Просветлённый среди непросветлённых

Просветлённый среди непросветлённых

Рассказ о человеке, который думал о мышлении

Александр Моисеевич проснулся в половине одиннадцатого и сразу же начал думать о мышлении. Это была его главная страсть — не мышление как таковое, упаси Бог, а именно думание о мышлении, что, как он неоднократно разъяснял студентам, коллегам, случайным попутчикам и одному совершенно ошеломлённому сантехнику, представляет собой принципиально иной уровень философской серьёзности.
Сантехник, впрочем, всё равно не починил трубу как следует.
Александр Моисеевич поднялся, надел халат — предмет одежды, который он считал единственно адекватным для утренней медитации над текстами Упанишад, — и прошествовал на кухню. Там его ждал кофе, приготовленный женой, и это было хорошо, потому что сам он кофе варить не умел. Точнее, умел, но процесс варки кофе неизменно приводил его к размышлениям о природе причинности, после чего кофе либо убегал, либо превращался в нечто напоминающее битум.
— Ты опять думаешь? — спросила жена, человек практического склада, работавший в бухгалтерии.
— Я думаю о том, думаю ли я, — ответил Александр Моисеевич с достоинством.
— Это два разных вопроса, — сказала жена и ушла на работу.
Она была права, и он это знал, что несколько его раздражало.

Александр Моисеевич был философом особой выделки — из тех, кого принято называть «мыслителями», причём это слово произносится с особой интонацией, примерно такой же, с какой говорят «он у нас особенный» применительно к ребёнку, который съел целую пачку пластилина. Его интересовало буддийское сознание, тибетские тексты, феноменология, лингвистика, мифология — в общем, всё то, о чём большинство людей не думает вовсе, а он думал постоянно, притом с исключительным удовольствием.
Главной его идеей — если можно называть идеей то, что он сам категорически отказывался формулировать окончательно — была мысль о том, что философ должен быть отстранён. Не от жизни, нет — это было бы вульгарно. Он должен быть отстранён от самого себя, от своих мыслей, от своих текстов, от своей биографии, и, желательно, от своих студентов, хотя последнее давалось труднее всего — студенты имели неприятное обыкновение преследовать его с вопросами.
— Александр Моисеевич, — говорили студенты, — а что всё-таки первично — сознание или материя?
— Вопрос поставлен неправильно, — отвечал Александр Моисеевич.
— А как правильно?
— Вы должны спросить себя: кто задаёт этот вопрос, и почему он думает, что этот вопрос важен, и откуда взялась сама категория «первичности», и не является ли...
Студенты к этому моменту, как правило, уже записывали что-то своё.

Настоящей страстью Александра Моисеевича была чистота мышления. Он был убеждён — и совершенно справедливо, надо сказать, — что большинство людей мыслят нечисто. То есть они думают, но думают как-то неаккуратно: впутывают туда свои желания, страхи, надежды, политические убеждения, тёщу, ипотеку, и всё это безобразно загромождает то пространство, где могла бы разворачиваться настоящая мысль.
Сам Александр Моисеевич, разумеется, тоже думал нечисто — это было неизбежно для существа с биографией, — но он, по крайней мере, знал об этом, и это знание делало его нечистое мышление значительно более чистым, чем нечистое мышление тех, кто об этом не догадывался.
Такова была диалектика.
Однажды на конференции некий молодой философ из провинции имел неосторожность заявить, что понял Пятигорского.
— Вы меня не поняли, — немедленно ответил Александр Моисеевич.
— Но я прочитал все ваши книги...
— Это не аргумент. Я и сам не всегда себя понимаю. Это, между прочим, принципиально важно.
Молодой философ уехал домой в глубокой задумчивости, которая, вполне возможно, и была целью всего мероприятия.

К вопросу о книгах: Александр Моисеевич их писал много и охотно, хотя и утверждал, что любой текст — это уже смерть мысли, её окаменелость, скорлупа, из которой мысль давно упорхнула. Тем не менее писал. Это противоречие его нисколько не смущало — он был слишком опытным философом, чтобы смущаться противоречий.
Его тексты отличались несколькими фирменными особенностями.
Во-первых, они начинались с неожиданного места. Не с начала и не с введения в проблему, а примерно с середины какой-то мысли, которую автор, судя по всему, обдумывал уже давно и которую читателю теперь предстояло догнать. Это создавало ощущение, что ты опоздал на поезд и теперь бежишь вдоль платформы, наблюдая в окно вагона что-то чрезвычайно интересное.
Во-вторых, каждый тезис немедленно сопровождался оговоркой, что тезис поставлен не совсем точно, после чего следовало уточнение, которое тоже было не совсем точным, и так далее, в результате чего исходная мысль приобретала облик очень сложного и красивого кружева, сквозь петли которого можно было смотреть в разные стороны.
В-третьих — и это было главное — тексты были умными. Настолько умными, что читатель временами испытывал острое желание либо немедленно бросить всё и посвятить жизнь философии, либо пойти лечь спать. Многие делали и то, и другое, но в разные дни.

Особое место в интеллектуальной жизни Александра Моисеевича занимал буддизм — точнее, философия буддизма, что он педантично различал. Буддизм как религия, как практика, как образ жизни его интересовал значительно меньше, чем буддизм как способ думать о сознании, причём думать иначе, чем думает европейская традиция, которая, по его убеждению, думает о сознании совершенно не так.
Это была плодотворная идея, хотя и труднообъяснимая. Когда его просили объяснить попроще, он смотрел на просящего с мягким сочувствием — примерно так смотрит врач на пациента, который просит объяснить ему результаты МРТ попроще, — и говорил, что проблема не в сложности объяснения, а в том, что сам запрос «объяснить попроще» уже предполагает определённую концепцию сознания, которую мы как раз и должны поставить под вопрос.
Это было честно. И несколько утомительно.

Жизнь Александра Моисеевича сложилась так, что значительную её часть он провёл в эмиграции — сначала в Лондоне, потом ещё в Лондоне, потому что Лондон оказался местом, где можно думать о тибетских текстах, не привлекая избыточного внимания соседей.
В Лондоне он преподавал, писал, беседовал, курил трубку и смотрел на происходящее вокруг с видом человека, который понимает что-то важное, чего не понимают остальные, но не считает нужным это скрывать — равно как и объяснять, потому что объяснение немедленно упростило бы то, что упрощению не подлежит.
Его английские коллеги относились к нему с уважением и некоторой опаской — он мог в ответ на самый невинный вопрос задать три встречных, каждый из которых разрушал несколько базовых предположений спрашивающего. После такого разговора люди шли домой и подолгу смотрели в потолок.
Что, в общем-то, и требовалось.

— В чём смысл философии? — спросил его однажды журналист, человек добросовестный, но не слишком искушённый.
Александр Моисеевич помолчал. Это было хорошее молчание — весомое, наполненное, как старый кожаный портфель, набитый рукописями.
— Понимаете, — сказал он наконец, — вопрос «в чём смысл» уже предполагает, что смысл — это то, что можно найти. Как ключи под диваном. Но философия занимается не поиском смысла. Она занимается исследованием того, кто ищет, и того, почему он думает, что смысл потерян, и был ли он вообще.
— Значит, ответа нет? — уточнил журналист, готовясь записать это для завтрашней статьи.
— Ответа на этот вопрос — нет. Но сам факт, что вы его задаёте, уже очень интересен. Почему вы его задаёте? Что вас беспокоит?
— Дедлайн через два часа, — честно ответил журналист.
Александр Моисеевич посмотрел на него с неожиданной теплотой.
— Вот видите. Это уже гораздо интереснее.

Он умер в 2009 году, оставив после себя книги, учеников, несколько неоконченных рукописей и стойкое ощущение у всех, кто его читал или слушал, что они находятся в самом начале чего-то очень большого, чему пока нет имени, и что, возможно, давать ему имя не нужно.
Жена говорила, что в последние годы он стал несколько рассеяннее обычного — иногда останавливался посреди комнаты и смотрел куда-то вбок с видом человека, который только что подумал что-то важное и пытается не спугнуть эту мысль неосторожным движением.
— О чём ты думал? — спрашивала она.
— О том, думал ли я, — отвечал он.
— И что?
— Пока неясно, — говорил он. — Но это само по себе интересно.
Это само по себе было интересно.
И это, пожалуй, не так уж мало.

Финансовая отчётность, кстати, сошлась. Жена всегда всё делала правильно.