Я, Мама и все, и все 1

Эти записки биографичны, и мне хотелось отразить в них особенности жизни, ушедшей Эпохи. Но как мне кажется она - то особенно далеко и не ушла.
 У нас в народе, детей обычно рождались не мало и было принято старших детей передавать деду и бабе, а также близким родственникам, у которых их не было. Таковыми и оказались Базел - старший брат моего отца, и его супруга  Салеха.  В Ворошиловке, ранее селе Троцкое, где  после войны мой отец стал одним из партийных начальников, мы жили с семьёй Базела по соседству  и дружно, и, как то ощущения, бездетности у них не особенно возникало. Наши дома выходили на живописный берег Нуры, и река, образуя низину,  извивалась,  делилась на протоки  с желтыми от песка и светло серыми  на подьемах берегами и журчашими струями, испускавших тысячи блестков, так что рябило в глазах.

      Старшие Салтай, Гали и Куан  дружно носились  у речки, накатывая лесу на толстые ветки тальника, вылавливали в изобилии пескарей и чебаков. К ним присоединились и братья Валера и Юра - наши соседи, Карим же, родившийся передо мной  ещё был голопузым и его редко брали в компанию, с ним возилась наша няня Анна Андреевна. Она окрестила  Салтая -Сашей,  Гали - Колей, а Куана Игорем,  почему то оставив без переименования  Карима и меня. Я же только,  народился и полеживал на дырчатом матраце с трубчатой костью, от меня выходящей в отверстие прямо над горшком. Но именно моё рождение оживило дискуссии  о передаче Салихе второго дитя, и это был Куан.

Но мама моя конечно была против. Она  не отдала бы и Сантая. И не боязнь   нарушить принятый порядок (а это она делать умела), а лишь жалость к Салихе и её безобидному супругу Базелю, заставила  уступить первенца. Но Салиха была женщина бойкая и от своих намерений не отказывалась, стараясь привязать к себе мальчика. О настырности её во всяких делах, иной раз доходящей до скандальности поговаривала моя мама и единственная сестра Майя, родившаяся третей по счету. Салиха готовить была мастерицей: и вкус её баурсаков, поджариваемых в большом котле кипящего масла, вызывал изумление, а если она подавала Куану чай, то подливала в него сливки, и добавляла к его тарелочке, мелкие, остроугольные, колотые кусочки сахара. Кубические  блоки же от которых она их откалывала прятала в затаённом месте, как  и  леденцы Момпасье, в красочных жестяных коробках, которые она нет да нет совала Куану в слипшуюся жменю. Впрочем Куан жмотом не считался,  свою долю скрываясь не съедал, но делился, и это было законом в нашей семье.

Добавлю что леденцы были настолько Дефицитом, что у казахов вошла в обиход такая приговорка: смачно протягивался кукиш с фразой: Мя саган Момпасье сауытпен - Вот тебе Момпасье на тарелочке с голубого каемочкой. Последнее я, конечно добавил сам из-за непреходящей любви к  Ильфу и Петрову, но это того стоило! и хотя казах упоминал  лишь о коробочке,  но смысл и звучание полностью совпадало с  выражения  Остапа Бендера, о том, что такая коробочка может стоить миллион, и она добывается великим трудом. 


Базель же в дела Салихи не вмешивался, тихо сидел дома побрякивая костяшками счет -  после прихода с войны  работал бухгалтером и часто Ночи напролет поправлял свои дела.  Война для Базеля  закончилась в концентрационном лагере, в одном из городов Германии, и может это помогло ему выжить, так два его брата - мои дядья,  погибли в этом кровавом месиве  20 века.  Ещё один – младшенький  выжил и вернувшись сумел попасть в кремлевскую охрану, женившись на русской. Парень он был, вероятно, видным и высоким, и чем то напоминал Куана, рис.1.(Игорь, в нашем саду - огороде, мои родители, я мой брат Карим и Майя) А Куан к тому времени стал устойчиво Игорем. И мои  родственники видя за этим именем великого князя Игоря Святославовича, не усматривая в переименовании  плохой знак: Игорь -  Игер, переводилось, как Осваиватель, и все казахи именно так его и называли. А тут еще  бытовала  легенда, что таковым (Игер) и было настоящее имя легендарного героя,  как  сына степной половчанки. 

Но такая благодать с общими детьми  не могла вскоре не закончится - отца переводили в другой район - Шетский, и к тому же оттуда отправляли в парт. школу. И маме моей предстояло на более чем на год остаться одной с пятерыми детьми. Настойчивость же Салихи в приобретении второго сына, так и ничем не закончилась. Мама дала ей решительный отпор.  Причём, посягательства  Салихи, распространялись  и на мою сестру Майю, но отобрать единственную дочь - было бы уже слишком.  Впрочем желание Салихи иметь  второго сына могло усиливаться  и тем, что к тому времени у Саши начали обнаруживать приступы похожие на эпилепсию, и это вызывало страх. Но тщательно обследование, которое провел Петр Моисеевич Поспелов (будущий основатель и первый ректор карагандинского государственного мед. Института, а тогда просто сельский  врач  и хороший товарищем отца), не подтверждала наследственные причины болезни. Выяснилось что Саша-большой любитель крутиться на турнике, на одном из школьных занятий сорвался, и по-видимому, при травме были задеты и ответственные нервные центры. Назначенное лечение помогло и приступы до нашего отъезда прекратились.

 
Шетск -  вотчина моего отца, откуда и происходил его род Каракесек  и именно отсюда его поддержали в желании получить высшее  партийное образование, о котором далее нам напоминала  полная тумбочка лекционных конспектов, выполненных  стремительным подчерком. Хотя, как знать, в свое время отец моего отца Бейсембай откочевал в Ворошиловку не от хорошей жизни, а по каким то причинам связанным с борьбой в скотоводстве. И как я теперь понимаю, здесь он удачно женился на моей бабушке Джапе, чьи дядья Котыраш и Ботыраш – отрицательные герои повести известного казахстанского писателя Ильяса Джансугурова «Легенда о Кулагере», имели огромный вес в роде Мурат, который и оказал покровительство Деду в его сложный момент.
    
 Судьба партработника в те времена менялась стремительно и в 53 мы уже переезжали в Киеву.   Весь наш скарб поместился в одном грузовом автомобиле: и разобранные никелированные кровати, и комод старинной работы, и старый казынанын  шкап (государственный шкап). На второй  же машине везли клетку с курами и еще  Маню - нашу корову, снабжавшую семью ведром молока в день. И конечно большой кухонный стол с отворачивавшимися за счет  деревянной крупной резьбы фигурными ножками, которые мы иногда  использовали в играх, как дубины былинных богатырей.
   

Я от этих поездок страшно уставал, и был очень рад, когда в дороге клетка раскрылась и куры с шумом и гамом разлетелись по степи, что пришлось их отлавливать. А место остановки оказалось  завидным: не далеко среди кустов  арчи выбегал серебряный ключ, и его живая струйка холодная и чистая,  устремлялась дальше в степное разнотравье. И, хотя припекало,  свежесть воздуха смешанного с ароматом трав Черубай Нуры заметно бодрила, снимая утомление дороги. Эта местность покрытая редко разбросанными кудрявыми пятнами  изумрудной  арчи между которыми нет да нет,  поднимались каменистые бляшки   с окружавшим их серо зеленным,  из – за  переплетенных трав  дерном. Такие виды вызывают восторг степняка, но возможно и расслабляют его от дальнейших шагов, замещения степи коптящей промышленностью. Да и сейчас по прошествии почти 70 лет, эти места можно считать божественными, и не так далеко от них протянулись хребты Улу тау, на одной из священных вершин которых, был поднят на белой кошме последний единый хан трех жузов казахов Аблай..


В Киевку  мы приехали уже вечером, смеркалось, и наш первый дом принимал нас    вечерними лучами заходящего солнца, льющимися через окна трех  пустых, но чистых комнат выходящих на запад. Полы в  спальне и кухне, протянутых в одну линию, состояли из широких деревянных половиц, а в комнате справа, детской - глиняные, и нуждались в периодической подмазке и выравнивании, и вид Мамы которая это делала с изяществом и терпением, навсегда укреплен в моей памяти.

Для семьи из пяти детей и трех взрослых жилой площади чвно  было мало, но что делать, дом по меркам Киевки считался большим. Поэтому я как малолетка продолжал спать с родителями, а сестра и няня устроились на кухне,  отгородив угол между русской печью и окном ширмой. Потолки дома были высокими и поддерживались продольными бревнами в щелях которых встречались святые записки о сохранении домашних, оставленных прежними хозяевами. В первое же утро мы были разбужены и несказанно обрадованы, тем, что  утро удалось, оно расцветило мир теплым светом солнца,  протягивающего   Лучи добра.  Но особенно нас обрадовали Валера и Юра, которые и разбудили нас.  Как оказалось они только, что переехали сюда из Ворошиловки и проживали  совсем рядом - через улицу. 
Валера станет хорошим другом Коле, а Юра Игорю.


Каково же было счастье  иметь  русскую печь. Мы убедились: на её высоких квадратных полатях, подстелив лохматый тулуп можно было отлично полежать,  рассматривая картинки книжек Корнея Чуковского, которыми меня снабжала Анна Андреевна, а чугунная двухкомфорочная  плита снизу от этих полатей  была просто чудом, на ней по утрам Няня ставила сиреневый кофейник и готовила чудесный кофе, из только, что намолотых в мельнице из красного дерева зерен,  и скрип её каждое утро будил нас. Как то уже в солидном возрасте аксакала, моя мечта вновь  исполнилась и мне подарили похожую мельницу, её вид, и издаваемый Скрип были так похожи на отголоски детства,  но такого кофе, чем пользовала нас Няня я больше не пивал.

А ещё мы добывали листы теста, которое Мама сушила для беспармака и пекли его на горячей поверхности плиты, а отец, когда очень торопился, поесть, нанизывал на два длинных и узких лезвия кованных щипцов, свитых вверху в единую рукоять, кусочки мяса и откинув один узкий диск плиты опускал его в раскалённое нутро, и мясо пеклось в шашлык, и иногда нам,  что то от него доставалось. Это вкушение отец обычно заканчивал питием небольшой рюмочки водки.

Мои братья уже учились в школе, а я по прошествии трех лет только готовился пойти в 1 класс. И день этот помню: ну не хотел я в школу, и тщательные  уговоры Мамы и старшего Коли ни к чему не приводили,  и моя мама выбрала правильное решение - она оставила меня в покое. А Коле, действительно пришлось проявить педагогический такт: существенную часть вечера он рассказывал мне, как хорошо в 1 классе, и что дети стремятся туда, и конечно, упомянул и рассказ Л. Толстого Филиппок, как мальчик не достигший учебного возраста, отравился учиться вопреки всему. Но главным аргументом оказалось то, что как сказал Коля: на уроке будут читать сказки. Поэтому на следующий день я отправился в школу, ведомый моим братом. И там мне понравилось. Моя первая учительница Зинаида Бояркина так вела уроки, что уходить домой уже не хотелось, а потом она прочитала сказку и хорошо помню, она была о зерне стебель, которого вырос до небес.

И главный герой влез на него. Какова сказка! а ведь зерно, это желание учиться, а небо - приобретённые знания,  позволяющие видеть весь мир. Какова мудрая сказка Зинаиды Ефимовны, не задолго  вернувшейся из Китая, где она родилась и жила. И поэтому  говорили, что  ныне она на службе у КНБ. Не знаю так ли было, но мастерство Зинаиды таково, что я бы зауважал это КНБ, если оно хоть в чем то помогло её таланту. Поэтому когда сейчас говорят о резко снижении качества образования,  и о том,  что это главный принцип разрушения страны, я почему то верю. А может и правда, что подобная  организация, существующая  и поныне,  сумела тогда  защитить  страну в самом главном - защите образования и защите от  коррупции. Фото же Зинаиды Ефимовны, и моей одноклассницы Шаховой Тони, портфель которой, по научению Коли носил до её дома, я поместил в рассказе "Терзание Клима: Мама я поступил".


Использование служебного положения мы  называли Блатом, но откуда вначале 60 - ых такое могло появиться.  Воровство, еще сдерживалось  памятью  о Сталине,  и не всякий начальник, памятуя о Черном воронке, как важном элементе  возмездия решался бы на него. А вот использование служебного положения.. Мать же это возмущало, в обратном смысле, что и здесь отец не проявлял сноровку. И мне запомнилась часто повторяемая,  в назидание фраза.  Сен, бастык болган кезінде бір гана казынанын шкапты  иемдендiн.  Что означало: за  всю свою работу начальником  ты сумел присвоить от государства всего лишь один списанный шкаф.


Страх  перед воровством, мог сместиться в сторону использования служебного положения, очевидно это было осуществить легче и именно это и  было основой общего явления, которое назовут  Блатом. В народе же  это отлично понимали так, что мы с  моим братом Каримом, будучи детьми, вообразив себя революционерами,  развешивали написанных от руки листовки и даже рассуждали о создании гектографа – устройстве для копировании самодельных листовок.  Но основным  побудительным мотивом этих действий все же был анти сталинизм Председателя Совмина Хрушева, а блат привязывался  к нему  как дополнительная причина. Увы, Блат  при социализме в отместку на официальный запрет Капитала приобретал его новую, скрытую форму. Чем больше у тебя было знакомых, тем больший  ты имел Капитал. И через много лет я в этом убедился.

Где была грань между законом и решениями  управленцев – между ними стояла широкая туманная граница, принуждавшая задуматься: что есть  дружеская услуга, или даже проявление милосердия,  и что есть превышение власти. НЕ ИМЕЙ СТО РУБЛЕЙ А ИМЕЙ СТО ДРУЗЕЙ недаром у нас бытовала такая пословица. И мне этот Капитал, в студенческие годы и когда я начал работать, вероятно, как - то помогал.
 
Тогда первым партийным руководителем Нуринского района был Абен Аскаров. А его семья жила от нас через дорогу улицы  Центральная. Дом его был несколько больше: 3 комнаты и большая кухня, его жена, русская по национальности, тётя Шура с  четырьмя детьми: Лена, Нина, Сергей - мой одногодка, а попозже родилась и маленькая Света. Тётя Шура была женщиной очень живой, интеллигентной  и глубоко образованной,  но при этом оставалась простой в общении, и из всех подруг моей Мамы, она нравилась ей больше всех и их связывало истинное взаимопонимание.

 Да и её дети в будущем вырастут замечательными людьми. И мы,  конечно, тоже  дружили, и память эта осталась во мне навсегда. Весь начальствующий состав Киевки жил на этой улице почти в полном составе,  и , в частности, не далеко от нас жили Монбаевы, (он был председателем исполкома), но из детей я запомнил их дочку. Она была моего возраста и до крайности  отчаянной, и однажды в самый жар наших детских игр, кто то из старших посадил ее  на свинюшку: та с диким визгом помчалась в карьер, проскакала солидный участок метров  в20, и только тогда сумела сбросить наездницу,  благо падение не привело к травмам.

И, кажется, обошлось без серьёзного разговора с родителями. Киевка дала Республике многих руководителей, вот и Абена Аскарова направили в Караганду, назначив на самый высокий пост исполнительной власти огромной области, самой крупной в КазССР в промышленном значении. Отъезд,  конечно был широко отмечен, и дом тёти Шуры серьёзно и долго готовился к этому событию: от выпечки ватрушек и всяческих сластей до жарки огромного количества котлет, готовки русских пельменей, и конечно бешбармака. Столы ломились, а напитков для детей было столько, что хоть упейся. Свежайший винегрет из  соленной капусты, свеклы, крупно нарезанного лука, отборного картофеля  и постного масла готовился в огромной миске.

Почему то мне запомнился Крюшон, и это название,  как то было связанно с Москвой, с её дачами и писателями. Мы отобедав пельменями и котлетами, носились по двору, выкрикивая Лене, Нине и Сергею их новый статус:  «карагандинская шпана». Кстати, русские пельмени сочетающие баранину, свинину и, конечно, чёрный перец показались мне верхом блаженства. Мама моя косо просматривал на меня, она не переносили свинину, но мне было не до этого, хотя я уже и тогда считал себя истинным казахом. Но, разговоров о национальной принадлежности у нас как то было не особенно много. Хотя не смотря на европейское воспитание, полученное от моей баронеты Анны Андреевны, на своих рисунках я изображал казахских  батыров.

И конечно, себя, путешествующем на верблюде, причём в торбах притороченных  к горбам между которыми я устраивался сам, неизменно присутствовали пельмени. А сбоку всегда располагался ручной пулемёт и очень много патронов. Тревожность явно присутствовала во мне,  и я чего то опасался. Но и жизнь к этому настраивала. Наши толстые двери открывавшиеся   в небольшие сени запирались на простой крючок, также как и двери в сени, и двери пристроенного к нему сарая, толщиной в доску и все они легко откидывались лезвием ножа. Время же  тогда было далеко не безопасным, лагеря вокруг Киевки активно присутствовали и нет да нет оттуда сбегали группы заключённых. И иногда на дорогах, окружающих поселок, обнаруживались блок - посты с насыпанными горками песка и установленными на них пулеметами, хотя это могло быть сделано в рамках военной подготовки.


Отец мой часто бывал в командировках и долгие зимние ночи с завывающими  метелями и трескучими морозами, казались устрашающими. Тени  от керосиновой лампы  наводили еще больший  страх.   Отмечена ли  мама  в храбром  десятке? Не знаю, но каждую такую ночь,  не надеясь на крючки, она привязывала толстую скалку к ручке двери, упирая ее в боковины дверного  проема. при этом она прятала и весь колюще режущий инструмент.  Отец же оставлял ей браунинг, когда-то то добытый на войне моим дядей  Базелем. Но умела ли она его бы использовать – сомневаюсь. Однажды такой ночью, кто то заглянул  в окно нашей спальни, она сунула  ствол в появившееся через тьму окна лицо, и напуганный неудачник бежал.

Помню разговоры старших детей, что нажми она спусковой крючок, браунинг бы взорвался. Но уже обучаясь в КПТИ военному делу я понял, что вряд ли это могло произойти, исходя из конструкции заряжающего механизма. Но тем не менее такие разговоры продолжались,  и отец решил сдать пистолет своему знакомому военкому, что к моему большому моему разочарованию и  было сделано.
Не могу сказать и о сытости нашей жизни. Хотя бешбармаки у нас за столом были часты, но пятеро детей, усаживающиеся  за  обед или ужин  сметали еду  за минуты. Что бы продлить удовольствие, у нас сложился ритуал: не торопиться, и даже можно было сложить из теста, уложив внутрь кусочки мяса, человечка, а потом съесть его. Но затем начинался последний этап и он заключался том, что бы, как можно быстрее доесть, то что ещё оставалось в блюде.

Из всех детей я был самым худым и тщедушным и поэтому оказывался вне этой традиции - мне ставили тарелочку, и как уверяла Анна Андреевна, именно такая и была у русского наследника государя императора, отпрыска князя  Долгорукова. Но и отдельное питание не умеряло мой голод -  всегда хотелось есть. А трудности  жизни особо выпадали  Маме. Нас было пятеро детей, а еще, и гости, которые приходили с завидной  повторяемостью - сколько сил и средств на это уходило. Хозяйки, вероятно, понимают меня, а потом ей  надо было ещё ухаживать  за скотиной. Для Мани существовало специальное ведро, куда мама сливала остатки любой нашей еды. А в годы Хрущевского коммунизма, когда хлеб практически ничего не стоил, туда еще и крошилась булка. Маня же с хлюпаньем  все это втягивала в себя в минуту и была чрезвычайно довольна.


Брат мой Коля уже заканчивал школу, и помню как Мама готовила ему выпускной костюм. Шила она его на ножной машинке, а вместо пиджака была куртка с приличествующим количеством клапанов на карманах, отделанных строчками. Мне же она шила вельветовый костюмчик зеленоватых тонов, с многочисленными кармашками петлями и прострочками, брюки же были попроще – шаровары – так мы их тогда называли. Да и сейчас у молодёжи они модны. Как ей это удавалось - мне и до сих пор не понятно, - такое же портняжество следовало сооружать и для других детей, причем сюда включалось и нательное белье. Но только помню,  что среди соседей существовала взаимовыручка и они передавали друг другу лекала, по которым кроился материал.

Особенно запомнилось чудотворение летнего платья для моей сестры, а удовлетворить её вкусам было не просто. Во первых,  она росла красивой девочкой, а во вторых единственной среди четырех братьев.  Для чего был использован ворох парашютного шелка, как он оказался дома – не могу сказать, но именно и из его полос были сшиты и шторы на дверях детской и спальни. Он был изумительного желтого цвета с мелкими черными горошинами. Платье оказалось просто чудным и помню как Майя выделывала в нем на нашей летней полянке у дома танцевальные Па, и оно вертелось и взлетало всеми оборками вокруг тонкой талии, в такт струям легкого ветра и музыки старинного патефона,  установленного тут же на скамье. Боже ты мой, думал я уже через много лет, как Мама могла все это успевать.

 
Но, за бытовыми вопросами происходило и нечто достойное  длинных бесед взрослых за столом,  для чего в доме иногда собиралось начальство Нуринского района. Помню и поездку отца в Москву, с выставкой на ВДНХ,  и я, не смотря на малый возраст, с удовольствием читал толстую книгу о выставке  и представительстве в нем КазССР.  Но особенно нравилась мне большая серебряная медаль, привезенная отцом, которую я неизвестно зачем,  подражая братьям, пробовал на зуб. Но конечно больше всего меня радовала каталка в виде бабочки, купленная  отцом лично для меня в Красной Москве. Её  за палочку - ручку можно было катить по земле, и чем быстрее, тем чаще она взмахивала своими черно жёлтыми крыльями.

С каждым годом жить становилось легче, но, вероятно в 57 г. Анна  Андреевна перешла от нас к учителям.  Елена Викторовна и Марья Александровна  (они вели русский язык и литературу) жили вместе в одной квартире, не далеко от нас, а у одной из них Елены Викторовны была дочь Оля,  она была младше меня и нуждалась в воспитательнице и вот таковой ей и стала Анна Андреевна. А уже вначале 59 мы переезжали на новую квартиру, более просторную в ней были три комнаты: спальня, зал,  детская, широкий коридор, упиравшийся в сени с верандой, а сбоку с большой кухней  с кладовкой.
    
В первую Весну мы занялись высаживанием по всему широкому двору  яблонь и кленов.  В детской нас было трое: Игорь Карим и я,  а, Коля уже стал студентом мед института. Майе   был отдан большой зал. И она с Мамой  занималась планированием нашего палисадника, разыскивала семена цветов, намечали грядки с чесноком, луком, морковкой, свеклой, и редиской и затем все быстро прорастало. Но сколько было и тревожных сообщений: в Темиртау протесты рабочих достигли и вооруженного сопротивления, учащались побеги заключенных. А иной раз в полях обнаруживались и листовки антикоммунистического содержания. И только отъявленный простак мог считать, что в стране отсутствует вооруженная оппозиция. Отцу же приходилось  решать соответствующие вопросы и  с военной администрацией.  А деятельность обеих сторон  регламентировалась секретными письмами, поступавшими по партийной линии. И  не раз эти разговоры иногда проходили на нашей квартире куда заезжали руководители района и доходили до моих ушей, поднимая  смутные ощущения  тревоги. 

Нашим соседом в двухквартирном доме был Иван Дмитриевич Рогачев - новый председателя исполкома, а выше располагался дом Филипповых - первого секретарь райкома, приехавшему на смену А. Аскарову, и  три наши квартиры, выстроенные в линию,   одна за другой представляли начальствующую часть улицы. Естественно,  что  жены этой системы сформировали товарищескую  связь. К ним часто присоединялась и Нина Ивановна Кривокобыльская - супруга директора одного из известных совхозов  района - Шахтер, она, кажется возглавляла контрольных семенную лаборатория в Киевке, и как мне казалось, была самой умной женщиной, среди них. Конечно мои ощущения были детскими, но мне казалось, что их  дружба нерушима,  и они очень справедливое люди. Мама не всегда поддерживала мои наблюдения.

Конечно их встречи сопровождались дружеским чаепитием курением, таких сигарет, которые я далее не  не встречал.   Например, Тройка с особым золотым ободком у части которую предполагалось помещать в рот, а  по  коробке, синего фона,  мчалась удалая русская тройка коней запряженных в сани. Мы могли стащить пару таких сигарет, причем затянутся доверялось и мне (вероятно, что бы не разболтал). Дружба родителей означала и дружбу детей. У Филипповых было двое: Миша и Ирина, а у Рогачевых трое: Люба, Валя, и Вова, а потом родился и четвёртый Саша,  но это уже произошло после того,  как их семья переехала  на другую уже большую квартиру и И. Рогачев возглавил новое учреждений - Сельхоз управление. Но тем не мнение дружбы наша продолжалась и маленькой Сашок по утрам ежедневно направлялся  к нам семеня через улицу Центральная, но  уже тогда моего отца не было. Он ушел 29. 12, 1959 г. не прожив и года на новой квартире.


И только зря моя сестра, пыталась уберечь нас от горя, запустив при переезде первым на квартиру нашего домашнего кота Васю. 6 лет мы  счастливо проживали в старом доме. И святые записки в потолочных балках нас охраняли, как думал я.  А еще мое детское воображение связывало беду с переходом из семьи к учителям моей няни – истинной баптистки свято верящей в Иисуса. Тогда мне было 10 лет, но я предчувствовал это событие, я знал, что отец болен, и его внутреннее угнетенное  состояние, вероятно связанное с напряженной  работой как то передавалось мне. Он приходил на обед, ложился в майке на красную дорожку в зале и закрывал глаза, и я чувствовал его боль. Я знал, что ему  очень тяжело, и что душа его стонет от мук. замечал, как слабели его мышцы на руках, ранее легко подбрасывающие меня.


О трудностях же его работы узнал  уже через много лет, когда мой возраст перевалил за его прожитые годы. Муж сестры моей жены, попросил поискать материалы о первых врачах карагандинской области, и переслал мне разрешение на работу в областном архиве,   и  за одно я  посмотрел  дело отца.  Тут то я и  прочитал доносы, которые на него писались,  и партийные разборки по этому поводу. 


Бедный мой отец почувствовал себя плохо в командировке и срочно ввернувшись, сумел дойти до дома. Мама уложила его на кровать, вызвала врача – нашу хорошую знакомую (Филатова, а вот имя её не запомнил, а Мама отзывалось о ней как, хотя и молодой, но очень  хорошем специалисте и отзывчивом человеке). Но отец попросил позвать детей, он хотел увидеть нас в свой последний час, вероятно он уже чувствовал, что смерть – на пороге.  Какие дети, воскликнула мать, все будет хорошо. Филатова сделала укол, но он уже уходил, а последний укол она уже делала вся в слезах, когда его сердце остановилось. И именно тут я пришел домой, веселый и полный энергии по поводу отлично законченной предновогодней четверти, ожидая оказаться под сверкающей елкой, которую наряжали всю ночь. И услышанный вдруг вой  у постели отца, полный боли и отчаяния перевернул во мне душу. И какой то запах - запах Смерти стоял уже дома - так я назвал его тогда.   И я понял, что случилось то чего я отчаянно боялся и не хотел. И эта картина до сих пор стоит у меня в памяти.      


Как причитала моя мама, она называла его Момынымай менiн, Момынымай менiн,  Незлобивый мой, Незлобивый мой, кроткий мой.    И  я  помнил, это таковым   он и был, не отвечая на упреки Мамы, о том, что  не обеспечил свою семью.  Он тогда просто отмалчивался, также как как и не мог пуститься ради этого  в воровство.


 Ужас создавшегося положения был в том что встал вопрос,  как кормить семью: сестра заканчивала школу и надо было думать о её судьбе, и как поддерживать Колю, учившегося на первом курсе. Вот она судьба женщины – матери.