Треснутые

Глава 1. Приезд. 22:00.
 Кто мог предположить, что обычный выпускной, проходивший на территории яхт-клуба, обернётся кровавой бойней? Никто. Даже взрослые не ощутили ни малейшего подвоха, который скрывался с самого начала.
 Началась эта история поздним вечером 27-ого июня, когда к яхт-клубу «Коммодор» подъехал золотой лимузин. Его двери распахнулись, и наружу стали выходить один за одним выпускники с сопровождающими их учителями.
 Должен отметить, что эти выпускники были абсолютно разные. Типичные школьники, как бы выразились некоторые. И это было правдой. Все представители класса «Д» (как, впрочем, и представители других классов) были типичными, по меркам школы, людьми. И среди них был один мальчик, который за всю свою школьную жизнь общался только с парочкой одноклассников. Его звали Лимонник. Некоторые называли его тихоней и милым юношей, в то время как другие, коих было большинство, считали его странным и тупым. На деле Лимонник слыл спокойным и рассудительным юношей, которого просто редко когда воспринимали всерьёз.
Воздух был тёплым, пахнущим речной водой, дорогим парфюмом и… чем-то сладковато-пластиковым. Лимонник поморщился, делая шаг на вымощенную блестящим камнем площадку перед главным входом. Вход представлял собой арку, увитую ослепительно яркими светодиодными гирляндами, которые мигали в такт глухой, пульсирующей драм-машине, доносящейся из глубины территории. Это был не ритм — это был сигнал.

«Коммодор» сверкал, как дешёвая бижутерия. По периметру горели факелы, но их живое пламя казалось бутафорским на фоне гигантских голографических проекций логотипа телеканала «НЮТ» — стилизованной ракеты, взрывающейся конфетти. Откуда-то сверху, с крыши, лился неестественно яркий, почти синий свет, отбрасывая резкие, уродливые тени.

— Ну что, мыслитель, впечатлён? — раздался рядом знакомый, слегка насмешливый голос. Рядом возник Митрос, поправляя галстук, который, казалось, душил его. Его глаза, обычно живые и язвительные, сейчас быстро бегали по окружающей обстановке, оценивая. — Наши собрали на это весь классовый фонд, да ещё и родители скинулись. Говорят, Шумофон лично организовывал. «Незабываемый вечер» гарантирован.

Лимонник лишь кивнул, его взгляд скользнул по толпе. Одноклассники уже начинали приходить в движение, как стая ярких птиц. Донтер, уже окружённый смеющейся компанией, жестикулировал, рассказывая что-то. Женейр, сияющая в голубом платье, ловила на себе восхищённые взгляды. В сторонке, прислонившись к фонарному столбу, курил Тольер, его тяжёлый взгляд бродил по прибывающим, выискивая слабое звено. Где-то мелькнула рыжая голова Ворона — он что-то быстро и убедительно говорил растерянной на вид Улиткиной, жестикулируя.

— Незабываемый, — наконец, повторил Лимонник, и в его голосе прозвучала не насмешка, а лёгкая усталость. — Митрос, ты слышишь этот бас? Он не… не резонирует. Он давит. На солнечное сплетение.

Митрос прислушался, его брови поползли вверх.
— Ты опять за своё. Это просто фоновая музыка. Чтобы атмосферу создать.

— Атмосферу чего? — тихо спросил Лимонник.

Их потоком понесло под светящуюся арку. Навстречу им, широко улыбаясь, шагнул человек в ослепительно-белом смокинге. Его лицо было гладким, будто отполированным, а улыбка — нарисованной и неподвижной, как у куклы.

— Дорогие выпускники! Добро пожаловать в вечер вашей мечты! — его голос, усиленный невидимыми динамиками, зазвучал прямо над их ушами, сладкий и липкий, как сироп. Это был Шумофон. — Оставьте свои заботы за этими воротами! Сегодня вас ждёт только радость, смех и безудержное веселье! Следуйте за огнями к главной сцене, где для вас уже готовится сюрприз!

Толпа загудела одобрительно. Кто-то крикнул «Ура!». Лимонник почувствовал, как Митрос незаметно толкнул его в бок.

— Пошли, пока нас не затоптали, — прошептал он. — И не смотри на него так пристально. Он, кажется, заметил.

Шумофон действительно на долю секунды задержал свой стеклянный взгляд на Лимоннике. Улыбка не дрогнула, но в глазах что-то промелькнуло — быстрая, холодная оценка, как сканер, считывающий бракованный товар. Затем он уже приветствовал следующую группу, повторяя те же слова с идентичной интонацией.

Они прошли за арку, и Лимонника охватило чувство, будто он попал внутрь гигантского, работающего механизма. Дорожки были усыпаны блёстками. Повсюду стояли столики с едой — горы канапе, фондю, фонтаны из шампанского и ярко-розового лимонада. И люди. Много людей. Не только их школа. Были и другие лицеи, другие классы. Все смешались в один пестрый, громкий поток, который медленно, подчиняясь невидимому магнитному полю, тек к огромному шатру в центре территории. Из-за его полотнищ, подсвеченных изнутри алым светом, и вырывалась та самая давящая музыка.

— Смотри-ка, наша родная, — Митрос кивнул в сторону одного из столиков, где заботливо расставляла салфетки Знайкина, их классная руководительница. Рядом с ней, с напряжённым видом изучая программу вечера, стояла Дубовая, сопровождающая. Они казались маленькими и немного потерянными в этом буйстве искусственной радости.

— Ладно, — вздохнул Митрос, смиряясь с неизбежным. — По плану: наслаждаемся, едим, смотрим шоу. Стараемся не выделяться. Договорились?

Лимонник снова кивнул, но его глаза уже искали пути отступления. Ворота, через которые они вошли, теперь были плотно сдвинуты. Возле них, неприметные в тени, замерли две крупные фигуры в чёрном. Охранники. Они смотрели не наружу, а внутрь территории.

Сердце Лимонника сделало тихий, тревожный толчок. Правило «не выделяться» вдруг показалось не просто советом, а единственным способом выжить. Он посмотрел на своих одноклассников, которые, смеясь, тянулись к бокалам, на учителей, которые начали расслабляться, улыбаться. Они все были шестерёнками, которые только что вставили в механизм.

А механизм, издавая сладкий, ритмичный гул, только что запустился.
;
Глава 2. Потеря. 22:07–22:51
Лимонник продолжал осматривать окружающую его обстановку. Пройдя чуть дальше по красной ковровой дорожке, по которой следовало идти выпускникам и учителям, он обнаружил картонный красочный макет с белой надписью «ВЫПУСКНОЙ БАЛ 2025». И этот макет загородили женские фигуры с масками и причудливыми платьями, которые позировали для очередных эффектных фотографий в компании с несколькими выпускниками, заранее готовыми к весёлому вечеру. Лимонник отвернулся и вдруг понял, что отстал от своего класса. Он начал оглядываться вокруг, но не видел ни одного знакомого ему человека. Знакомые фигуры даже нельзя было различить и в толпе, собравшейся около сцены с красным и ярким бэкграундом.
 Лимонник бродил по территории яхт-клуба, стараясь найти хоть кого-нибудь. И уже в 22:30 он получил звонок, и было написано «Исходящий: Митрос». Он принял звонок и приложил телефон к уху.

— Алло?

— Где ты? — голос друга прорвался сквозь шум, резкий и напряжённый. — Я тебя полчаса ищу! Мы у сцены, там всё алой краской залито, не промахнёшься. Видишь огромный экран с улыбающимися роботами?

Лимонник обернулся, встал на цыпочки. Вдалеке, за головами, пульсировало малиновое зарево.

— Вроде да.

— Иди сюда. Быстро. Тут уже начинается какая-то… фигня. Знайкина нервничает, Донтер с Женейр как на иголках, а эти… ведущие ходят и всем подливают в стаканы какой-то газировки ярко-жёлтого цвета. Бесплатной. Пахнет химией.

В голосе Митроса была тревожная нота, которую Лимонник слышал редко — не сарказм, а готовность к действию.

— Я иду, — сказал Лимонник и, отключив звонок, ринулся сквозь толпу.

Идти было подобно тому, чтобы плыть против течения в мутной, шумной реке. Его задевали локтями, наступали на ноги, кто-то, громко смеясь, выплеснул на него капли липкого коктейля. Воздух становился гуще, насыщенный запахом пота, духов, жареной пищи и этой сладкой, химической газировки, о которой говорил Митрос.

И вот он увидел её. Сцену. Огромную, похожую на языческий алтарь. Занавес из алого бархата, над которым колыхались голограммы — те самые «звёзды» НЮТа, Фанерин с идеальной улыбкой, Забивайкин со Стыдливиным, корчащие неестественные гримасы. Сцена была освещена кроваво-красными прожекторами, которые отбрасывали длинные, искажённые тени на лица тех, кто толпился внизу.

Рядом со сценой, у края, Лимонник разглядел знакомую фигуру в тёмном пиджаке. Митрос стоял, скрестив руки, и смотрел не на представление, а на толпу. Его лицо было каменным. Рядом с ним, за столиком, уставленным тарелками с канапе и пирожками, сидела Знайкина. Она не ела. Она теребила край салфетки, и её взгляд беспокойно скользил по ученикам.

Лимонник, наконец, пробился к ним, запыхавшись.

— Я здесь.

Митрос лишь кивнул, его глаза сузились.

— Смотри, — он едва заметно мотнул головой в сторону стола с напитками. Туда как раз подошёл Шумофон в своём белоснежном смокинге. Он что-то бодро говорил группе выпускников, разливая им в бокалы ту самую ярко-жёлтую жидкость из огромного промо-кулера с логотипом «НЮТ. Энергия мечты!». Ребята смеялись, благодарили и жадно пили.

— Видишь Донтера и Женейр? — прошептал Митрос.

Лимонник нашёл их в толпе. Они стояли чуть поодаль, тоже с бокалами в руках. Но Женейр не пила. Она смотрела на жёлтую жидкость с лёгким недоумением, а Донтер, что-то оживлённо говоря, уже допивал свой стакан.

— Я не знаю, что это, — тихо, но чётко сказала Знайкина, не глядя на них. — Но меня не покидает чувство, что… что всё это слишком. Слишком громко. Слишком ярко. Слишком… навязчиво.

— Выпейте воды, Марья Ивановна, — сказал Митрос, подвигая к ней бутылку без газа. — И не пейте ничего из их раздач.

В этот момент с громовым треском, от которого содрогнулся воздух, на сцене погас свет, а затем вспыхнул в десять раз ярче. На экранах возникло лицо Фанерина в крупном плане.
«ВСТРЕЧАЙТЕ!» — грохнул из динамиков искажённый голос Шумофона, вернувшегося к сцене.

Музыка взорвалась новой, оглушительной волной. И Лимонник почувствовал это физически — звук ударил его в грудь, заставив сердце сжаться. Он посмотрел на Митроса. Тот сжал губы и медленно, очень медленно, покачал головой.

Часы показывали 22:51. До официального начала «незабываемого вечера» оставалось чуть больше часа. Но Лимоннику уже казалось, что он пробыл в этой яркой, шумной ловушке целую вечность.
;
Глава 3. Пирожок. 22:51–23:09
Затем Митрос посмотрел на приятеля.
— Съешь пирожок с яблоком. — предложил он.
Лимонник взглянул на тарелку, на которой осталось три румяных пирожка, покрытых белой пудрой. Он взял один, поднёс ко рту и откусил. На языке ощутил, на удивление, прияный вкус яблочного джема.
«Хм…Хоть что-то хорошее…» — подумал он, с удовольствием съедая пирожок.

Тёплое тесто, кисло-сладкая начинка — простой, честный вкус из детства, резко контрастирующий с химической сладостью, витавшей в воздухе. На мгновение ему стало чуть спокойнее, будто он нашёл тихую бухту в бушующем море искусственного веселья.

— Ну что, помогло? — спросил Митрос, наблюдая за его лицом.

— Пока да, — Лимонник смахнул крошки с пальцев. — Напоминает столовские. Только лучше.

— Цени момент, — мрачно пошутил Митрос. — Скоро, глядя на это шоу, забудешь, как вообще есть. Будешь только ртом открывать, когда тебе в него будут лить эту жёлтую бодрящую жижу.

Знайкина вздохнула, глядя на своих растерянных учеников, которые начинали поддаваться всеобщему настроению. Донтер уже смеялся громче обычного, а Женейр, хоть и не пила больше, но её плечи расслабились, и она начала следить за мельканием огней на сцене.

— Мальчики, — тихо сказала классная руководительница. — Мне что-то не по себе. Эта музыка… она какая-то…

— Агрессивная, — закончил за неё Лимонник. — Она не для танцев. Она для подавления.

Митрос кивнул, его глаза снова заблудились в толпе, выискивая аномалии. — Смотрите, Ворон. Уже затевает что-то.

Ворон, хитрый лис их класса, сновал между столиками, что-то рассказывая разным людям. Его жесты были широкими, лицо — озарённым наигранным восторгом. Он подошёл к Тольеру, что-то прошептал ему на ухо. Тот усмехнулся, его тяжёлый взгляд скользнул в сторону Лимонника и Митроса, и он медленно, как бульдозер, начал двигаться в их направлении.

— О, — пробормотал Митрос. — Надвигается гроза. Готовь свой попкорн, сейчас будет представление.

— У нас его ещё нет, — машинально ответил Лимонник, чувствуя, как привычная школьная тревога накатывает поверх общей, новой.

— Тогда пошли за ним. И за сахарной ватой. Лучше жевать, чем слушать эту… какофонию, — Митрос встал. — Марья Ивановна, вы с нами?

Знайкина колебалась, но Дубовая, сидевшая рядом, положила ей руку на плечо.

— Мы здесь посидим, мальчики. Будьте осторожны.

Они вдвоём нырнули в толпу, направляясь к ярко освещённому павильону с надписью «СЛАДКАЯ ВАТА & ПОПКОРН», откуда валил сладкий пар. Очередь уже была приличной — человек двадцать, все весёлые, громкие. Лимонник почувствовал, как его только что обретённое спокойствие начало таять. Звук здесь был ещё громче — динамики висели прямо над павильоном, и бит буквально вдалбливался в виски.
;
Глава 4. Ожидание в очереди. 23:11–23:39
23:11. Они встали в хвост очереди. Лимонник посмотрел на часы. До начала «официальной программы» — конкурса короля и королевы — оставалось ещё почти полтора часа. Но неофициальная программа — превращение в бездумную, веселящуюся массу — уже шла полным ходом.

А где-то в толпе, уверенной походкой, двигался к ним Тольер.

Очередь двигалась со скоростью спящего удава. Они простояли пять минут, продвинувшись на два шага. Время здесь, под оглушительные удары баса, текло иначе — густое, тягучее, будто тот самый яблочный джем из пирожка, но уже безвкусное и липкое.

Лимонник попытался отключиться, уставившись на спину впереди стоявшего парня в майке с принтом «НЮТ. Реальные мужчины». Но отключиться не выходило. Его слух, обострённый тревогой, выхватывал из общего гула отдельные фразы, смешки, звуки.

— ...и он такой, бросает микрофон, а они все орут! — истошно визжала девушка чуть впереди, рассказывая подруге что-то про концерт Фанерина. Её смех был резким, лающим, и повторялась одна и та же интонация, словно заевшая пластинка.

— Класс! Класс! — монотонно, в такт музыке, кивала подруга, её глаза были стеклянными от того самого жёлтого напитка. Она жевала сахарную вату, и розовые нити прилипли к её подбородку, но она, казалось, не замечала этого.

Справа, у столика с напитками, стояла парочка. Парень что-то пытался сказать девушке на ухо, но музыка поглощала слова. Он просто открывал и закрывал рот, а девушка, улыбаясь, кивала. Потом они оба замерли, уставившись в одну точку на сцене, где безуспешно пытались запустить голографическое шоу. Их руки были сплетены, но это не выглядело нежностью. Это было похоже на то, как цепляются друг за друга люди в переполненном вагоне метро — не для близости, а для равновесия.

— Видишь? — сквозь шум прошептал Митрос, не поворачивая головы. Он смотрел куда-то вбок, в сторону главной аллеи.

Лимонник последовал его взгляду.
Тольер. Он не шёл прямо на них. Он медленно патрулировал периметр площади, будто хищник, оценивающий стадо. Его взгляд скользил по лицам, останавливался на тех, кто был слишком тих, или, наоборот, слишком громок. Раз-два он ловил на себе взгляд Шумофона, и тот, продолжая улыбаться, делал едва заметный кивок. Словно давал добро. Или ставил галочку.

— Он не просто так, — сказал Лимонник, и в горле у него пересохло. — Он ищет.

— Ищет неправильно весёлых, — мрачно констатировал Митрос. — Чтобы... исправить. Сделать как все. Посмотри на его руки.

У Тольера в руках была не бутылка, а маленький диктофон. Он подносил его то к одной группе людей, то к другой, записывая их смех, крики, обрывки фраз. Потом прослушивал, и на его грубом лице появлялось что-то вроде удовлетворения. Собирал образцы «правильного» настроения.

23:25. Они наконец-то оказались в начале очереди, у самого прилавка. Работник, утомлённый подросток в ярко-зелёной футболке с тем же логотипом, механически наматывал сахарную вату на палочки. Его движения были отточенными, быстрыми, но глаза были пусты. Он не смотрел на клиентов. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, губы его шевелились, будто он повторял про себя какую-то мантру.

— Две ваты и два попкорна, — сказал Митрос, повышая голос, чтобы перекрыть грохот.
Работник кивнул, не глядя. Его пальцы, липкие от сахара, привычно засунули порцию кукурузы в аппарат для попкорна.

В этот момент с главной сцены грянула новая, особенно агрессивная композиция. Рифф искривлённой гитары пронзил воздух. Лимонник вздрогнул и невольно отвернулся. Его взгляд упал на землю, на тротуарную плитку под ногами. Кто-то пролил жёлтую газировку. Лужица была липкой и блестела под прожекторами неестественным, ядовитым светом. И прямо в эту лужу, лицом вниз, упала девушка. Та самая, с розовой ватой на подбородке. Она просто тихо сползла по телу своего парня и легла на асфальт. Её подруга, та, что визжала, сначала тупо посмотрела на неё, потом засмеялась ещё громче, решив, что это такая шутка. Но девушка не двигалась. Она лежала, и её пальцы слабо шевелились, царапая плитку.

Никто, кроме Лимонника и Митроса, этого, кажется, не заметил. Поток людей огибал тело, как воду, стекающую с камня.

— Митрос... — прошептал Лимонник, хватая друга за рукав.
Митрос видел. Его лицо осунулось. Он резко обернулся к работнику.
— Быстрее.

23:39. Работник, не проявляя ни малейшего интереса к происходящему в двух метрах от него, протянул Митросу два огромных розовых облака сахарной ваты на палочках. Запах жженого сахара ударил в нос, сладкий и тошнотворный.

— Ваша вата. Попкорн будет через минуту, — монотонно произнёс он и потянулся к следующей порции кукурузы.;
Глава 5. Время вкусностей
23:40–23:51
Позади них, пробиваясь сквозь толпу, к павильону уверенно шёл Тольер. Он уже не просто патрулировал. Он шёл целенаправленно. Прямо на них.

Лимонник сжал в руке липкую палочку. Сахарная вата вдруг показалась ему не лакомством, а символом чего-то хрупкого, ненастоящего и очень быстро тающего.

23:43.
Работник протянул Митросу сахарную вату — два пушистых розовых облака, нанизанных на хрупкие палочки. Технически Митрос заказывал одну, но парень за прилавком, даже не глядя на него, сунул обе в руки и тут же отвернулся к аппарату с попкорном. Его движения стали ещё быстрее, почти судорожными.

— Эй, — Митрос попытался привлечь внимание, но работник только дёрнул плечом, продолжая бубнить себе под нос что-то, напоминающее текст песни Фанерина. «...мы лучшие, мы круче всех, на взлёт, на взлёт...» — повторялось бесконечным циклом.

Митрос переглянулся с Лимонником. Тот всё ещё смотрел на место, где несколько минут назад упала девушка. Теперь там стояла кучка людей — они смеялись, фотографировали что-то на телефонах. Саму девушку унесли двое охранников. Унесли быстро, молча, без суеты. Как выносят мусор с банкета.

— Лимонник, держи, — Митрос сунул ему одну палочку с ватой. Лимонник взял её механически, даже не взглянув. Его взгляд был прикован к Тольеру, который уже миновал фонтан с лимонадом и приближался к очереди.

23:44.
— Ваша вата, — наконец обратил внимание работник на Лимонника, словно только что заметил его существование. Вторая порция, такая же огромная, розовая, перекочевала в свободную руку Лимонника. Пальцы сразу стали липкими.

— Попкорн через минуту, — отчеканил работник и снова замер, глядя в пустоту.

Грохот музыки усилился. На сцене начали пробовать микрофоны. Противный, режущий уши свист пронзил площадь, и несколько человек рядом схватились за головы. Но тут же засмеялись, делая вид, что это такая шутка, такое прикольное звуковое сопровождение.

— Вата... — тихо сказал Лимонник, разглядывая розовое сахарное облако. — Она как те мысли, которые у них остались. Пушистая, сладкая и тает при первом прикосновении к реальности.

— Философ, — буркнул Митрос, но в его голосе не было насмешки. — Ешь давай. Может, сахар придаст сил. Они уже близко.

Тольер стоял в очереди через пять человек от них. Он не смотрел на них в упор. Он разглядывал вату в руках у Лимонника. И улыбался.
23:46.
Попкорн. Первый стаканчик, дымящийся, маслянисто блестящий в свете прожекторов, Митрос получил почти с благодарностью. Хотя бы что-то тёплое. Хотя бы что-то, пахнущее нормально. Он сунул в рот несколько зерен — солёные, привычные, настоящие.

— Жуй, — сказал он Лимоннику. — Жуй и смотри на меня, а не на него.
Лимонник послушно откусил от ваты. Сахар мгновенно растаял на языке, оставив только привкус химии и липкую плёнку на нёбе.

В очереди перед Тольером оставалось три человека. Он не торопился. Он знал, что они никуда не денутся. Выход из павильона был только один — обратно в толпу, к сцене. А там уже его территория.

23:48.
— Ваш попкорн, — последний стаканчик лег в руку Лимоннику. Тёплый. Почти горячий. Лимонник сжал его, чувствуя, как тепло пытается пробиться сквозь холод, разлившийся внутри.

Работник, закончив с ними, не стал обслуживать следующего. Он просто отошёл вглубь павильона, сел на ящик и уставился в стену. Его плечи ритмично подёргивались в такт музыке. Он больше не существовал для этого мира.

— Уходим, — сказал Митрос, хватая Лимонника за локоть. — Быстро.
Они шагнули в сторону от прилавка, лавируя между людьми, которые уже почти не обращали на них внимания. Все смотрели на сцену, где начали запускать какие-то световые эффекты.

Но Тольер тоже шагнул.
Он вышел из очереди, даже не пытаясь сделать вид, что ему нужен попкорн. Он пошёл параллельным курсом, сокращая расстояние. Ворон, неизвестно откуда взявшийся, возник справа, его глаза блестели в свете прожекторов, а на губах играла та самая хитрая улыбка, которая обычно предвещала неприятности.

— К столику, — выдохнул Лимонник. — Там Знайкина. Там люди.

— Там Донтер и Женейр, — поправил Митрос. — И Дубовая. Там свидетели.

Они почти бежали, но старались не привлекать внимания. Вата в руках Лимонника таяла, стекала липкими каплями на стаканчик с попкорном. Он сжимал всё это в охапку, чувствуя, как сахар приклеивается к коже.

Сзади, в десяти метрах, не ускоряясь, но и не отставая, шёл Тольер. Он больше не улыбался.

На сцене, перекрывая музыку, разнёсся слащавый, усиленный динамиками голос Шумофона:
— Дорогие выпускники! До полуночи осталось пятнадцать минут! Занимайте места у шатров, готовьтесь к самому волшебному моменту этого вечера — конкурсу короля и королевы выпускного бала!

Толпа взревела. Крики восторга смешались с музыкой, создавая невыносимый, давящий на барабанные перепонки гул.

23:49.
Они добежали до столика. Знайкина подняла голову, увидела их бледные лица и сразу поняла — что-то не так.

— Мальчики? Что случилось?

Митрос только мотнул головой, оглядываясь назад.
Тольер стоял в двадцати метрах, прислонившись к фонарному столбу. Он не скрывался. Он ждал.

23:51.
— Тихо, — прошептал Митрос, ставя попкорн на стол. — Сейчас начнётся.
Но началось не то, что они ожидали.
Из-за спин, прямо к их столику, быстрым шагом подошёл Тольер. Он не стал ждать удобного момента. Он просто подошёл и, не говоря ни слова, с силой толкнул Лимонника в плечо.

Стаканчик с попкорном вылетел из рук Лимонника, упал на землю и рассыпался белыми зернами по асфальту.

— Ой, извини, — лениво, с издевкой, протянул Тольер. — Не заметил, что тут всякие... стоят.

Лимонник смотрел на рассыпанный попкорн. Тёплый, настоящий, единственный нормальный продукт за весь вечер — теперь в грязи, смешанный с конфетти и окурками.

Что-то внутри него щёлкнуло. Не треск — пока. А холодное, спокойное понимание: это война. И они уже в ней.
;
Глава 6. Схватка. 23:51–23:59
23:51.
Попкорн белыми хлопьями рассыпался по асфальту, смешиваясь с конфетти, окурками и липкими лужицами пролитой газировки. Лимонник смотрел на это несколько секунд, не в силах пошевелиться. Внутри него что-то сжалось — не страх, а горькое, тоскливое понимание: это был последний нормальный момент. Теперь только война.

— Ты чего творишь? — голос Митроса прозвучал резко, как пощёчина. Он шагнул вперёд, загораживая Лимонника. — Совсем берега потерял?

Тольер медленно перевёл на него взгляд. В глазах авторитета класса не было злости — там было что-то похуже. Скука. И лёгкое, едва заметное любопытство, как у кота, который размышляет, стоит ли играть с пойманной мышью или сразу её прикончить.

— О, Митрос, — протянул Тольер, растягивая слова. — Защитник слабых, да? А я думал, ты умнее. Дружишь с этим... — он кивнул на Лимонника, — ...тихоней. Странный выбор.

Ворон, материализовавшийся из толпы, встал рядом с Тольером. Его глаза блестели, на губах играла предвкушающая улыбка. Он явно ждал шоу.

— Ты попкорн рассыпал, — тихо сказал Лимонник, поднимая глаза. Голос его звучал ровно, без истерики. Это было страшнее, чем если бы он закричал. — Зачем?

Тольер удивлённо приподнял бровь:
— О, заговорил! А я уж думал, ты вообще разговаривать разучился, только глазами хлопаешь. — Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. — Слышь, Лимонник. Ты мне не нравишься. Ты весь вечер стоишь тут, как неродной, не пьёшь, не танцуешь, на всех смотришь, как на... — он запнулся, подбирая слово, — ...как на насекомых. Ты кто такой вообще?

23:53.
Знайкина вскочила со стула:
— Тольер! Немедленно прекрати! Я классный руководитель, я требую...

Тольер даже не повернул головы:
— Марья Ивановна, сидите тихо. Это не ваше дело.

Дубовая положила руку на плечо Знайкиной, принуждая сесть. Её лицо было напряжённым, но она понимала то, что Лимонник понял ещё час назад: здесь не работают школьные правила.

Митрос шагнул ещё ближе к Тольеру, почти вплотную:
— Слушай, ты. Если ты к нему прикоснёшься ещё раз...

— Что? — перебил Тольер, и в его голосе появились металлические нотки. — Что ты сделаешь, герой?

Он резко, без замаха, толкнул Митроса в грудь. Митрос пошатнулся, но устоял, вцепившись в край стола. Сахарная вата, которую он всё ещё держал в руке, жалобно хрустнула, рассыпаясь розовой пылью.

Лимонник дёрнулся вперёд, но Ворон ловко перехватил его, схватив за плечо. Пальцы Ворона впились в кожу, острые, цепкие.

— Стоять, тихоня, — прошипел Ворон ему в ухо. — Твоя очередь ещё будет. Сначала посмотрим, как твой дружок попляшет.

23:55.
Вокруг них начало собираться кольцо зевак. Не вмешиваться — просто смотреть. Глаза у всех были одинаковые — пустые, с лёгким налётом любопытства. Как будто это не драка назревала, а ещё один номер программы.

Донтер поднялся со своего места, но Женейр схватила его за руку:
— Не лезь, — прошептала она. — Это не наше дело.
Донтер колебался. Его лицо дёргалось. Он посмотрел на Лимонника, потом на Тольера, потом снова на Лимонника. И остался на месте.

— Вот так, — усмехнулся Тольер, заметив это. — Никто не лезет. Потому что все умные. А вы, два придурка, решили выделиться. — Он снова толкнул Митроса, сильнее. Тот на этот раз не удержался, упал на колено, рассыпая остатки ваты и попкорна.

И тогда Лимонник услышал это.

Сначала он подумал, что показалось. Но звук повторился — тихий, мокрый, чавкающий. Он шёл оттуда, где стояла толпа зевак. Лимонник повернул голову и увидел.

Тот самый парень в майке «Реальные мужчины», который стоял в очереди перед ними, теперь сидел на земле, прислонившись спиной к фонарному столбу. Его голова была запрокинута, рот открыт, а из носа тонкой струйкой текла кровь. И он улыбался. Широко, неестественно, не чувствуя, что с ним происходит.

Рядом с ним никого не было. Никто не вызывал скорую. Никто не наклонялся проверить пульс. Люди просто обходили его, как тот труп в очереди, — не замечая, или не желая замечать.

— Митрос... — прошептал Лимонник.
Но Митрос не слышал. Он поднимался с колена, сжав кулаки. В его глазах горела злость — настоящая, человеческая, последний оплот нормальности.

23:57.
И в этот момент, перекрывая гул толпы и грохот музыки, разнёсся голос из динамиков:
— ВНИМАНИЕ! ДОРОГИЕ ВЫПУСКНИКИ! ДО ПОЛУНОЧИ ОСТАЛОСЬ ТРИ МИНУТЫ! ПРИГЛАШАЕМ ВСЕХ В ШАТЁР ДЛЯ НАЧАЛА КОНКУРСА КОРОЛЯ И КОРОЛЕВЫ ВЫПУСКНОГО БАЛА!

Свет на площади мигнул, стал ещё ярче, ещё насыщеннее. Музыка на секунду стихла, и в этой внезапной тишине стало слышно, как где-то вдалеке плачет девушка — негромко, жалобно, как ребёнок.

Тольер замер. Его рука, уже занесённая для очередного толчка, опустилась. Он обернулся на сцену.

Шумофон стоял на возвышении, сияя белоснежным смокингом. Его улыбка стала ещё шире, ещё неестественнее. Он смотрел прямо на их группу. И медленно, едва заметно, покачал головой.

Тольер понял жест. Он скривился, но послушался.
— Вам повезло, — бросил он Митросу.— Шоу начинается. Но мы ещё встретимся.

Ворон нехотя отпустил плечо Лимонника, но перед тем, как уйти, наклонился к его уху:
— Ты следующий, тихоня. Я за тобой слежу. Ты какой-то... неправильный. А неправильных здесь не любят.

Он хлопнул Лимонника по щеке — не больно, но унизительно, как нашкодившего котёнка, — и они с Тольером растворились в толпе, которая уже послушно текла к шатрам.

23:59.
Лимонник стоял, глядя на пустые руки Митроса. Ваты не было. Попкорна не было. Была только липкая плёнка на пальцах и нарастающее, холодное чувство — это только начало.

Митрос выдохнул, провёл рукой по лицу, стирая пот.
— Живы, — констатировал он. — Это главное.

Знайкина подбежала к ним, дрожащая, бледная:
— Мальчики, ради бога, держитесь рядом со мной. Я... я поговорю с директором, я...

— Не поможет, Марья Ивановна, — тихо сказал Лимонник. — Здесь другие правила.

Он посмотрел на шатёр, куда втекала толпа. Алый свет бил из-под полога, и силуэты людей казались чёрными, плоскими, как бумажные фигурки в театре теней. Театре, где куклы скоро начнут умирать.

— Пошли, — сказал Митрос, беря его за плечо. — Будем смотреть шоу. И ждать.

— Чего ждать? — спросила Женейр, подошедшая с Донтером. В её глазах был страх, но и любопытство тоже.

— Полуночи, — ответил Лимонник. — Полуночи и настоящего начала.

Часы на главной башне яхт-клуба начали бить двенадцать.;
Глава 7. Конкурс и трапеза. 00:00–01:20.
00:00.
Двенадцатый удар часов ещё висел в воздухе, когда Лимонник переступил порог шатра. И сразу понял: обратного пути нет.

Внутри было жарко, душно и оглушительно громко. Алый свет заливал всё пространство, делая лица неузнаваемыми, превращая знакомые черты в маски. Огромный экран над сценой транслировал замедленную съёмку — конфетти, падающее на улыбающихся людей. Кадр сменялся кадром, и в каждом были одни и те же лица, одни и те же улыбки. Словно штамповка.

— Садитесь, садитесь, дорогие выпускники! — порхала между рядами девушка в ярко-розовом платье с бейджем «ВОЛОНТЁР НЮТ». Её улыбка была приклеена так же крепко, как и у Шумофона. — Места не пронумерованы, но для кандидатов первые ряды! Проходите!

Лимонник оглянулся на Митроса. Тот выглядел так, будто его только что окунули в кислоту — бледный, сжавшийся, но держащийся.
— Держимся вместе, — напомнил Митрос. — Ни на шаг не расходимся.

Они нашли место в четвёртом ряду, достаточно близко, чтобы видеть сцену, но достаточно далеко, чтобы не попадать в объективы камер, которые плавали над головами на длинных штативах, как механические птицы, высматривающие добычу.

00:12.
Зал постепенно заполнялся. Лимонник наблюдал, как люди рассаживаются — не хаотично, как обычно бывает на мероприятиях, а с какой-то пугающей организованностью. Кандидаты заняли первый ряд. Донтер и Женейр сели рядом, но Женейр постоянно оглядывалась, искала кого-то глазами. Ломкин и Улиткина, вторая пара, расположились слева от них, неестественно прямые, будто проглотили аршин. Ежова и Филейкин, третья пара, заняли места у прохода — Ежова нервно теребила край платья, а Филейкин смотрел в одну точку перед собой, не моргая.

В четвёртой паре, Маврикия и Линс, было что-то странное. Они сидели молча, не разговаривая друг с другом, не оглядываясь по сторонам. Просто смотрели на сцену, и на их лицах застыло выражение блаженного ожидания. Будто они уже знали, что победят. Будто им пообещали.

— Смотри, — Митрос ткнул Лимонника локтем. — Тольер.

Тольер сидел в третьем ряду, справа. Рядом с ним устроился Ворон, и они о чём-то перешёптывались, поглядывая в сторону Лимонника. Рядом с ними, отдельно, сидел Сумкин — тот самый молчаливый юноша, который никогда и ни с кем не разговаривал. Он смотрел на сцену так же пристально, как Маврикия и Линс.

— Он с ними? — тихо спросил Лимонник.

— Не похоже, — Митрос покачал головой. — Он просто... пустой. Смотри.

Сумкин действительно выглядел пустым. Не расслабленным, не задумчивым — именно пустым. Как будто внутри него выключили свет.

00:30.
Свет в шатре погас. Толпа ахнула — но не испуганно, а восторженно. Через секунду сцена вспыхнула прожекторами, и на неё под оглушительные аплодисменты выбежали Забивайкин и Стыдливин.

Они были одеты в дурацкие яркие костюмы — Забивайкин в жёлтый, Стыдливин в зелёный. На их лицах застыли одинаковые улыбки, и бегали они по сцене так синхронно, будто их дёргали за одни нитки.

— Привет, выпускники-и-и! — заорал Забивайкин в микрофон.

— Привет, глупенькие-е-е! — подхватил Стыдливин, и эта оговорка (или не оговорка?) потонула в хохоте зала.

С 00:31 по 00:35 выпускники слушали шутки от Стыдливина и Забивайкина:

— А вы знаете, почему Фанерин не ест суши?

— Почему-у?

— Потому что он уже съел всю сцену! Ха-ха-ха!

Зал взрывался смехом каждый раз после очередной шутейки. Лимонник похолодел. Это был не тот смех, которым смеются над удачной шуткой. Это был смех, которым смеются, когда надо смеяться. Кто-то в четвёртом ряду хохотал, запрокинув голову, но глаза его оставались пустыми, как у рыбы на прилавке.

— Видишь? — прошептал Митрос. — Они смеются, потому что... потому что программа велит.

— Потому что динамики велят, — поправил Лимонник, показывая на огромные колонки по бокам сцены. Из них лилась записанная «дорожка смеха» — та самая, которую накладывают в ситкомах после каждой шутки. Только здесь она звучала вживую, перекрывая даже голоса комиков.

Стыдливин споткнулся о провод и упал. Запись засмеялась громче. Забивайкин наступил на него, делая вид, что не замечает. Запись засмеялась ещё громче. Люди в зале хлопали себя по коленям, вытирали слёзы, но слёзы были настоящими — от напряжения, от боли в ушах, от духоты.

— Это не смешно, — тихо сказал Лимонник. — Совсем не смешно.

— Тише, — одёрнул его сидящий рядом парень из параллельного класса. Его лицо было мокрым от пота, глаза горели. — Прикалываешься? Это же Забивайкин! Легенда!

Парень отвернулся и снова захохотал, не глядя на сцену.

Как только наступило время 00:36, Забивайкин встал с пола и отряхнулся, глядя на лица выпускников.

— А теперь будет самое вкусное! Самые красивые! Самые умные! Самые достойные! Кандидаты на звание короля и королевы выпускного бала, на сцену!

Стыдливин развернул огромный список, и его голос, усиленный динамиками, зазвучал торжественно, как на параде:
— Первая пара: Донтер и Женейр!

Донтер встал, помог подняться Женейр. Она выглядела испуганной, но старалась улыбаться. Они поднялись на сцену под бурные аплодисменты, встали слева.

— Вторая пара: Ломкин и Улиткина!
Ломкин, высокий и нескладный, чуть не споткнулся на ступеньках. Улиткина, маленькая и круглолицая, семенила за ним, и её улыбка была такой широкой, что, казалось, сейчас треснет.

— Третья пара: Ежова и Филейкин!
Ежова, девушка с острыми чертами лица, поднималась на сцену с видом человека, идущего на эшафот. Филейкин плёлся за ней, его взгляд блуждал по потолку.

— И наконец, четвёртая пара: Маврикия и Линс!

Вот тут зал взорвался по-настоящему. Крики, свист, аплодисменты — всё это смешалось в один сплошной гул. Маврикия, высокая брюнетка с идеальной улыбкой, плыла к сцене, как лебедь. Линс, её партнёр, двигался рядом, и в его походке чувствовалась уверенность победителя.

— Они уже знают, — прошептал Митрос. — Посмотри на них. Они знают, что выиграют.

Лимонник посмотрел на остальных кандидатов. Донтер, который ещё час назад казался центром вселенной, теперь выглядел бледной тенью рядом с Маврикией и Линсом. Женейр сжимала его руку, и её пальцы дрожали.

В 00:45 началось соревнование.

— Первый конкурс! — объявил Забивайкин. — Вопросы из школьной программы! Кто больше знает — тот ближе к короне!

На экране появились вопросы. Простые, даже примитивные. «Сколько будет дважды два?», «Как звали первого космонавта?», «Какой город является столицей России?».

Кандидаты отвечали. Лимонник смотрел и не верил своим глазам.

Донтер, который всегда был твёрдым хорошистом, запинался на каждом вопросе. Его лоб покрылся испариной, он тёр виски, пытаясь вспомнить элементарные вещи.
— Дважды два... четыре? — неуверенно произнёс он, и когда зал захлопал, облегчённо выдохнул.

Женейр отвечала лучше, но тоже с заметным усилием. Казалось, каждое слово даётся ей с трудом.

А вот Маврикия и Линс щёлкали вопросы как орехи. Быстро, чётко, без запинки. Их голоса звучали синхронно, будто репетировали годами.

— Шесть, — говорила Маврикия.
— Гагарин, — говорил Линс.
— Москва, — говорили они хором.

И зал аплодировал. Аплодировал всё громче, всё исступлённее.

Затем в 00:59 начался очередной конкурс.

— Второй конкурс! — Стыдливин подпрыгивал от восторга. — Нужно набрать больше шагов! Кто больше сможет сейчас сделать больше шагов на месте сегодня вечером — тот и молодец!

Конкурс начался. Каждая пара топала по полу сцены, стараясь прилагать немалые усилия за получение звания "короля" и "королевы" бала. Лимонник у себя в мыслях даже предположил, что находится не на выпускном балу, а на поле битвы, как будто от звания "короля" и "королевы" зависит судьба всех людей, находящихся на территории "Коммодора". Однако он решил отложить мысль в  долгий ящик, посчитав её слишком абсурдной. И затем на экране появились цифры. Донтер и Женейр — 3421 шаг. Ломкин и Улиткина — 2890. Ежова и Филейкин — 3102. Маврикия и Линс — 15843.

Зал ахнул. Кто-то засвистел. Кто-то зааплодировал стоя.

— Как? — выдохнул Митрос. — Как можно было набрать пятнадцать тысяч  чем-то шагов за вечер?

— Наверняка, голоса поддельные... — тихо ответил Лимонник. — Я не верю в то, что можно за минуту пройти 15843 шага.

Он посмотрел на Маврикию. Та стояла, сияя, но её глаза... Её глаза были пусты. Абсолютно, идеально пусты. Как у Сумкина. Как у той девушки, которая упала в лужу.

И уже в 01:00 многое решилось.

— И-и-и! — Забивайкин взял паузу, барабаня палочками по микрофону. — Победители выпускного бала 2025 года, король и королева вечера... МАВРИКИЯ И ЛИНС!

Фейерверки ударили в потолок шатра. Конфетти посыпались на сцену. Маврикия и Линс подняли руки, принимая поздравления, и на их лицах не дрогнул ни один мускул. Улыбки были нарисованы, как у кукол.

Донтер и Женейр получили второе место. Донтер пытался улыбаться, но его лицо дёргалось, и, сходя со сцены, он пошатнулся, едва не упав. Женейр поддержала его, и Лимонник заметил, что её губы шевелятся — она что-то быстро, беззвучно говорила, но Донтер, кажется, не слышал.

Третье место досталось Ломкину и Улиткиной. Ломкин спустился со сцены, сел на своё место и уставился в одну точку. Улиткина что-то говорила ему, дёргала за рукав, но он не реагировал.

Четвёртое — Ежовой и Филейкину. Ежова сбежала со сцены почти бегом, вцепившись в перила, и упала на стул, тяжело дыша. Филейкин, наоборот, спускался медленно, будто во сне, и его лицо ничего не выражало.

— А теперь — банкет! — объявил Шумофон, появляясь на сцене с огромным подносом в руках. — Ешьте, пейте, веселитесь! Это ваш вечер!

И началось.

Столы ломились от еды. Пирожки, мясо, салаты, сладости, фрукты, те самые жёлтые напитки в неограниченных количествах. Люди набрасывались на угощение, как голодные звери. Жевали, глотали, не жуя, тянулись за добавкой.

Лимонник сидел неподвижно, глядя на это пиршество. Рядом Митрос медленно жевал бутерброд, не сводя глаз со сцены, где комики уже уступили место техническому персоналу.

— Ешь, — сказал он Лимоннику. — Надо есть. Мы не знаем, сколько ещё придётся здесь пробыть.

— Я не голоден.

— А ты всё равно ешь. Что-нибудь простое. Пирожок. Без начинки.


Лимонник взял пирожок с капустой, откусил. Тесто было пресным, начинка — безвкусной. Как картон. Он жевал и смотрел, как люди вокруг едят, едят, едят, не останавливаясь, не разговаривая, просто отправляя пищу в рот механическими движениями.

Ворон мелькнул у дальнего стола. В его руках было уже три пирожка, и он тянулся за четвёртым. Его глаза блестели, на губах застыла улыбка. Он выглядел счастливым. Абсолютно, бездумно счастливым.

— Митрос, — тихо сказал Лимонник. — Посмотри на Ворона.
Митрос посмотрел и долго не отводил взгляда.
— Он уже там, — наконец сказал он. — Он уже треснул. Просто ещё не упал.

01:20.
За окнами шатра (если это можно было назвать окнами) начало светать. Но свет этот был неестественным — синим, холодным, как в операционной.

На сцене засуетились люди в чёрном. Они выносили аппаратуру, проверяли микрофоны, настраивали свет. Готовилось главное событие вечера.

— Концерт, — прошептал Митрос. — Сейчас начнётся концерт.

Лимонник посмотрел на часы. 01:20.
До первого треска оставалось сорок минут.
;
Глава 8. Концерт. 01:21–01:59
01:21.
Свет в шатре погас. Полная, абсолютная темнота, в которой не было видно даже собственных рук. Толпа ахнула — на этот раз испуганно.

— Митрос, — Лимонник нащупал руку друга и сжал. Тот ответил тем же. Пальцы у Митроса были холодными, как лёд.

— Я здесь. Держись.

И тогда грянуло.

Это нельзя было назвать музыкой. Это была стена звука — плотная, физическая, ощутимая кожей. Бас бил в грудь с такой силой, что, казалось, останавливал сердце. Высокие частоты резали уши, проникали в мозг, скребли по черепу изнутри.

Вспыхнул свет. Не постепенно, а мгновенно — ослепительно-белый, ядовитый. На сцене, в клубах сухого льда, стояли трое.

Фанерин — в центре, в сверкающем серебряном костюме, с микрофоном в руке и идеальной улыбкой на лице. Справа от него, за диджейским пультом, Пластинкин — в наушниках, с безумным взглядом, его пальцы летали по кнопкам. Слева — Скрежетинский, его брат, такой же безумный, такой же быстрый.

— ВСТРЕЧАЙТЕ, ВЫПУСКНИКИ-И-И! — заорал Фанерин, и его голос, усиленный в тысячу раз, ударил по ушам. — ЭТО ВАШ ВЕЧЕР! ЭТО ВАША НОЧЬ! ЭТО ВАША ЖИЗНЬ!

Толпа взорвалась. Люди вскакивали с мест, вскидывали руки, начинали танцевать. Но танец этот был странным — дёрганым, неестественным, как у марионеток, которых резко дёргают за нитки.

01:22–01:59.
Лимонник зажал уши ладонями, но это не помогало. Звук проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости. Он был везде.

— Митрос! — крикнул он, но не услышал собственного голоса. Митрос что-то кричал в ответ, разевая рот, как рыба, но слова тонули в этом аду.

Фанерин пел. Вернее, открывал рот под фонограмму — Лимонник видел это отчётливо. Голос в динамиках звучал идеально, чисто, а губы певца не всегда попадали в такт. Но никто вокруг не замечал. Никому не было дела.

— ЭТА ПЕСНЯ ДЛЯ ВАС, МОИ ЛЮБИМЫЕ! — кричал Фанерин в паузах между куплетами. — ТАНЦУЙТЕ! НЕ ДУМАЙТЕ! ПРОСТО ТАНЦУЙТЕ!

И они танцевали.

Лимонник смотрел на знакомые лица и не узнавал их.

Донтер, который ещё час назад пытался отвечать на вопросы конкурса, теперь стоял в центре танцпола с закрытыми глазами и раскачивался в такт музыке. Его лицо было расслабленным, почти блаженным. Женейр стояла рядом, но не танцевала — она смотрела на Донтера с ужасом, и её губы шевелились: «Донтер... Донтер... очнись...». Но он не слышал.

Ломкин, третий кандидат на короля, сидел на своём месте и не двигался. Его голова была запрокинута, рот открыт, глаза открыты, но они ничего не видели. Улиткина, его партнёрша, трясла его за плечо, плакала, звала на помощь. Но никто не слышал. Никто не видел. Все танцевали.

Ежова стояла у сцены, в самой гуще. Её лицо было мокрым от слёз, она зажимала уши руками и кричала. Рядом с ней Филейкин танцевал, не замечая её крика, не видя её слёз.

— МИТРОС! — Лимонник схватил друга за грудки, притянул к себе, крича прямо в ухо. — МЫ ДОЛЖНЫ УЙТИ! ЗДЕСЬ НЕЛЬЗЯ ОСТАВАТЬСЯ!

Митрос кивнул, и они начали пробираться к выходу.

Это было как плыть против течения в реке из тел. Люди двигались хаотично, бессмысленно, сталкивались, падали, поднимались и снова танцевали. Кто-то смеялся, не переставая, и смех этот был страшнее любых криков. Кто-то плакал, но слёзы тут же высыхали на лицах от жара прожекторов.

— СМОТРИ! — Митрос дёрнул Лимонника за рукав, показывая на сцену.

Там происходило что-то странное. Пластинкин и Скрежетинский, диджеи, не просто работали — они кормились. Их лица были искажены экстазом, они вбирали в себя энергию толпы, как вампиры. Каждый раз, когда кто-то падал, они увеличивали громкость. Каждый раз, когда кто-то начинал кричать, они добавляли басов.

Фанерин продолжал петь под фанеру, но его улыбка стала шире. Гораздо шире, чем позволяют человеческие мышцы. Казалось, ещё немного — и она треснет, разорвёт лицо на части.

01:45.
Лимонник и Митрос наконец выбрались из шатра. На улице было не легче — музыка гремела из огромных уличных динамиков, расставленных по всей территории. Но хотя бы можно было дышать.

— Затычки, — выдохнул Митрос, роясь в рюкзаке. — У меня есть затычки. Я всегда беру их на всякие... мероприятия. Не думал, что пригодятся сейчас.

Он протянул Лимоннику пару маленьких берушей. Лимонник вставил их в уши, и мир сразу изменился. Звук стал глухим, далёким, почти безопасным. Можно было слышать собственные мысли.

— Спасибо, — прошептал он.

— Рано благодарить, — Митрос оглядывался по сторонам. — Нам нужно найти убежище. Какое-то место, где можно переждать этот кошмар.

Они двинулись вдоль шатра, держась в тени. Вокруг были люди — не танцующие, а просто стоящие. Некоторые сидели на земле, обхватив головы руками. Некоторые лежали. Мимо прошли двое охранников, волоча кого-то за руки — человек был без сознания, его ноги волочились по асфальту.

— Куда их? — спросил Лимонник у Митроса.

— Не знаю. И не хочу знать.

01:59.
Они нашли небольшой служебный вход сбоку от главного шатра. Дверь была приоткрыта. Внутри было темно и тихо — стены гасили звук.

— Зайдём? — спросил Лимонник.

— А есть выбор?

Они шагнули внутрь. Это было подсобное помещение — ящики, стулья, старые декорации. И запах. Странный, сладковатый, тошнотворный запах.

— Что это? — Митрос поморщился.

Лимонник посветил телефоном. В углу, за грудой ящиков, что-то лежало. Что-то большое, тёмное, бесформенное.

Он подошёл ближе и пожалел об этом.

Это был человек. Молодой парень, может быть, выпускник. Его глаза были открыты, широко, неестественно. Из уголка рта текла тонкая струйка крови. И улыбка. На его лице застыла та же улыбка, что у Фанерина, у Маврикии, у всех этих кукол.

— Митрос, — голос Лимонника дрогнул. — Митрос, он...

— Я вижу, — Митрос стоял рядом, белый как мел. — Это первый. Первый, кого мы нашли. Но не последний.

Где-то далеко, в главном шатре, часы пробили два.
;
Глава 9. Первый треск. 02:00–02:11
02:00.
Тишина в подсобке была обманчивой. Сквозь стены всё равно пробивались ритмичные удары басов, от которых вибрировал пол. Лимонник смотрел на мёртвого парня и не мог отвести взгляд.

— Нам нужно вернуться, — голос Митроса прозвучал глухо из-за затычек. — Мы должны видеть, что происходит. И пытаться понять.

— Я не хочу пытаться понять, — прошептал Лимонник. — Мне и так все понятно!

Однако Митрос потянул его за рукав рубашки, и они вышли из подсобки, и звуковая стена обрушилась на них с новой силой. Даже сквозь затычки музыка давила, вбивала в голову свои примитивные ритмы. Они обошли шатёр сбоку и вышли к главной площади перед сценой.

И увидели Ворона.

Он стоял почти вплотную к сцене, в самой гуще танцующих. Его лицо было залито потом, глаза горели безумным огнём, руки сжимали сразу несколько пирожков — он откусывал от одного, затем от другого, затем от третьего, не прожёвывая, просто заталкивая еду в рот механическими движениями.

— Девятый, — одними губами произнёс Митрос, считая. — Он съел уже девять пирожков...

Вокруг Ворона образовалось пустое пространство. Люди, танцующие рядом, начали отшатываться, хотя, казалось бы, в этом аду уже ничему не стоило удивляться. Ворон раскачивался в такт музыке, его голова дёргалась, руки взлетали вверх, и вдруг...

02:02.
Он замер.

Не остановился, не споткнулся — именно замер. Как будто кто-то выключил рубильник. Пирожки выпали из рук, покатились по асфальту. Тело Ворона стояло неподвижно, только голова медленно, очень медленно поворачивалась из стороны в сторону, будто он пытался поймать ускользающую мысль.

А потом Лимонник услышал это.

Даже сквозь затычки. Даже сквозь грохот музыки. Треск.

Сухой, отчётливый, как звук ломающейся ветки. Как трещина на стекле, которая вдруг побежала, разветвляясь на тысячи мелких линий.

Ворон схватился за голову. Его рот открылся в беззвучном крике. Глаза широко распахнулись — и в них, на одно мгновение, мелькнуло нечто человеческое. Осознание. Ужас. Понимание того, что происходит.

А потом глаза погасли.

Ворон рухнул на асфальт, как сломанная кукла. Его тело ударилось о землю с глухим, тошнотворным звуком. Из носа и ушей тонкими струйками потекла кровь.

Никто не остановился. Никто не подошёл. Танцующие просто перешагивали через него, продолжая дёргаться в такт музыке, как будто мёртвое тело было всего лишь ещё одним элементом декора.

02:03.
— Митрос! — Лимонник схватил друга за руку, дёрнул, показывая на упавшего. — МИТРОС!

Митрос уже смотрел. Его лицо стало серым, как пепел. Он не мог говорить — только смотрел на тело Ворона, вокруг которого уже начала растекаться тёмная лужа.

— Это... это... — заикаясь, выдавил он.

— Это первый, — перебил Лимонник. — Ты говорил, не последний. Но этот — первый умер на наших глазах.

02:05.
Они стояли, вжавшись в стену шатра, стараясь не привлекать внимания. Вокруг бушевало безумие. Фанерин на сцене заканчивал очередную песню, его голос, идеальный и безжизненный, разносился над площадью:

— ...мы лучшие, мы вечные, мы дети этой ночи...

И толпа подхватывала, орала слова, не попадая в ритм, не понимая смысла.

— Смотри, — Митрос показал на сцену. — Смотри на него внимательно.

Лимонник всмотрелся в лицо Фанерина. И вдруг узнал.

«Реальные мужчины». Сериал, который шёл по НЮТу (Новому Юному Телевидению) несколько лет назад. Про качков, которые грабили банки, а потом оказывалось, что они спасают мир от террористов. Чушь собачья, дешёвая, примитивная, но по НЮТу этот сериал крутили ежедневно. И главную роль там играл...

— Фанерин, — прошептал Лимонник. — Он играл в «Реальных мужчинах». Был актёром.

— Вот именно "был" — кивнул Митрос.

02:08.
На площади начали падать. Сначала поодиночке — кто-то валился на колени, кто-то оседал на асфальт, кто-то просто ложился и затихал. Танцующие перешагивали через них, не замечая, не желая замечать.

Охранники в чёрном появлялись из ниоткуда, подхватывали тела и уносили в темноту. Быстро, профессионально, молча. Как конвейер.

— Они знают, — выдохнул Лимонник. — Они всё знают. Это не случайность. Это...

Он не договорил. Потому что в этот момент на площади появился Тольер.

Он шёл сквозь толпу, расталкивая танцующих, и его лицо было перекошено яростью. Он искал кого-то. И Лимонник вдруг понял, кого именно.

— Бежим, — дёрнул он Митроса. — Бежим, быстро!

02:11.
Они нырнули в проход между шатром и служебными постройками. Сердца колотились как бешеные. Лимонник прислонился к стене, пытаясь отдышаться, и вдруг почувствовал странную слабость.

Не ту, что бывает после бега. Другую. Глубокую, разливающуюся по телу, как тяжёлый, вязкий сироп. Веки наливались свинцом. Мысли путались, расползались, как тающая вата.

— Митрос... — голос его прозвучал тихо, беспомощно. — Митрос, я... я что-то чувствую...

Он начал оседать по стене, и Митрос едва успел подхватить его.

— Лимонник! Лимонник, не смей! Держись!

Но силы уходили с каждой секундой. Глаза закрывались, и в последнем проблеске сознания Лимонник увидел, как над ними, на фоне освещённого прожекторами неба, проплывает огромный рекламный дирижабль с логотипом «НЮТ» и надписью: «Твой лучший выпускной!».

А потом была темнота.

Глава 10. Лимонная усталость. 02:12–02:20
02:12.
Лимонник плыл.
Это было единственное слово, которым можно было описать его состояние. Он плыл в тёплой, вязкой темноте, которая обволакивала сознание, проникала в каждую клетку тела, делала мысли тягучими и бесформенными. Где-то далеко, сквозь толщу этой темноты, пробивался голос Митроса:

— ...Лимонник! Слышишь меня?! Открой глаза! Не смей отключаться!

Он чувствовал, как его тащат. Чьи-то руки вцепились в него, волокут куда-то. Ноги не слушались, подкашивались, стучали каблуками по асфальту. Где-то рядом гремела музыка, но теперь она казалась не громкой, а далёкой, почти приятной. Убаюкивающей.

«Это ловушка.» — подумал он где-то в глубине ещё работающего сознания. — «Не слушай. Не поддавайся. Это смерть.»

— Не смей закрывать глаза! — голос Митроса прорвался сквозь вату. — Смотри на меня! Смотри в глаза!

Лимонник заставил себя разлепить веки. Лицо Митроса плыло перед ним, раздваивалось, теряло чёткость. Друг что-то кричал, но слова не складывались в предложения. Только интонация — отчаянная, испуганная, злая.

— ...рядом со сценой стоял... слишком долго... зараза эта музыка... надо в шатёр, там тише...

Шатёр. Да, в шатре тише. Там можно отдохнуть. Там можно закрыть глаза и...

— НЕТ! — Митрос тряхнул его так, что зубы клацнули. — Не засыпай! Идём! Идём, я сказал!

02:15.
Они ввалились в боковой вход шатра. Здесь действительно было тише — стены приглушали звук, хотя басы всё равно вибрировали в груди. Внутри было почти пусто. Все, кто мог танцевать, были на площади перед сценой. В шатре остались только те, кто уже не мог — несколько человек сидели, уронив головы на столы, кто-то лежал на скамьях, кто-то просто сидел на полу, раскачиваясь.

— Сюда, — Митрос подтащил Лимонника к стулу у дальней стены, подальше от динамиков. — Садись.

Лимонник рухнул на стул, как мешок с картошкой. Голова запрокинулась, руки безвольно повисли. Он снова начал проваливаться, и Митрос, ругнувшись, схватил его за подбородок, заставляя смотреть на себя.

— Слушай меня внимательно, — чётко, разделяя слова, проговорил он. — Ты. Не. Имеешь. Права. Отключаться. Ты понял?

Лимонник с трудом сфокусировал взгляд. Митрос был бледен до синевы, на лбу выступила испарина, руки дрожали. Но в глазах горела такая злость, такая сила, что Лимонник невольно подчинился.

— Понял, — прошептали его губы. Голос не слушался.
— Молодец. Сиди и смотри на меня. Я сейчас.

02:17.
Митрос огляделся. В шатре было несколько столов с остатками еды — никто уже не ел, все были либо в отключке, либо снаружи, в аду. Он подбежал к ближайшему столу, схватил бутылку с водой, чистую салфетку. Вернулся к Лимоннику, намочил салфетку и приложил ему ко лбу и затылку.

— Холодно... — выдохнул Лимонник.
— Значит, работает. Пей.

Он поднёс бутылку к губам друга. Лимонник сделал несколько глотков, поперхнулся, закашлялся. Но в глазах появилась искра жизни.

— Что со мной? — спросил он, с трудом ворочая языком.
— Лимонная усталость, — криво усмехнулся Митрос. — Я так это назвал. Ты слишком долго был рядом со сценой. Слишком долго слушал эту... гадость. Ты не танцевал, не ел много этих пирожков, не пил их жёлтую отраву. Ты сопротивлялся. А за сопротивление — наказывают.

02:19.
Лимонник снова начал заваливаться, и Митрос влепил ему лёгкую пощёчину.
— Не спать! Давай, разговаривай со мной. Говори что угодно. Как тебя зовут?
— Лимонник.
— Сколько тебе лет?
— Семнадцать.
— Где мы?
— В аду.

Митрос хмыкнул. Это было похоже на смех, но в нём не было веселья.

— Верно. В аду под названием «Коммодор». И мы отсюда выберемся, понял? Мы выберемся, и я напишу книгу про этот вечер. Самую страшную книгу в мире.

Лимонник попытался улыбнуться. Получилось криво, но это была попытка.

— Я напишу её за тебя, — прошептал он. — Я же люблю писать.
— Договорились. Только для начала надо выжить. Так что не отключайся.

02:20.
Митрос придвинул второй стул и сел напротив, лицом к лицу, колено к колену. Так они и сидели — два мальчика в пустом шатре, среди спящих (или мёртвых?) тел, под глухой гул музыки, которая не прекращалась ни на секунду.

Лимонник держался. Глаза его были открыты, он смотрел на Митроса и старался не моргать, потому что каждое моргание было маленькой смертью.

— Расскажи что-нибудь, — попросил он.
— Что рассказать?
— Всё. Что угодно. Чтобы не заснуть.

Митрос задумался на секунду, потом начал говорить:

— Знаешь, когда я был маленький, я боялся темноты. Не просто боялся — панически. Мне казалось, что в темноте живут монстры. И знаешь, что сказал мне отец? Он сказал: «Митрос, монстры существуют. Но они живут не в темноте. Они живут в свете. В слишком ярком свете. Потому что в темноте хотя бы видно звёзды». Я тогда не понял. А сейчас — понимаю.

Лимонник кивнул. Он тоже понимал.

Снаружи, в двух шагах от них, начиналось то, что позже назовут «ночью треснувших». Но пока они просто сидели и держались друг за друга, как за последний островок реальности в океане безумия.
;
Глава 11. Лечение и треснутые. 02:21–03:00
02:21.
Лимонник сидел, вцепившись в края стула, и старался не закрывать глаза. Митрос следил за ним, как ястреб, готовый в любой момент снова хлестнуть по щекам или плеснуть водой. Вокруг было тихо — настолько тихо, насколько это вообще возможно в двух шагах от музыкального ада.

— Держишься? — спросил Митрос.
— Держусь, — выдохнул Лимонник. Голос звучал слабо, но хотя бы появился.

В этот момент входная завеса шатра колыхнулась, и внутрь вошли двое. Лимонник поднял глаза и узнал Донтера и Женейр.

Они выглядели ужасно. Донтер — бледный, с мокрым от пота лицом, с трясущимися руками — всё ещё пытался держать спину прямо, но каждое движение давалось ему с видимым трудом. Женейр, хоть и испуганная, держалась лучше — она поддерживала Донтера под руку, и её глаза лихорадочно обшаривали шатёр в поисках безопасного места.

— Лимонник? — Женейр первой заметила их. — Митрос? Вы живы?

— Пока да, — Митрос встал, загораживая друга. — А вы как?

— Мы... не знаем, — Женейр подвела Донтера к соседнему столу и усадила. Тот рухнул на скамью и уронил голову на руки. — Донтер танцевал там, у сцены, а потом вдруг начал... я не знаю... таять? Глаза стали пустые, он перестал отвечать... Я еле вытащила его оттуда.

Митрос и Лимонник переглянулись. Та же история. То же состояние.

— Садись, — Митрос подвинул Женейр стул. — Отдыхай. И не выходи больше туда.

— А вы? — Женейр посмотрела на Лимонника. — Ты выглядишь... тоже не очень.

— Лимонная усталость, — криво усмехнулся тот. — Митрос так назвал. Сопротивление системе наказывается.


02:22.
Женейр вдруг встала.
— Нам нужна помощь. Врач. Или хотя бы кто-то из взрослых. Знайкина где-то здесь, она должна...

— Нет! — Митрос перехватил её за руку. — Не выходи. Там опасно.

— Но Донтеру плохо! — в голосе Женейр зазвенели слёзы. — Ему очень плохо, я вижу! Ему нужна помощь!

— Женейр, послушай...

Но она уже вырвалась и выбежала из шатра.


02:23.
Митрос рванул за ней, но на пороге замер. Лимонник, собрав остатки сил, поднялся и подошёл к нему.

То, что они увидели снаружи, заставило их забыть о собственной слабости.

Женейр лежала на асфальте в десяти метрах от входа. Она не шевелилась. Над ней, как стервятники, уже склонялись двое охранников в чёрном. Рядом, всего в нескольких шагах, продолжали танцевать люди — они даже не оборачивались.

— НЕТ! — дикий, нечеловеческий крик раздался за их спинами.

Донтер, который, казалось, едва держался на ногах, вылетел из шатра с такой скоростью, будто и не было никакой усталости. Он отшвырнул одного охранника, ударил второго, упал на колени рядом с Женейр, схватил её за плечи, прижал к себе.

— Женейр! Женейр, очнись! Не смей! Не смей, слышишь?!

Охранники переглянулись. Один достал рацию, что-то быстро сказал. Потом они просто развернулись и ушли. Как будто Донтер и Женейр перестали их интересовать.


02:24–02:28.
Лимонник и Митрос выбежали к ним. Митрос опустился рядом с Женейр, приложил пальцы к шее.
— Пульс есть. Слабый, но есть. Она просто отключилась. Слишком близко к сцене, слишком громко.

— Сделай что-нибудь! — Донтер тряс её, не в силах остановиться. — Сделай что-нибудь, прошу!

— Помоги занести её в шатёр, — Митрос уже взял Женейр за ноги. — Лимонник, открой дверь шире.

Вдвоём они втащили Женейр внутрь, уложили на скамью. Донтер сел рядом, держа её за руку, не сводя с неё глаз. Его лицо было мокрым от слёз, но слёзы эти были тихими, беззвучными.

Митрос бросился к своему рюкзаку, который оставил у стены. Запустил руку внутрь, пошарил и вытащил маленькую коробочку.
— Затычки, — объяснил он, показывая Лимоннику. — У меня их несколько пар. И ещё... — он вынул пузырёк, — нашатырный спирт. Всегда ношу с собой. Мама научила. Говорила, в любой непонятной ситуации — нюхать нашатырь.

Он открыл пузырёк, поднёс к носу Лимонника. Тот дёрнулся, закашлялся — резкий запах прочистил мозги лучше любого кофе.
— А теперь ей, — Лимонник кивнул на Женейр.

Митрос осторожно поднёс пузырёк к её лицу. Женейр дёрнулась, сморщилась, открыла глаза.

— Женейр! — Донтер чуть не задушил её в объятиях. — Ты жива! Ты жива, слава богу!

— Что... что случилось? — прошептала она, озираясь. — Я вышла и... музыка ударила... и всё...

— Ты потеряла сознание, — Митрос убрал нашатырь и протянул ей затычку. — Надень это. В уши. И не снимай, что бы ни случилось.

02:29–02:35.
— Нам нужно вернуться, — вдруг сказал Донтер, вставая.
— Куда? — не понял Митрос.
— Туда. — Донтер показал на выход. — Там наши. Там все. Нельзя их бросать.

— Там смерть, — тихо сказал Лимонник. — Ты видел, что стало с Вороном. Ты видел, что стало с ней, — он кивнул на Женейр. — Если ты выйдешь, ты не вернёшься.

— Я должен попытаться, — Донтер уже шёл к выходу. — Я не могу сидеть здесь, пока они... пока они там.

— Дурак, — Митрос встал у него на пути. — Ты просто станешь ещё одним трупом. Чем это поможет?

— Пусти.

Они смотрели друг на друга — Митрос, сжимающий в руке затычки, и Донтер, в глазах которого горело отчаяние и решимость.
— Ладно, — Митрос протянул ему пару берушей. — Надень. И не смей снимать, что бы ни случилось. И вернись. Слышишь? Вернись живым.

Донтер кивнул, на ходу вставляя затычки, и выбежал наружу.

02:36–02:42.
Они ждали. Минуты тянулись бесконечно. Женейр пришла в себя, села, опираясь на стену. Лимонник сидел рядом, всё ещё борясь с дремотой. Митрос стоял у входа, вглядываясь в темноту.

— Идут, — сказал он наконец.

Донтер появился из темноты, таща на себе чью-то фигуру. Женейр вскрикнула и рванула к нему, но Лимонник удержал её:
— Сиди. Он сам дойдёт.

Донтер ввалился в шатёр, бережно опуская ношу на скамью. Это была девушка — Лимонник узнал её. Катя? Нет, другая. Та самая, которая стояла в очереди за попкорном и странно смеялась.

— Я нашёл её у сцены, — выдохнул Донтер, вытирая пот. — Она лежала, и все просто перешагивали. Я еле дотащил.

— Жива? — Митрос склонился над ней.
— Дышит. Но без сознания.

Митрос достал нашатырь, поднёс к её носу. Девушка дёрнулась, застонала, но глаза не открыла.
— Надо подождать. Организм сам решает, когда проснуться.

— А может, не проснётся, — тихо сказал Лимонник.
Все посмотрели на него.
— Может, это уже навсегда. Может, треснувшие не восстанавливаются.

02:43–02:46.
В этот момент снаружи раздался громкий всплеск. Такой, будто что-то тяжёлое упало в воду.

— Что это? — Женейр вскочила, забыв о слабости.
— Не знаю, — Митрос шагнул к выходу, осторожно выглянул.

То, что он увидел, заставило его отшатнуться.

— Там... — голос его сел. — Там Маврикия. Она упала в бассейн. И не встаёт.

— Как упала? — Лимонник подошёл к нему, выглянул наружу.

Бассейн находился в двадцати метрах от шатра, подсвеченный снизу синим светом. Вода в нём была тёмной, почти чёрной. И в этой воде неподвижно плавало тело — белое платье Маврикии расплылось вокруг неё, как подвенечная фата.

— Королева бала, — прошептал Митрос. — Первое место. И первая смерть среди победителей.

Линс, её партнёр, стоял на краю бассейна и смотрел на неё. Он не кричал, не звал на помощь. Он просто стоял и смотрел. А потом, медленно, как во сне, развернулся и побрёл прочь, в темноту.

— Линс! — крикнул Донтер. — Линс, стой! Куда ты?!

Но Линс не обернулся. Он шёл прямо к сцене, прямо в самое пекло, прямо в объятия музыки, которая уже убила его королеву.

— Он не слышит, — сказал Лимонник. — Или слышит только её. Музыку.

02:46–02:52.
— Нам надо что-то делать, — Женейр вцепилась в руку Донтера. — Мы не можем просто сидеть и смотреть, как они все...

— А что мы можем? — горько усмехнулся Митрос. — У нас есть четыре пары затычек, бутылка воды и пузырёк нашатыря. Это наше оружие против армии идиотов, которые сами лезут в мясорубку.

— Митрос прав, — тихо сказал Лимонник. — Мы можем только выживать. И, может быть, спасти тех, кто ещё не окончательно... того.

Он не договорил, потому что снаружи снова что-то произошло. Толпа у сцены вдруг качнулась, раздались крики — не радостные, а испуганные.

— Опять, — выдохнул Донтер. — Опять кто-то упал.

И действительно, сквозь толпу пробивались двое охранников, волоча за руки безвольные тела. Лимонник вгляделся и узнал.

Линс и Давалкин. Два кандидата на короля. Один — победитель, только что потерявший королеву. Другой — тот, кто даже не смог участвовать в конкурсе. Они лежали рядом, их лица были обращены к небу, и на них застыли одинаковые улыбки.

— Они у сцены стояли, — прошептал Митрос. — Слишком долго. Слишком близко.


02:51–02:53.
— Где Ежова? — вдруг спросила Женейр. — Я не видела её с самого конкурса.

Они переглянулись. Никто не знал.

А потом входная завеса колыхнулась, и в шатёр вползла Ежова.

Она не шла — она ползла на четвереньках, волоча за собой ноги. Её лицо было залито слезами и чем-то тёмным, похожим на кровь из носа. Она смотрела прямо перед собой невидящими глазами и шевелила губами, беззвучно повторяя одно и то же слово.

— Ежова! — Женейр бросилась к ней, попыталась поднять. — Что с тобой? Что случилось?

Ежова подняла на неё глаза. В них, в последний раз, мелькнуло что-то человеческое — узнавание, страх, мольба.

— Я... я искала Линса... — прошептала она. — А там... там музыка... она внутри... она...

Она схватилась за голову. Лимонник услышал это — тот же сухой треск, что и у Ворона. Только тише, приглушённее.

— Нет! — Митрос бросился к ней с нашатырём, но было поздно.

Ежова выгнулась, застыла, а потом обмякла прямо на руках у Женейр. Глаза её остались открытыми, но в них больше не было ничего. Только отражение огней сцены.

— Нет, нет, нет... — Женейр прижимала её к себе, качала, как ребёнка. — Не надо, пожалуйста, не надо...

— Женейр, — Донтер осторожно оторвал её от тела. — Женейр, она уже... она не с нами.

Женейр разрыдалась, уткнувшись ему в плечо. Донтер гладил её по голове, и его лицо было серым, как у мертвеца.

Лимонник смотрел на тело Ежовой и вспоминал, как она стояла на сцене во время конкурса — испуганная, живая, настоящая. Она пыталась сопротивляться. Она искала Линса, хотела помочь. И это её убило.

— Была близка, — тихо сказал он. — Ближе всех к спасению. И не успела.

02:53–03:00.
Снаружи музыка вдруг изменилась. Фанерин затянул медленную, тягучую песню, и басы стали глубже, тяжелее. Они давили на грудную клетку, на череп, на каждую клетку тела.

— Что он делает? — прошептал Митрос.
— Убивает, — ответил Лимонник. — Медленно и с музыкой.

В этот момент снаружи раздался крик. Один-единственный, короткий, страшный. И сразу же — грохот, будто что-то тяжёлое рухнуло с высоты.

— Ломкин, — выдохнул Донтер, выглянув наружу. — Он стоял прямо у сцены. Ближе всех. И... его голова...

Он не договорил, отвернулся, и его вырвало прямо на пол.

Лимонник заставил себя выглянуть. Он увидел тело Ломкина, распростёртое на асфальте. Голова его была повёрнута под неестественным углом, и вокруг неё растекалась тёмная лужа.

— Душевный треск, — прошептал он, вспоминая ваш план. — Так это называется.

А в двадцати метрах от них, у служебного входа, стояли двое. Забивайкин и Стыдливин. Комики, которые ещё недавно бегали по сцене с дурацкими шутками. Теперь они стояли неподвижно, наблюдая за происходящим. На их лицах не было ужаса. Не было даже удивления. Было только спокойное, деловое удовлетворение.

Стыдливин достал из кармана затычки и не спеша вставил в уши. Забивайкин последовал его примеру. Потом они переглянулись, и Стыдливин показал куда-то в сторону сцены. Забивайкин кивнул.

— Они знают, — выдохнул Лимонник. — Они всё знают. Они — часть этого.

Забивайкин и Стыдливин, не торопясь, двинулись к сцене, перешагивая через тела. Улиткина лежала у них под ногами — она упала последней, не добежав до безопасности каких-то десяти метров. Филейкин валялся рядом, уткнувшись лицом в асфальт. Комики даже не взглянули на них.

Они подошли к сцене, встали за кулисами и принялись наблюдать, как толпа постепенно редеет, как люди падают один за другим, как охранники собирают урожай.

— Они смотрят, — прошептал Митрос. — Как будто это шоу. Как будто это не люди, а... декорации.

— Для них так и есть, — ответил Лимонник. — Для них это просто работа. А мы — просто... треснутые.

Где-то далеко, на сцене, Фанерин допевал свою медленную песню. Голос его, идеальный и бездушный, плыл над площадью, над телами, над бассейном с мёртвой королевой.

Наступало утро. Самое длинное утро в их жизни.
;
Глава 12. Секрет. 03:01–04:00
03:01.
В шатре повисла тяжёлая, звенящая тишина. Снаружи музыка всё ещё гремела, но здесь, за стенами, она казалась далёкой, почти нереальной. Лимонник смотрел на тела — Ежова, прикрытая чьей-то курткой; незнакомая девушка, которую притащил Донтер, так и не пришедшая в сознание; и ещё несколько человек, которых они даже не знали по имени.

— Сколько их? — тихо спросила Женейр, не поднимая головы с плеча Донтера.
— Не считал, — ответил Митрос. — И не хочу.

Лимонник вдруг встал. Ноги дрожали, но держали. Лимонная усталость отступала — или просто страх оказался сильнее.

— Я должен выйти.
— Куда? — Митрос мгновенно оказался рядом. — Ты с ума сошёл? Там...
— Там правда, — перебил Лимонник. — Там то, что они пытаются скрыть. Я чувствую.

Он посмотрел на Митроса, и в его глазах была такая решимость, что друг не стал спорить.
— Ладно. Идём вместе. Но если начнёшь отключаться — сразу назад.

— Идём.

03:05.
Они выскользнули из шатра через боковой выход. Площадь перед сценой теперь напоминала поле боя после сражения. Тела лежали везде — у сцены, у столиков, у бассейна. Охранники в чёрном сновали между ними, собирая мёртвых и унося куда-то в темноту. На живых они не обращали внимания — или просто не замечали их за ненадобностью.

Фанерин на сцене всё ещё пел, его голос лился из динамиков, ровный, бездушный, бесконечный. Пластинкин и Скрежетинский за пультом выглядели так, будто подпитывались от этой музыки — их лица светились экстазом, пальцы летали по кнопкам.

— Туда, — Лимонник показал в сторону, противоположную сцене, туда, где за рядом служебных построек начиналась темнота.

Они двинулись вдоль стены, стараясь держаться в тени. Территория яхт-клуба была огромной — помимо главного шатра здесь были гостевые домики, причалы, технические сооружения. И в одном из таких сооружений, почти у самой ограды, Лимонник заметил нечто странное.

03:12.
Лестница.

Она уходила вниз, под землю, и была освечена тусклым красным светом. Над входом висела табличка с чёткими, казёнными буквами:

«ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН».

— Сюда, — прошептал Лимонник.
— Ты уверен? — Митрос колебался. — Это же явно служебное помещение. Там могут быть охранники, камеры...
— Там секрет, — перебил Лимонник. — Я знаю. Чувствую.

Он шагнул на первую ступеньку. Митрос выдохнул и пошёл за ним.

03:15.
Лестница была длинной. Очень длинной. Ступени уходили глубоко под землю, и с каждым шагом воздух становился холоднее, тяжелее. Пахло сыростью, плесенью и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным, знакомым.

— Чем это пахнет? — Митрос зажал нос.
— Не знаю, — Лимонник тоже чувствовал этот запах. — Но мне он не нравится.

Они дошли до конца лестницы и оказались перед тяжёлой металлической дверью. На двери — ещё одна табличка: «АРХИВ. ВХОД ТОЛЬКО ПО СПЕЦПРОПУСКАМ».

Лимонник толкнул дверь. Она поддалась с противным, долгим скрипом.

03:18.
То, что они увидели внутри, заставило их замереть на пороге.

Это было огромное помещение — подземный зал, уходящий в темноту. Вдоль стен тянулись стеллажи, заставленные коробками, папками, какими-то ящиками. Но не это было страшным.

Страшным было то, что лежало в центре зала.

Гора.

Гора человеческих скелетов. Десятки, сотни скелетов, сваленных друг на друга, как мусор. Черепа смотрели пустыми глазницами в потолок, рёбра торчали, как сухие ветки, кости рук и ног переплетались в страшном, безнадёжном объятии.

— Боже... — выдохнул Митрос и отшатнулся, ударившись спиной о дверной косяк. — Боже мой...

Лимонник не мог пошевелиться. Он смотрел на эту гору и пытался осознать, что видит. Это были не просто скелеты. На некоторых ещё сохранились остатки одежды — знакомые наряды, выпускные платья, пиджаки, галстуки-бабочки.

— Это... это выпускники, — прошептал он. — Прошлые выпускники. Те, кто не смог уйти.

03:25.
Они медленно, будто во сне, подошли ближе. Вокруг горы скелетов валялись вещи — сотовые телефоны старых моделей, ключи, бейджи с именами, именами, которых они никогда не узнают. Лимонник нагнулся и поднял один бейдж. Пластик пожелтел, фотография выцвела, но надпись ещё можно было разобрать:

«Елена Соколова. Выпуск 2019»

— 2019, — прочитал Митрос. — Шесть лет назад.

Он поднял другой бейдж:

«Алексей Морозов. Выпуск 2020»

— 2020, — Лимонник поднял третий, четвёртый, пятый. — 2021, 2022, 2023...

Они переглянулись. В глазах у обоих был один и тот же вопрос.

— Сколько лет это длится?

— Шумофон говорил про пятнадцать лет, — вспомнил Лимонник. — Когда мы только зашли. Он сказал:

 «Пятнадцатый выпускной НЮТ».

— Пятнадцать лет, — повторил Митрос, глядя на гору костей. — Пятнадцать выпусков. И все они здесь.


03:35.
Они бродили по подземелью, рассматривая страшный архив. Здесь были не только скелеты. Вдоль стен стояли стеллажи с папками. Лимонник открыл одну — и увидел документы. Списки фамилий. Даты рождения. Школы. И даты смерти. Все совпадали — 27 июня каждого года.

— Это не просто убийства, — сказал он, листая папку. — Это система. Каждый год они собирают выпускников, проводят этот... праздник, и те, кто не подходит, кто не становится частью толпы...

— Умирают, — закончил Митрос. — А те, кто подходят? Кто становятся как Ворон, как Маврикия, как все эти зомби?

— Может, их забирают куда-то. Может, они становятся частью НЮТ. Работниками. Звёздами. Комиками.

Лимонник вспомнил пустые глаза Забивайкина, его мёртвую улыбку. Вспомнил, как они спокойно наблюдали за смертями, как вставили затычки и пошли к сцене.

— Они все такие, — прошептал он. — Все, кто работает на НЮТ. Они прошли через это. Они треснули, но не умерли. Стали... пустыми. И теперь делают то же самое с другими.


03:48.
— Нам надо возвращаться, — Митрос схватил Лимонника за руку. — Надо рассказать остальным. Они должны знать.

— Знать что? — горько усмехнулся Лимонник. — Что мы в ловушке, из которой пятнадцать лет никто не выбирался? Что наши шансы — ноль?
— Что у нас есть шанс, если мы будем вместе, — твёрдо сказал Митрос. — Те, кто здесь лежат, были одни. Каждый сам за себя. А нас — несколько. И мы знаем правду. Это уже больше, чем было у них.

Лимонник посмотрел на гору костей. В свете тусклых ламп они казались почти белыми, чистыми. Словно не люди здесь умирали, а просто сбросили старую, ненужную одежду.

— Они были такими же, как мы, — тихо сказал он. — Тоже хотели жить, тоже боялись, тоже надеялись. А теперь...

— Теперь мы будем надеяться за них, — Митрос развернул его к выходу. — Идём. У нас мало времени.


03:55.
Они поднялись по лестнице, щурясь от непривычного света. Наверху ничего не изменилось — музыка всё так же гремела, охранники всё так же таскали тела, Фанерин всё так же пел свои бездушные песни.

Но сами они изменились. Теперь они знали, что этот ад не случаен, что он длится годами и что выбраться из него почти невозможно.

— Что будем делать? — спросил Митрос.
— Сначала — вернёмся в шатёр, — ответил Лимонник. — Расскажем Донтеру и Женейр. А потом... потом будем думать.

Они двинулись обратно, стараясь не смотреть на тела, которые теперь казались им не просто мёртвыми людьми, а частью огромной, страшной статистики.


04:00.
В шатре их ждали. Донтер сидел, обняв Женейр, которая всё ещё плакала. Незнакомая девушка так и не пришла в себя. Ещё несколько человек, которых они не знали, сидели вдоль стен, тупо глядя в пространство.

— Ну что? — поднял голову Донтер. — Нашли что-нибудь?
Лимонник и Митрос переглянулись.
— Нашли, — сказал Митрос. — Суровую правду. И она вам не понравится.

Лимонник сел напротив них, посмотрел в глаза каждому и начал рассказывать.
;
Глава 13. Борьба за выживание. 04:01–05:10
04:01.
Лимонник закончил рассказ. Тишина в шатре стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Женейр побелела, вцепившись в руку Донтера так, что побелели костяшки. Донтер молчал, переваривая услышанное. Даже те немногие незнакомцы, что сидели вдоль стен, подняли головы и смотрели на них с тупым, испуганным удивлением.

— Пятнадцать лет, — наконец выдохнул Донтер. — Пятнадцать выпусков. И никто… никто не рассказал?
— А кому рассказывать? — горько усмехнулся Митрос. — Те, кто знают, либо здесь, — он топнул ногой, намекая на подземелье, — либо работают на НЮТ. А тем выгодно молчать.

— Но наши родители… учителя… они же должны были…
— Должны были, — перебил Лимонник. Усталость снова наваливалась на него, тяжёлая, липкая, как та сахарная вата, которой они объедались в начале вечера. — Но они либо не знают, либо… — он запнулся, — либо им плевать.

04:05.
Входная завеса колыхнулась, и в шатёр вошли двое.

Первого Лимонник узнал сразу — Пиан, тот самый юноша с певческими способностями, который всё время держался особняком. Он был бледен, но глаза его горели живым, осмысленным огнём — редкое зрелище в этом аду.

Второй был Сумкин. Вечно молчаливый, вечно скрытный Сумкин, о котором никто ничего не знал. Сейчас он выглядел… странно. Не испуганно, не растерянно — а именно странно. Будто всё происходящее его не удивляло.

— Мы слышали, — сказал Пиан, подходя ближе. — Не всё, но достаточно. Вы нашли что-то внизу?
Лимонник кивнул.
— Гору костей. Пятнадцать лет выпускников.

Пиан побледнел ещё сильнее, но не отвёл взгляда.
— Я так и думал. Я чувствовал, что здесь что-то не так. Музыка эта… она не просто громкая. Она — инструмент.

— Ты тоже это понял? — Митрос удивлённо поднял бровь.
— Я музыкант, — просто ответил Пиан. — Я слышу, когда звук работает не на искусство, а на… подавление.

Он посмотрел на Сумкина. Тот молчал, глядя куда-то в сторону, но было заметно, что он внимательно слушает.

— Он со мной, — кивнул Пиан на Сумкина. — Мы вместе выбирались оттуда. Он не говорит, но всё понимает. Я за него ручаюсь.


04:10–04:20.
— Значит, нас теперь шестеро, — подвёл итог Донтер. — Лимонник, Митрос, Женейр, я, Пиан и Сумкин. Седьмая — вон та девушка, — он кивнул на незнакомку, которая так и не пришла в себя. — Но она пока не в счёт.

— Шестеро против целой системы, — горько усмехнулся Митрос. — Отличные шансы.

— У нас есть затычки, — напомнил Лимонник. — У нас есть знание. И у нас есть время до рассвета.

— А что на рассвете? — спросила Женейр.
— Автобус, — ответил Донтер. — В 5:25 приезжает автобус за нашим классом. Если мы сможем продержаться до тех пор и добраться до ворот…

— То уедем, — закончил Пиан. — А остальные?
Все замолчали. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неразрешимый.

— Мы не сможем спасти всех, — тихо сказал Лимонник. — Мы даже не знаем, сколько их ещё осталось в живых. Те, кто у сцены… они уже не люди. Они — часть механизма.

— А учителя? — Женейр посмотрела на него с надеждой. — Знайкина? Дубовая? Они же где-то здесь.

— Мы найдём их, — твёрдо сказал Донтер. — Если они ещё живы — мы заберём их с собой.


04:21–04:39.
Они склонились над импровизированной картой — Митрос нарисовал её на салфетке, вспоминая территорию яхт-клуба.
— Мы здесь, — он ткнул в центр. — Главный шатёр. Выход — вон там, через площадь. Но чтобы попасть к воротам, нужно миновать сцену. А там — самое пекло.

— У нас есть затычки, — напомнил Пиан. — Если мы все наденем их и будем держаться вместе, то, возможно, пройдём.

— Возможно, — хмуро повторил Митрос. — Слишком много «возможно».

— А если не через площадь? — подал голос Лимонник. Он чувствовал, как мысли путаются, как глаза слипаются, но заставлял себя думать. — Если в обход? Там, за служебными постройками, есть дорога к воротам. Мы видели, когда шли к подземелью.

— Но там темно, — возразил Донтер. — Мы не знаем, что там.

— Зато там нет сцены, — сказал Пиан. — И нет динамиков. Риск меньше.

Они спорили, предлагали, отвергали. Лимонник слушал вполуха, борясь с накатывающей волной усталости. Глаза закрывались сами собой, мысли разбегались, как тараканы от света.

«Не спать», — приказал он себе. — «Не смей спать. Если заснёшь — не проснёшься. Станешь как они. Треснешь.»

Он вцепился ногтями в ладонь, пытаясь болью прогнать дремоту. Помогало, но ненадолго.

— Лимонник? — голос Митроса пробился сквозь вату. — Ты как?

— Нормально, — соврал он. — Продолжайте.


04:30–04:39.
Пока они планировали, снаружи происходило то, что позже назовут «чисткой».

Тольер, всё это время бродивший по территории, наконец добрался до сцены. Он выглядел уже не как грозный авторитет класса — лицо его осунулось, глаза стали пустыми, движения — механическими. Он ел на ходу — пирожок за пирожком, не жуя, не чувствуя вкуса, просто заталкивая в себя еду, как в топку.

— Девятый, — машинально отметил Митрос, выглянув наружу. — Он съел уже девять. Как Ворон.

— И сейчас будет то же самое, — прошептал Лимонник.

Тольер остановился прямо перед сценой, в самой гуще звука. Его голова дёрнулась, руки взметнулись к вискам, и…

Треск. Сухой, отчётливый, страшный.

Тольер рухнул на асфальт, даже не вскрикнув. Его тело забилось в конвульсиях на несколько секунд, а потом замерло.

Забивайкин и Стыдливин, стоявшие у служебного входа, переглянулись. На их лицах не было ни ужаса, ни сочувствия — только лёгкое, деловое удовлетворение.

— Ещё один, — констатировал Забивайкин.
— Двадцать третий за ночь, — кивнул Стыдливин. — Хороший урожай в этом году.

Они не спеша двинулись к сцене, перешагивая через тела. Подошли к Шумофону, который стоял за кулисами, наблюдая за происходящим с той же мёртвой улыбкой.

— Работаем, — коротко сказал Забивайкин.
— Вижу, — ответил Шумофон, не поворачивая головы. — Работейкин будет доволен.

— Он уже доволен, — усмехнулся Стыдливин. — Каждый год доволен. Пятнадцать лет подряд.

Шумофон достал спутниковый телефон, отошёл в сторону, набирая номер.


04:40–04:46.
В шатре Лимонник боролся с собой. Усталость навалилась окончательно, бесповоротно. Он сидел, привалившись к стене, и чувствовал, как мысли тают, как реальность расплывается, как грань между сном и явью исчезает.

— Лимонник! — Митрос тряс его за плечо. — Лимонник, не смей!

— Я… я не могу… — голос Лимонника звучал слабо, как у больного. — Слишком долго… слишком громко… я всё слышал… всю ночь… оно внутри…

— Держись! — Митрос достал нашатырь, поднёс к носу. Лимонник дёрнулся, закашлялся, но глаза открыл.

— Сколько… времени?
— Почти пять, — ответил Донтер. — Скоро рассвет. Ещё немного.

— Я не дойду, — прошептал Лимонник. — Я вас задержу. Идите без меня.

— Заткнись, — жёстко оборвал его Митрос. — Мы не бросаем своих. Понял? Не бросаем.

— Но…
— Никаких «но». Ты идёшь с нами. Даже если тебя придётся нести.

Лимонник посмотрел на него — и вдруг, впервые за всю ночь, улыбнулся. Слабо, едва заметно, но улыбнулся.
— Спасибо, — сказал он. — За то, что ты есть.

Митрос отвернулся, скрывая навернувшиеся слёзы.
— Не за что. Друзья для того и нужны.


04:47–04:59.
Пиан, который всё это время стоял на стреме у входа, вдруг подал знак:
— Там кто-то идёт. Несколько человек.

Все напряглись. Донтер сжал кулаки, готовясь к худшему.

Но в шатёр вошли не охранники и не комики.

Знайкина, их классная руководительница, бледная, испуганная, но живая. Рядом с ней — Дубовая, сопровождающая, с таким же измученным лицом. А за ними — ещё несколько учителей из других классов, которых Лимонник видел мельком.

— Дети! — Знайкина бросилась к ним, обняла Женейр, Донтера, потом Лимонника и Митроса. — Живые! Слава богу, живые!

— Марья Ивановна, — Митрос осторожно отстранился. — Где вы были? Мы искали вас.

— В дальней части территории, — ответила Дубовая. — Там, за причалами, есть зона, где звук приглушён. Мы сидели там, думали, переждём этот кошмар. А потом увидели, что люди начали падать… и пошли искать выживших.

— Вы видели, что там? — тихо спросил Лимонник. — У сцены?
Учителя переглянулись. Знайкина побледнела ещё сильнее.
— Видели, — кивнула она. — И не хотим верить.

— Придётся поверить, — жёстко сказал Донтер. — Потому что это правда. И нам надо убираться отсюда. В 5:25 приедет автобус. Если мы успеем…

— Мы успеем, — перебила Дубовая. — Мы проведём вас. Мы знаем короткую дорогу к воротам.

— А другие учителя? — Женейр посмотрела на группу. — Мартынова, Розеткова… они с вами?

Знайкина опустила глаза.
— Мы не нашли их. Они были у сцены, когда всё началось. Мы… мы не успели.

Женейр закрыла лицо руками. Донтер обнял её, прижал к себе.

— Мы не можем их спасти, — тихо сказал Лимонник. — Но можем спасти себя. И тех, кто ещё жив.


05:00–05:05.
— У нас есть затычки, — Митрос высыпал на стол содержимое рюкзака. — Четыре пары. Нас… — он пересчитал, — десять человек. Плюс та девушка, если очнётся. Не хватит.

— Значит, поделимся, — твёрдо сказала Женейр. Она сняла свои затычки и протянула Знайкиной. — Марья Ивановна, возьмите. Вы нам нужны.

— Но ты…
— Я справлюсь, — Женейр улыбнулась сквозь слёзы. — Я уже была там, знаю, что это такое. А вы должны вывести нас.

Донтер, глядя на неё, молча снял свои и отдал Дубовой.
— Держите. Вы нам тоже нужны.

Лимонник посмотрел на свои затычки. Спасительные, тёплые от его тела. Он вынул их и протянул одной из учительниц — Мартыновой, которая пришла с группой.
— Возьмите.

— А ты? — Митрос схватил его за руку.
— У меня есть ты, — просто ответил Лимонник. — Будешь моими затычками. Будешь говорить со мной, чтобы я не отключался.

Митрос посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.
— Договорились. Но если начнёшь падать — я тебя понесу.

— Идёт.


05:05–05:10.
— А где Пиан? — вдруг спросил Сумкин, нарушив своё многолетнее молчание.

Все замерли. Пиана действительно не было. Он только что стоял у входа, следил за обстановкой — и исчез.

— Я видела, — тихо сказала олна из учительниц. — Он вышел наружу пару минут назад. Сказал, что слышит что-то странное в музыке, хочет проверить.

— Дурак! — выдохнул Митрос и рванул к выходу.

Лимонник, забыв о слабости, бросился за ним.

Снаружи творилось что-то невообразимое. Фанерин на сцене, заметив, что толпа редеет, удвоил усилия — он кричал в микрофон, призывая танцевать, веселиться, не останавливаться. Пластинкин и Скрежетинский крутили ручки громкости, добавляя басов, искажая звук до неузнаваемости.

А Пиан стоял прямо перед сценой. Не танцевал, не падал — стоял и смотрел на диджеев. И вдруг запел.

Это было невероятно. Его голос — чистый, сильный, настоящий — прорвался сквозь грохот музыки, сквозь вой динамиков, сквозь шум толпы. Он пел без микрофона, но его слышали все.

Пластинкин и Скрежетинский замерли. Их лица исказились — не болью, а яростью. Кто-то посмел нарушить их музыку. Кто-то посмел быть лучше.

— Прибавь! — заорал Скрежетинский брату. — Прибавь громкость! Заглуши его!

Пластинкин рванул ручки на максимум. Динамики взвыли, заскрежетали, из них повалил дым…

И взорвались.

Один за другим, с оглушительным грохотом, колонки на сцене начали взрываться. Искры летели во все стороны, занавес вспыхнул, как сухая трава, огонь побежал по ткани вверх, к крыше шатра.

Шумофон, стоявший за кулисами, загорелся мгновенно. Его белоснежный смокинг превратился в факел. Он закричал — страшно, по-человечески, впервые за всю ночь — и рухнул на пол, пытаясь сбить пламя.

Забивайкин и Стыдливин отшатнулись, но не побежали — они смотрели на горящего Шумофона с тем же спокойным интересом, с каким раньше наблюдали за смертями.

— Гениально, — прошептал Забивайкин. — Пятнадцать лет плана — и такой финал.
— Ничего, — отозвался Стыдливин. — Работейкин придумает что-то новое.

Они переглянулись — и вдруг рванули в сторону, где стоял Пиан. Забивайкин выхватил откуда-то нож.

— Пиан! — закричал Лимонник. — БЕГИ!

Но было поздно. Комики схватили певца, потащили в темноту.

Лимонник рванул за ними, но Митрос перехватил его:
— Ты куда? Там нож! Там смерть!
— Там Пиан! — Лимонник вырывался, но силы были неравны. — Он наш! Он с нами!

— Мы вернёмся за ним, — пообещал Митрос, таща друга обратно к шатру. — Но сначала — выведем остальных. А потом…

Он не договорил. Потому что сзади, из темноты, уже бежали Забивайкин и Стыдливин — без Пиана, но с окровавленными руками.

— Уходим! — заорал Донтер, выскакивая из шатра с Женейр и учителями. — БЕГОМ К ВОРОТАМ!

И они побежали.

А за их спинами полыхал яхт-клуб «Коммодор», пожирая последние минуты этой страшной ночи.
 
Глава 14. Побег. 05:11–05:25
05:11.
Они бежали.

Лимонник плохо помнил, как ноги несли его вперёд. Тело двигалось на автомате, повинуясь животному инстинкту выживания. Рядом, то подхватывая его под руку, то толкая в спину, бежал Митрос. Впереди мелькали спины Донтера и Женейр, за ними — учителя, сбившиеся в кучу, как испуганные птицы.

Позади полыхал шатёр. Огонь уже перекинулся на соседние постройки, и оранжевые языки лизали небо, разгоняя предрассветную тьму. В этом свете их тени казались длинными, искажёнными, почти чудовищными.

— Не останавливаться! — крикнула Знайкина, задыхаясь. — К воротам! Быстрее!


05:12.
Они выбежали на центральную площадь. Здесь царил хаос, которого они не ожидали.

Музыка смолкла — динамиты взорвались вместе с колонками, и в наступившей тишине было слышно, как трещит огонь, как кричат люди, как где-то далеко воет сирена. Но самое страшное — толпа.

Те, кто ещё недавно бездумно танцевал, теперь метались по площади, натыкаясь друг на друга, падая, поднимаясь и снова падая. Без музыки, управлявшей ими, они превратились в стадо слепых животных, не понимающих, куда бежать и что делать.

— Осторожнее! — Митрос оттащил Лимонника в сторону, пропуская группу обезумевших выпускников, которые чуть не сбили их с ног.

— Они не видят нас, — прошептал Лимонник, глядя в пустые глаза пробегающей мимо девушки. — Они вообще ничего не видят.


05:14.
Они пересекали площадь, лавируя между телами. Мёртвые лежали везде — у сцены, у бассейна, у столиков с едой. Лимонник узнавал знакомые лица: вот Ломкин с разбитой головой, вот Улиткина, скорчившаяся у фонаря, вот Филейкин, уткнувшийся лицом в тарелку с нетронутым салатом.

— Не смотри, — Митрос дёрнул его за руку. — Не смотри на них. Просто беги.

Розеткова, классная руководительница «Ж» класса, бежала впереди, тяжело дыша, хватаясь за бок. Она была без затычек — свои она отдала кому-то из учеников. Лимонник видел, как её лицо покрылось испариной, как глаза начали стекленеть.

— Держитесь! — крикнул он, но она, кажется, не слышала.


05:16.
Они почти добежали до ворот. До свободы оставалось метров пятьдесят, когда Розеткова споткнулась.

Конфетти. Всюду, на каждом шагу, лежали эти дурацкие разноцветные кружочки, которыми усыпали дорожки в начале вечера. Они намокли от росы, смешались с грязью и стали скользкими, как лёд.

Розеткова наступила на один такой кружок, поскользнулась, взмахнула руками и рухнула на колени. Затычки, которые она сжимала в кулаке (свои или чужие?), вылетели и рассыпались по земле, смешиваясь с конфетти.

— НЕТ! — закричала Мартынова, бросаясь к ней.

Но было поздно.

В наступившей тишине (динамики молчали, но где-то вдалеке уже начинали гудеть новые, которые Пластинкин и Скрежетинский тащили из-за кулис) раздался тот самый звук, которого они так боялись.

Треск.

Сухой, отчётливый, страшный.

Розеткова схватилась за голову, выгнулась, и её тело рухнуло на асфальт, засыпанное конфетти. Разноцветные кружочки посыпались на неё, как конфетти на победителя, — только победительницей она не была.

— Розеткова! — Мартынова упала рядом с ней на колени, трясла её за плечи, плакала, кричала. — Встань! Встань, пожалуйста!

— Марья Ивановна! — Знайкина подбежала к ней, пытаясь оторвать от тела. — Нам надо идти! Слышите? Надо идти!

— Я не брошу её! — Мартынова вырывалась, не в силах отвести взгляд от мёртвой подруги.

И в этот момент издалека, со стороны сцены, снова зазвучала музыка.

Пластинкин и Скрежетинский подключили новые колонки. Звук был тише, чем раньше, но с каждой секундой он нарастал, набирал силу, приближался.

— БЕГОМ! — заорал Донтер, хватая Женейр за руку и рванув к воротам.

Митрос потащил Лимонника. Знайкина, собрав последние силы, оторвала Мартынову от тела Розетковой и потащила за собой.

Мартынова бежала, спотыкаясь, плача, оглядываясь назад. Она не видела, как наступила на конфетти. Не видела, как поскользнулась. Просто вдруг упала, и...

Треск.

Второй за минуту.

Мартынова лежала рядом с Розетковой, и их руки почти соприкасались.

— НЕТ! — закричала Знайкина, но Дубовая уже тащила её дальше, не давая остановиться.


05:20.
Они добежали до ворот.

Ворота были открыты. Охранники, которые должны были сторожить выход, спали — или были мертвы? — привалившись к сторожке. Их лица были спокойны, почти блаженны.

— Сюда! — крикнул Донтер, выбегая за ограду. — Мы снаружи! Мы...

Он оглянулся и замер.

Женейр не добежала.

Она стояла в трёх метрах от ворот, на самой границе территории яхт-клуба, и медленно оседала на землю. Её глаза были открыты, но взгляд уже уходил куда-то внутрь, в темноту.

— ЖЕНЕЙР! — Донтер рванул обратно, подхватил её, не дал упасть. — Женейр, смотри на меня! Смотри!

Она смотрела. Ещё смотрела. Её губы шевелились, пытаясь что-то сказать.

— Донтер... — прошептала она. — Я... я не могу... там музыка... она внутри...

— Держись! — он тряс её, целовал её лицо, её волосы, её руки. — Держись, слышишь? Мы почти! Мы рядом!

— Автобус... — выдохнула она. — Садись в автобус... и уезжай... без меня...

— НЕТ! — заорал он так, что, наверное, было слышно на другом конце территории. — НЕТ, Я БЕЗ ТЕБЯ НЕ УЕДУ!


05:23.
Лимонник смотрел на них и чувствовал, как внутри всё разрывается от боли. Он хотел подбежать, помочь, но ноги не слушались. Митрос держал его, не давая упасть.

— Она не дойдёт, — тихо сказал он. — Слишком долго была рядом со сценой. Слишком много слушала.

— Но мы же... мы почти... — Лимонник не мог поверить. — Неужели нельзя?

— Нельзя, — голос Митроса был твёрдым, хотя глаза блестели от слёз. — Она треснула. Ты же слышал.

И Лимонник услышал. Тот самый звук — тихий, едва различимый, но неумолимый. Женейр треснула.

Но она ещё держалась. Ради Донтера. Ради того, чтобы он успел.

— Иди, — прошептала она, касаясь его щеки холодными пальцами. — Иди, любимый. Я подожду тебя... там... где нет музыки.

Донтер зарыдал, прижимая её к себе, но Знайкина и Дубовая уже подбежали к нему, отрывая от тела.

— Надо идти! — кричала Знайкина. — Сынок, надо идти, она бы хотела, чтобы ты жил!

— НЕТ!

— ДА!

Они оттащили его от Женейр. Она осталась лежать у ворот, её платье разметалось по асфальту, и в свете начинающегося пожара она казалась спящей принцессой из страшной сказки.


05:25.
Автобус подъехал к воротам ровно в 5:25. Как и было обещано.

Он остановился, двери с шипением открылись, и водитель — усталый мужчина лет пятидесяти — удивлённо уставился на группу оборванных, перепачканных людей.

— Вы... с выпускного? — спросил он. — А где остальные?

— Да, с выпускного! Остальные не уцелели! Будьте так добры: отвезите нас до школы. Адрес сейчас скажу. — произнесла Знайкина, заталкивая учеников в автобус. — Залезайте! Быстро!

Донтер не мог идти. Его вели под руки Митрос и Лимонник, сами еле державшиеся на ногах. Он оглядывался назад, на тело Женейр, белевшее у ворот, и глаза его были сухими. Слёзы кончились. Осталась только пустота.

Сумкин забрался последним. Молчаливый, невозмутимый, он единственный, кажется, сохранил способность двигаться самостоятельно. Он сел у окна и уставился в одну точку.

Двери закрылись. И автобус тронулся.

И в этот момент Лимонник обернулся и увидел то, что запомнит на всю жизнь.

Яхт-клуб «Коммодор» полыхал. Огонь уже охватил главный шатёр, перекинулся на сцену, на гостевые домики, на причалы. В свете пламени были видны фигуры — маленькие, чёрные, мечущиеся. Забивайкин и Стыдливин бежали к выходу, но огонь отрезал им путь. Фанерин стоял на сцене, объятый пламенем, и его рот был открыт в беззвучном крике — микрофон давно расплавился. Пластинкин и Скрежетинский пытались спасти аппаратуру, но пламя уже лизало их руки, их лица, их волосы.

А над всем этим, в предрассветном небе, медленно проплывал дирижабль с логотипом «НЮТ». Ракета на его боку всё так же взрывалась конфетти, и надпись гласила: «Твой лучший выпускной!».

— Все сгорели, — прошептал Митрос.
— Не все, — ответил Лимонник, глядя на тех, кто сидел в автобусе. — Мы остались.

Автобус набирал скорость, увозя их от этого ада, от этой ночи, от этой жизни, которая кончилась для них сегодня навсегда.

Где-то навстречу им, в полыхающий яхт-клуб, въезжала чёрная машина. За её рулём сидел человек в дорогом костюме. Работейкин. Главный продюсер НЮТ. Он опоздал ровно на минуту.
;
Глава 15. Священный автобус. 05:25–05:26
Автобус мчался по пустынному шоссе, увозя их от ада. За стеклом мелькали придорожные столбы, тёмные силуэты деревьев, редкие фонари. Где-то там, позади, всё ещё полыхал яхт-клуб «Коммодор», но здесь, в салоне, было тихо. Почти неестественно тихо после той какофонии, что терзала их всю ночь.

Лимонник сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Мысли путались, наваливались, отступали. Он чувствовал, как тело начинает отключаться — адреналин уходил, уступая место ледяной, всепоглощающей усталости. Но спать было нельзя. Если он закроет глаза, то снова увидит это. Всех их. Ворона, падающего на асфальт. Маврикию в бассейне. Ежову, ползущую к ним. Женейр у ворот.

Он повернул голову. Донтер сидел через проход, уставившись в одну точку. Его лицо было серым, как пепел, глаза — пустыми. Руки лежали на коленях, и в них ничего не было. Ни Женейр, ни надежды, ни будущего. Только пустота.

— Донтер... — тихо позвал Лимонник.
Тот не ответил. Даже не пошевелился.

Митрос, сидевший рядом с Лимонником, тронул его за плечо:
— Оставь. Ему нужно время. Много времени.

— А у нас есть время? — горько усмехнулся Лимонник. — У нас вообще что-нибудь есть?

Митрос промолчал. Ответа не было.

05:26. Тридцать секунд.

Водитель включил свет в салоне. Тусклый, жёлтый, он выхватил из темноты лица выживших.

Их было немного. Лимонник насчитал:

Донтер — опустошённый, потерянный.
Митрос — бледный, но держащийся.
Сумкин — непроницаемый, молчаливый.
Знайкина — с красными от слёз глазами, прижимающая к груди потрёпанную сумку.
Дубовая — осунувшаяся, постаревшая лет на десять.
Двое учеников из других классов, которых Лимонник даже не знал по имени — они сидели, обнявшись, и мелко дрожали.
И та самая незнакомая девушка, которую притащил Донтер. Она так и не пришла в сознание. Лежала на заднем сиденье, и кто-то подложил ей под голову свёрнутую куртку.

Восемь человек из сотен, приехавших на праздник. Восемь осколков разбитого выпускного.

— Где остальные? — вдруг спросил водитель, вглядываясь в салон через зеркало заднего вида. — Мне сказали, полный автобус будет. Два класса.

Знайкина подняла на него глаза. В них было столько боли, что водитель поёжился и отвернулся.

— Езжайте, — тихо сказала она. — Просто езжайте.

05:26. Двадцать секунд.

— Лимонник, — Митрос тронул его за руку. — Смотри.

Лимонник обернулся. В заднее окно автобуса было видно, как яхт-клуб, оставшийся далеко позади, вдруг вспыхнул ярче. Огромный столб пламени взметнулся в небо, рассыпая искры, и над всем этим, как насмешка, всё ещё висел дирижабль с улыбающейся ракетой.

— Всё сгорело, — прошептал Митрос. — Там теперь ничего не осталось.
— Ничего, — эхом отозвался Лимонник. — И никто.

Он подумал о Пиане. О том, как тот пел — по-настоящему, в последний раз. О том, как нож вошёл в его грудь. О том, как Забивайкин и Стыдливин тащили его тело к куче других тел.

— Пиан... — вслух сказал он. — Мы не спасли его.
— Мы не могли, — Митрос сжал его плечо. — Нас бы убили следом. И тогда никто бы не ушёл.

— Знаю. Но легче не становится.

05:26. Десять секунд.

— Женейр, — вдруг подал голос Донтер.

Все посмотрели на него. Он не отрывал взгляда от окна, за которым мелькали огни приближающегося города.

— Она хотела стать врачом, — сказал он тихо, будто разговаривая сам с собой. — Говорила, что будет лечить детей. Что построит клинику, где никто не будет плакать. Она так хотела жить. Так хотела...

Он замолчал. Плечи его затряслись, но звука не было. Он плакал беззвучно, как плачут, когда слёз уже не осталось, а боль осталась.

Знайкина встала, подошла к нему, села рядом, обняла. Донтер уткнулся лицом ей в плечо, и наконец-то разрыдался — громко, страшно, по-настоящему.

— Тише, мальчик, тише, — гладила его по голове Знайкина, и по её щекам тоже текли слёзы. — Тише. Мы живы. Мы выжили. Ради них. Ради всех, кто не смог.

05:26. Пять секунд.

Лимонник снова посмотрел в окно. Город приближался. Загорались первые утренние огни — где-то открывались кафе, начинали ездить трамваи, люди просыпались и пили кофе, не зная, не ведая, что этой ночью в двадцати километрах от них закончился мир.

Он вдруг вспомнил, как вчера, всего лишь вчера, стоял у лимузина и думал, что выпускной — это скучно. Что попсовая музыка и дурацкие конкурсы — это самое страшное, что может случиться.

Как же он ошибался.

— Митрос, — сказал он, не оборачиваясь. — Что теперь?
— Не знаю, — честно ответил друг. — Рассказать кому-то? Но кому? Полиция подумает, что мы сошли с ума. Родители не поверят. НЮТ всё зачистит, сделает вид, что ничего не было.

— Значит, будем молчать?
— Значит, будем жить. И помнить.

05:26. Ноль.

Автобус въехал в город. Замелькали знакомые улицы, дома, магазины. Где-то здесь, в одной из этих квартир, спали родители, не знающие, что их дети уже никогда не вернутся домой.

— Остановите у парка, — вдруг сказал Донтер, отрываясь от плеча Знайкиной. Голос его был хриплым, но твёрдым. — Я дальше пешком.

— Ты уверен? — спросила Дубовая.

— Да. Мне надо побыть одному.

Автобус остановился у входа в парк. Донтер поднялся, шатаясь, пошёл к выходу. У двери остановился, обернулся.

— Спасибо вам, — сказал он, глядя на Лимонника и Митроса. — За то, что были с ней. За то, что пытались. Если бы не вы...

Он не договорил, махнул рукой и вышел.

Дверь закрылась. Автобус поехал дальше.

Лимонник смотрел вслед Донтеру, пока тот не скрылся в утренней дымке. Потом отвернулся и закрыл глаза.

— Всё кончилось, — прошептал он.

— Да, — ответил Митрос. — Кончилось.

Но они оба знали, что это не совсем правда.
;
Глава 16. Финал
Три месяца спустя. 27 сентября.
Кладбище было старым, запущенным, заросшим травой по пояс. Лимонник стоял у ограды и смотрел на серые, покосившиеся памятники, на облупившуюся краску, на ржавые венки, оставленные кем-то давно, может быть, годы назад.
Здесь не было могил его одноклассников.
Их вообще нигде не было.
НЮТ постарался. В официальных сводках выпускной в яхт-клубе «Коммодор» значился как «трагическая случайность, вызванная технической неисправностью и приведшая к пожару». СМИ неделю мусолили эту тему, показывали обгоревшие руины, брали интервью у «экспертов», которые говорили о необходимости проверки всех развлекательных заведений. А потом всё затихло. Новая сенсация пришла на смену старой.

Родителям выдали гробы. Закрытые, разумеется. «Сильные повреждения, не смотрите, не надо». Кто-то поверил, кто-то нет, но спорить с системой было бесполезно. НЮТ — это не просто телеканал. Это была империя. А империи умеют заметать следы.

Лимонник не пошёл на похороны. Не смог. Вместо него ходил Митрос и потом рассказывал: «Там было много людей. Плакали. Говорили речи. А над всем этим висел дирижабль с рекламой нового сезона "Реальных мужчин"».

Лимонник тогда долго молчал. А потом сел писать.

Он писал три месяца. Каждый день, каждую ночь, когда не мог спать. Он записывал всё, что помнил: лица, имена, звуки, запахи. Он хотел, чтобы они остались. Чтобы не исчезли совсем, растворившись в официальных сводках и равнодушных новостях.

— Долго ещё будешь стоять? — раздался голос сзади.

Лимонник обернулся. Митрос стоял у калитки, засунув руки в карманы куртки. Он похудел, осунулся, под глазами залегли тени. Три месяца прошло, а он всё так же плохо спал.

— Не знаю, — ответил Лимонник. — Думал о них.

— Я тоже думаю. Каждый день.

Они помолчали. Ветер шелестел жёлтыми листьями, где-то далеко лаяла собака, жизнь продолжалась, равнодушная к их памяти.

— Знаешь, — вдруг сказал Митрос. — Я иногда ловлю себя на мысли, что всё ещё слышу эту музыку. Не конкретную, а... сам звук. Гул. Он как будто въелся в кости.

— Лимонная усталость, — усмехнулся Лимонник. — Хроническая.

— Ага. Диагноз на всю жизнь.

Они пошли по дорожке между могилами. Лимонник думал о том, что здесь, под этими камнями, лежат люди, умершие своей смертью — от старости, от болезней, от несчастных случаев. Их оплакали, похоронили, помнят. А те, другие, — они просто исчезли. Сгорели в огне, который НЮТ затушил вместе с правдой.

— Я закончил роман, — сказал Лимонник.

— Про нас?

— Про всех нас...

Митрос кивнул.

— Что будешь делать?

— Не знаю. Может, напечатаю один экземпляр. Для себя. Может, когда-нибудь кто-то найдёт и прочитает. Узнает правду.

— А если найдут раньше? Те, кто не хотят, чтобы правда всплыла?

Лимонник пожал плечами.

— Пусть. Я ничего не боюсь. Самое страшное я уже видел.

Они вышли с кладбища и остановились у ворот. Над ними, медленно и величественно, проплывал дирижабль. Рекламный, с огромным экраном, на котором улыбались знакомые лица.

Новые звёзды НЮТ. Новые ведущие. Новые комики. Они улыбались, танцевали, призывали смотреть их шоу, слушать их музыку, жить их жизнью.

Лимонник смотрел на них и видел другое. Он видел пустые глаза. Он видел треснувшие души. Он видел механизм, который работает до сих пор, перемалывая новые выпуски, новых детей, новые жизни.

— Ничего не изменилось, — тихо сказал Митрос.

— Изменилось, — ответил Лимонник. — Мы изменились. И это уже навсегда...

Дирижабль медленно уплывал в сторону центра, разнося свою сладкую ложь над спящим городом. Где-то там, в новых яхт-клубах, в новых шатрах, под новую музыку, новые выпускники начинали свой последний танец. И не подозревали об этом.

Лимонник достал из рюкзака тонкую папку. На обложке было написано: «Идеология потребления. Роман».

— Что будешь с ним делать? — спросил Митрос.

Лимонник посмотрел на дирижабль, на город, на серое сентябрьское небо. Потом перевёл взгляд на папку.

— Сохраню, — сказал он. — Для тех, кто захочет узнать правду. Для тех, кто спросит: «А что случилось на самом деле?».

— А если не спросят?

— Значит, буду помнить я. И ты. И Донтер, если он ещё жив. И та девушка, если очнётся когда-нибудь. Мы — память. Мы — те, кто треснул, но не разбился.

Он спрятал папку обратно в рюкзак. Они пошли по дороге, прочь от кладбища, прочь от дирижабля, прочь от всего, что было.

— Лимонник, — окликнул его Митрос.
— Что?

— Как думаешь, они нас видят? Те, кто остался там?

Лимонник остановился, поднял голову к небу. Облака плыли, гонимые ветром, и в их бесформенных очертаниях ему вдруг померещились лица. Ворон, жующий пирожки. Маврикия, плывущая в бассейне. Ежова, ползущая к ним. Женейр, улыбающаяся в последний раз. Пиан, поющий без микрофона.

— Видят, — ответил он. — Теперь всегда видят.

Они пошли дальше.

Дирижабль скрылся за крышами домов. Город просыпался, начинался новый день, новый выпускной, новая жизнь.

А на обложке романа, оставшимся в рюкзаке, блестели капли дождя, похожие на слёзы ушедших на тот свет выпускников, которые так и не сумели увидеть рассвет своей взрослой жизни.

КОНЕЦ
8 сентября 2025–25 марта 2026