрёки, я задумываюсь о том, что, возможно, живу неправильно. Быть может, стоило бы чаще выходить в свет, ходить на шумные вечеринки, знакомиться с девушками и обсуждать модные сериалы?
Но затем я вспоминаю, что сериалы являются лишь дешёвыми субреальностями для бедных, девушки обожают покупать бессмысленные овальные тарелки в крапинку, а на вечеринках всегда душно и от кого-нибудь непременно разит ненавистной лавандой. После этих мыслей на душу сразу возвращается покой.
Одиночество вовсе не наказание.
Это осознанный выбор.
Я выбрал и продолжаю выбирать программный код.
Код никогда не предаст, не потребует дежурной улыбки и не станет навязывать пустые приветствия.
Код просто безупречно выполняет свою задачу.
Жаль только, что я забыл осознать и прочувствовать это золотое правило при создании Немезиды.


Рецензии