Сонова коза

Когда кто-то из детей капризничал, или делал что-либо наперекор взрослым, или продолжал настаивать на своём вопреки уже полученному отказу, бабушка иногда, бывало, ткнёт костяшкой согнутого указательного пальца в лоб упрямцу и произнесёт, когда с досадой, когда со смехом:
 – У-у-у, сонова коза! Настырный, как сонова коза.
Почему сонова коза? Откуда взялась такая сонова коза? Но из бабушкиных уст этот упрёк звучал так обидно, особенно, если эту дразнилку подхватывали другие дети и начинали дружно потешаться над уязвлённым самолюбием. Поэтому образ соновой козы для нас детей иногда становился этаким вразумляющим от необдуманных поступков барьером. Очень уж обидно было заработать титул соновой козы и на какое-то время стать всеобщим посмешищем. А самой титулованной среди нас, детей была старшая сестра Лизка. Но смех в этом случае угасал быстро, так как она могла и поколотить насмешников, да и с обидой расставалась легко и быстро, не обременяя надолго своё, занятое бесконечными выдумками, сознание. Её неутомимый ум пребывал в постоянном движении, этакий «перпетум мобиле». Поэтому ей было не до пустяков, связанных с соновой козой. Да, уж упрямства в ней было и своеволия… Такая настырная росла.
У нас во времянке на узком простенке между печкой голландкой и проёмом во вторую комнату висел на гвоздике широкий, чёрный, кожаный, морской, офицерский ремень. Отец перед каждым бритьём шлифовал на нём лезвие опасной бритвы, чтобы тщательнее снимать щетину на лице. Но у ремня была ещё и другая функция. Частенько в воспитательных целях он гулял по воспитуемому мягкому месту особо строптивой соновой козы. Это прозвище так часто употреблялось в адрес старшей сестры, что стало её вторым именем. Скажет бабушка, бывало:
– Нэля, загони ты эту сонову козу с улицы, вечер уже, уроки надо делать. Не будет слушаться, припугни, что «чёрная крёстная» по ней уже плачет, – так назывался ремень у печки, когда его использовали по второму назначению.
Другие дети большой строптивостью не отличались, поэтому «чёрная крёстная», практически, никогда не затрагивала их самолюбие ниже спины. А вот Лизка люто ненавидела этот ремень, и на то, ох, имелись причины. Втихомолку, когда никого не было
рядом, в отместку она отрезала по ма-а-аленькому кусочку от ремня, компенсируя видно, таким образом, свои детские обиды. И вот, наконец, папа обратил внимание, что ремень, почему-то, стал короче, а исковерканный кончик даже не вызвал ни малейших сомнений, чьих рук это дело.
Мы катались на качелях, которые дедушка соорудил на грушовке, на улице, перед домом. Когда отец вышел со двора с «чёрной крёстной», петлёй свисающей из зажатого кулака, веселье под деревом вмиг стихло.
– В чём ремень-то виноват? – обратился он напрямую к Лизке. Она зажмурила глаза и втянула голову в плечи, как улитка в завиток скорлупки.
За эти несколько секунд молчания страшно стало всем. Но папа не стал пороть «сонову козу» на улице, на потеху соседям, а молча резко развернулся и ушёл. И вдруг она разревелась в голос, взахлёб, как будто её высекли самым жестоким образом. На удивление, дома порка тоже не состоялась. Но с тех пор упрямства в ней, как будто, поубавилось. Но один случай разозлил взрослых не на шутку.
Через два дома от нас проживали Садыковы, интернациональная советская семья. Глава семейства служил заместителем директора по хозяйственной части правительственных госдач. Поэтому они были людьми зажиточными по тем временам. А детей в том доме что-то много было, и родных, и двоюродных. И вот глава семейства решил устроить ёлку с подарками. Естественно, Лизка прознала про это, прибежала домой возбуждённая с сообщением, что нас детей позвали на ёлку и подарки тоже дадут. Ох, простота душевная! Взрослые, конечно, поняли, что она навязалась на приглашение, а подарки – это наглое, простодушное, детское вымогательство, и строго-настрого запретили ей идти на домашний праздник к Садыковым. Ей растолковали, что ёлку, тем более с подарками, устраивают только для своих детей. И, как последний довод вразумления, объяснили, что она ещё не купана к празднику, да и не нарядно одета, а в гости как попало не ходят.
– Но они же обещали подарок, – дрожащими, готовыми сорваться на плач губами, запинаясь лепетала Лизка.
– Нет! И этим всё сказано! Не пойдёшь!
Я подсознанием ощущала сомнительность авантюры сестры и решительное «нет» взрослых приняла безоговорочно. Когда мы вышли со двора, сестрица, как ни в чём не бывало, с решительной наглостью в голосе спросила:
– Ну, что, пойдём?
– Тебе же сказали «нет»!
– Ну, и как хочешь.
Она умылась снегом из сугроба, растирая лицо и руки, отряхнула его остатки с платка и пальто и бегом помчалась к Садыковым на ёлку. Часа через полтора взрослые спохватились, что детской свары давно не наблюдается. Как-то уж подозрительно тихо слишком давно. Младшие дети были ещё несмышлёнышами, поэтому отец подозвал меня и спросил:
– Где Лизка?
– …, – я молчала, опустив глаза долу. Врать не умела, сказать правду не смела.
 – Та-а-а-к, понятно. Можешь не отвечать. Ушла, всё-таки, неслух. Ну пусть только вернётся домой! Я ей покажу ёлку! Я ей покажу подарки! Надолго она у меня наестся.
Через полчасика «сонова коза» влетела домой возбуждённая, раскрасневшаяся, горделиво неся перед собой красочный бумажный пакет с рисунком Деда Мороза, полный сладостей. Отец молча снял со стены «чёрную крёстную».
Лизка, сидя в углу на сундуке, справа от входа, над которым висела на гвоздях верхняя одежда, то ревела, то всхлипывала, останавливаясь лишь, чтобы запихивать в
рот конфеты и печенье. А незнакомый аромат апельсина просто поразил воображение детей.
 – Не дам тебе ничего, предательница! – мстительно сузив мокрые глаза, шмыгая носом, злобно пообещала мне сестра.
– Лопнешь, самой же хуже будет.
– Не лопну! Назло тебе сама всё съем.
– Тогда от злости лопнешь. А я ничего не говорила. Папа сам догадался. Я молчала потому, что я не предательница. Если бы ты пакет спрятала, может кто-нибудь и поверил бы твоим вракам. А ты, как дурочка-снегурочка, сама себя выдала. И ещё ты врушка-хрюшка, зелёная лягушка.
От такого неожиданного отпора, а, главное, получается, что она сама во всём виновата, сестрица аж оторопела, даже перестала жевать и плакать. Тут подошла к ней бабушка:
– И что, сонова коза, добилась своего? Ну-ка, неслух, раздай конфеты и печенье всем детям, – Лизка инстинктивно прижала к себе такой выстраданный, такой свой, такой заветный пакет, – Не жадничай, дай-ка сюда, – бабушка потянула его из внучкиных рук, которые ни за что на свете не хотели, ни расставаться с подарком, ни  даже делиться его содержимым.
– Ну! – грозно вмешался отец.
От неожиданности руки разжались, и пакет едва не плюхнулся на пол, если бы бабушка не успела его подхватить. Остатки подарка поделили между всеми детьми, а «сонова коза» сидела в своём углу на сундуке и ревела в голос:
– Меня побили, а всем раздают мой подарок. И этой тихоне дали. Ябеда-корябеда. Предательница!
Через много лет, будучи уже взрослой, я как-то поинтересовалась у бабушки:
– А почему, собственно говоря, «сонова коза»? Откуда это прозвище взялось? – и бабушка поведала.

Жили тогда в высокогорном селении Паркент, что в пятидесяти километрах от Ташкента. Лиза была пока единственным ребёнком наших родителей, и вскоре ожидалось моё появление на свет. В те места, окрест, определили на жительство корейских эмигрантов, переселенцев с Дальнего Востока. Так вот, по соседству с нашей глинобитной мазанкой жило корейское семейство по фамилии Сон.
Ещё память не освободилась от воспоминаний о страшной войне, переломавшей многие и многие судьбы и разбросавшей по Земле людей, которые прошли через жестокие испытания, и поэтому жить старались так, чтобы никому не причинять боль. Берегли мир, как величайшее благо. Достатка не было ни в чём. Первостепенной ценностью обладали мука, масло, соль, керосин, спички и мыло. Особенно мыло, потому что мытьё на Руси всегда носило чуть ли не ритуальный характер, а снабжение в этой глухомани осуществлялось не самым усердным образом. Жили очень бедно.
Так вот, эта коза с корейского двора Сона, ну просто, как сумасшедшая, охотилась за хозяйственным мылом. Что уж там было у неё на разуме? Чего не хватало её козлиному организму? Но с мылом была просто беда. Как только в каком дворе начиналась стирка, коза тихонько прокрадётся и затаится, как охотник в ожидании добычи. Стоит хозяйке хоть на минуту выпустить мыло из рук, положив его рядом с корытом, Сонова коза тут, как тут. Подкрадётся неслышно, хвать мыло и ну его жевать, пустившись наутёк. Догнать её было, практически, невозможно. Прытью обладала неимоверной, делала резкие повороты, неслась, как угорелая, на бегу жуя мыло. И когда проглатывала последний кусочек, успокаивалась и принималась мирно пощипывать травку или, церемонно вышагивая, задрав голову, с совершенно независимым видом, возвращалась во двор Сона, чтобы запить мыльную трапезу. А если даже кому-то удавалось её догнать, то мыло отобрать всё равно не получалось: коза брыкалась, бодалась, мотала головой, ни на секунду не переставая жевать. И только, когда последний кусочек проваливался в её ненасытную утробу, Сонова коза принималась так истошно вопить, как будто ей причинили нестерпимую боль или, может, от восторга. Бедный Сон, и связывал ей ноги, когда она паслась, и штырь-то в землю забивал самый большой, по самое кольцо, когда оставлял её в поле на привязи, и в сарай-то её запирал, но эта свободолюбивая животина при запахе мыла сносила все препятствия. Избавиться от козы кореец не мог себе позволить, нельзя было оставлять детей без молока. На корову у него средств не было. А молока эта коза давала больше всех в округе, и на семью хватало, и на продажу оставалось. Может мыло этому как-то способствовало?
Вот так и стал образ этой козы нарицательным. Ко всем упрямцам в той округе цепляли прозвище «сонова коза». Но в нашей семье эта коза дожила до бабушкиных правнуков, а потом как-то потерялась во времени.