Один в поле

Летом 1973 года тринадцатилетний пионер Гена Воронов из деревни Москвитино Тверской области в одиночку спас от огня колхозное поле ячменя. Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 2 ноября 1973 года за отвагу и мужество мальчика посмертно наградили медалью «За отвагу на пожаре».
Этот рассказ посвящен юному герою.


Последние три недели июля Дима провел в летнем лагере на берегу моря – путевку ему вручили за успехи в робототехнике. Первый выезд в другой город без родителей и лучшее время, время свободного выбора без оглядки на свое окружение. 
Но вот уже за окном мелькают золотые поля и темные перелески, а поезд несет его обратно, в привычную жизнь, где нужно быть идеальным сыном для родителей, прилежным учеником в школе и своим в компании друзей - тем, кого хотят в нем видеть другие. Из-за этого Дима не успевал подумать о том, кто он на самом деле и кем хочет быть.
В купе к нему подсел дедушка - невысокий, с добрыми глазами и короткой седой бородой. Из багажа у него был старый кожаный саквояж и удочки в чехле.
Войдя, он поздоровался с Димой и первым протянул руку.
- Меня зовут Борис Иванович. А вас как величать?
- Дима. Ко мне можно на «ты» обращаться. Мне тринадцать лет всего, - раздраженно ответил мальчик.
- Других соседей у нас нет. Вдвоем с тобой будем коротать вечерок.
Появление соседа очень расстроило Диму. В том же вагоне ехал Лёня, мальчик, с которым они вместе отдыхали в лагере. И они уговорились, что Лёня переберется в Димино купе, если других пассажиров не будет. А теперь Диме до ночи придется слушать стариковские небылицы.
Он откусил от шоколадки, надел наушники и собирался включить музыку, но дедушка снова заговорил:
- А ты знаешь, что раньше поезда ходили медленнее?
- Правда? – Дима нехотя вытащил один наушник.
- Правда, - кивнул Борис Иванович. - И люди друг с другом больше говорили. Не как сейчас - каждый в своем телефоне. А ведь самое интересное - это истории. У каждого своя.
Дима усмехнулся и поднял свой телефон:
- Знаете, сколько здесь всяких историй? Целый интернет!
- Это очень хорошо, что ты любишь читать. Только понимаешь, в чем дело? В интернете о чем попало пишут. Хорошее и плохое вперемешку.
Борис Иванович разлил из термоса чай себе и Диме: 
- Чаек с мятой и чабрецом, сам собирал – угощайся. И конфеточки вот.
Из пакета на приготовленное блюдечко дедушка выложил гость конфет. «Кис-кис», «Раковые шейки», «Мишка на Севере» - Дима таких никогда не пробовал.
- Ты, Дима, не обижайся только на мои слова. Но в наше время все, что читали советские люди, и особенно молодежь, вот как ты, проходило цензуру, проверку значит.
- Зачем? – удивился мальчик. Он вытащил второй наушник и отложил вместе с телефоном на подушку. - Вам не доверяли что ли?
- Не хотели засорять души. Мать всегда кормит своего ребенка самым лучшим, так и государство думало о том, что употребляет народ – что читает, какие фильмы смотрит… И вырастали герои. Не раздутые, - Борис Иванович показал пальцем в окно, - а настоящие.  А сейчас что? Грязь, насилие, наркотики. И все это в свободном доступе. А героев-то – раз, два и обчелся.
- А я ничем не хуже этих ваших героев. Захочу – такое сделаю, что в Тик-Ток попаду и соберу миллион лайков! И еще все… мне место в маршрутке будут уступать. Даже вы! - Дима вскинул голову, так что его кудряшки над его лбом разом подпрыгнули, и с вызовом посмотрел на Бориса Ивановича.
К его удивлению, дедушка, не поднимая глаз, продолжал методично размешивать ложечкой сахар. Дима мысленно отсчитал 60 секунд и заговорил снова, тон его уже не был таким непримиримым, как минуту назад.   
- Только… только я не знаю, что выбрать.
Борис Иванович положил ложку в блюдечко и строго посмотрел на мальчика.
- Ты погоди, Дима. Я не пойму, ты заранее хочешь выбрать подвиг?
- Я ж не дурак, чтоб за просто так подвигами разбрасываться. А то спасешь не того…
- Как так «не того»?
- Ну не того! – Дима вылез из-за стола и встал посередине купе. - Вытащу я какую-нибудь бабку из огня, и что мне с этого будет? Ведро яблок? Кило конфет? У нас в деревне зимой четырехлетний пацан в полынью провалился. А мы там в хоккей играли. Ну Генка за ним сиганул. Вытащили его, откачали, домой приволокли. Он весь мокрый, трясется. Мать его выходит, пьяная, как обычно. Я ей говорю, мол, ваш Юра в пруд упал. А она мутным взглядом в меня уставилась: «Одним ртом меньше будет». Кроме Юрки у нее еще трое детей. Потом развернулась и дверь перед нами захлопнула. К сыну даже не подошла. Генка после своего прыжка месяц с пневмонией лежал. И спасибо ему вообще никто не сказал.
Дима был уверен, что все старики очень практичные, а значит сейчас Борис Иванович должен его обязательно поддержать. Но тот по-прежнему был сосредоточен на своем ужине и неторопливо выкладывал на белую скатерку небольшие свертки фольги.
- Поэтому я считаю, спасать надо кого-то важного. Хорошо бы еще трансляцию в канале вести. Тогда и благодарность будет, и лайки.
- И место в маршрутке, понимаю, - кивнул Борис Иванович.
Он жестом пригласил мальчика к столу, на котором лежали куски жареной курицы и печеные овощи. От запаха еще горячего мяса у Димы разыгрался аппетит, а в рюкзаке кроме еще одной шоколадки лежала только коробка с лапшой.
Дедушка возил с собой две настоящие тарелки и столовые приборы, и он настоял, чтобы Дима тоже ел «культурно, как дома». Несколько минут они жевали в полной тишине. Закончив, Борис Иванович помыл посуду и, будто что-то припомнив, обратился к мальчику:         
- А вам в школе сейчас про героев рассказывают?
- Рассказывают, но это старье всякое. Космодемьянская, Матросов… - с блаженным видом разжевывая второй кусок курицы и нацеливаясь глазами на третий, отозвался Дима. - Для примера не годятся.
- Это почему?
- Тогда была война. Сейчас время другое, никто не станет рисковать жизнью ради ерунды. Мертвым слава не нужна. И вообще все должны заниматься своим делом. Солдаты – воевать, пожарные – тушить дома, дворники – собирать мусор. Мы ходим в школу учиться, а нас заставляют мыть полы в классе и мести двор. Разве мы должны?
Дима говорил вдохновенно, с лихорадочным блеском в глазах, впиваясь взглядом в пустоту за спиной Бориса Ивановича, будто именно там стоял его истинный оппонент.
 - Ты большой молодец, Дима, и все правильно говоришь, - сказал дедушка. - Вы ничего не должны… И в том, что у каждого из нас свое дело и своя ответственность, ты тоже прав. Но и героем не каждый становится. Судьба заглядывает в глаза многим, а в ответ смотрит только один.
Борис Иванович наклонился и достал из-под полки свой саквояж. Несколько минут он, приставив очки к носу, разбирал лежащие внутри бумаги. Наконец вытащил и положил на столик стопку напечатанных на машинке листков.
- Вырос я в деревне. Летом просыпаешься и бежишь на ближайший пруд с удочкой. За раз с десяток жирных карасей ловил. А зимой, как снега насыплет, в сугроб с крыши сарая ухнешь и прямо с головой в него уходишь… Раньше зимой сколько было снега! - говорил он просто, без спешки, и в его голосе было что-то теплое, домашнее.
От нахлынувших воспоминаний глаза дедушки засветились, и все его лицо ожило и стало подвижным. Но, встретившись взглядом с Димой, он засмущался и покраснел:
- Ой, что-то я не о том… Был у меня тогда дружок Колька, щупленький такой, сказки писал, летчиком очень хотел стать. Через три избы они жили. Хорошая семья, отец в колхозе механизатором работал, мать – дояркой, кроме Кольки детишек еще трое...  Тем летом жара стояла такая, что воздух трещал…
Он снова осекся и пододвинул листки к Диме:
- Вы сейчас длинные тексты читать не любите. Но здесь всего десять страниц, - извиняющимся тоном сказал Борис Иванович.
- А что это?
- Рассказ. О моем друге Кольке.
В приоткрытую дверь купе заглянула проводница с веником.
- Уборочку у вас сделаю?
- Милости просим, Анна Павловна, - Борис Иванович по-молодецки вскочил с полки и забрал у нее веник. – Да мы и сами с руками. А вы отдохните пока, чайку выпейте с конфетками. Чай вкусный, на травках, сам собираю. Сынок, - он пододвинул к Диме термос, - организуй!
- Нет-нет, мне еще в других купе прибраться надо, - женщина зарделась и протянула пухлую руку к блюдечку, - а вот одну конфеточку возьму.
На станции Борис Иванович позвал Диму подышать воздухом. Всю дорогу за окном было пасмурно и дождливо, а к ночи погода разошлась.
- Гляди-ка звезды какие! – сказал старик, улыбаясь ясному небу. - В детстве я любил лежать на крыше сарая и смотреть на звезды. Тогда мне казалось, что они похожи на любительскую колбасу.
Дима засмеялся и тоже посмотрел вверх.
- Ничего общего. В ваше время колбаса синяя что ли была?
- В мое время никакой колбасы не было, - пожал плечами Борис Иванович. - Но я про другое. Когда смотришь на звезды, хочется мечтать о недостижимом.      
Все эти рассуждения для подростка были лишь стариковскими вздохами – наивными и где-то даже жалкими. Сам Дима видел над головой лишь созвездия: навскидку он мог различить на небе до двадцати разных сияющих схем. И все-таки недостижимая мечта у него была - электросамокат. Его друзья гоняли в школу на модных роллерах, а по выходным всей компанией катались по набережной. А Диме только и оставалось, что смотреть на них со стороны, потому что мама категорически отказалась покупать «коляску для самоубийц». 
Пока Борис Иванович ходил умываться перед сном, Дима с любопытством рассматривал его вещи. На противоположной половине столика все было разложено с большой аккуратностью: обернутая в газету книга с закладкой, футляр, в который дедушка предварительно убрал очки, свернутый вчетверо носовой платок, вымытый после чая стакан в подстаканнике, пять конфет на салфетке в блюдечке. На Диминой половине валялись наушники, поломанная и недоеденная плитка шоколада в разорванной обертке, три смятых фантика, планшет с торчащим в нем шнуром зарядки и немытая кружка, на дне которой подсыхали два чайных пакетика.
Оглядев свой беспорядок, Дима вздохнул:
- Я так никогда не научусь.
Только, улегшись, он вспомнил про лежащий на подушке телефон и еще почти час в темноте стучал пальцами по экрану, отвечая на сообщения в соцсетях. Миха описывал поездку в Эмираты, Дэнчик звал на выходных поиграть в новую приставку, Никитос просил помочь дотащить на пятый этаж кожаный диван. Им всегда было чем похвастаться. Диме тоже очень хотелось рассказать о своих каникулах и про дедушку-философа. Но никто из парней не спросил, как у него дела. Провалившись затылком в неудобную плоскую подушку, он смотрел пустыми глазами в нависающую верхнюю полку и думал о том, почему за все годы они с друзьями никогда не говорили о чем-то для них действительно важном. Даже когда родители поставили Диму перед фактом предстоящего развода, он три часа плакал, запершись вместе со своей собакой Кактусом, но ни словом не поделился с друзьями. Просто не смог. Может, ему было стыдно, а может, он боялся показаться им жалким, а значит слабым.
Спать не хотелось. Дима снова сел. Нужно было чем-то себя занять. Бесцельно блуждающий взгляд зацепился за листки на столике.
- Дружок Колька…
Он сгреб со стола бумагу и разложил на подушке. Чтобы не разбудить соседа, который уже сопел, отвернувшись к стенке, Дима накрылся простыней и включил на телефоне фонарик.
- «Мой друг Колька». Посвящается моему другу.
Колька Снегирев был одной из тех замечательных личностей, с которыми хотелось пойти в разведку, полететь на Луну, построить шалаш, нарисовать школьную стенгазету и приготовить праздничный концерт для мам. Если он за что-то брался, то не пасовал перед трудностями и другим подавал не только пример, но и руку помощи. От Кольки никто ни разу не услышал укоров или осуждения. С ним было не страшно. Ни ошибиться, ни отстать, ни упасть. Страшило лишь одно – оказаться недостойным его дружбы.
А был Колька простым деревенским мальчишкой. Родители его работали в колхозе, а он на правах старшего отвечал за двух братьев и сестру. Спрашивали с Кольки строго. Но и доверяли большое. Отец рано начал приучать его к пахоте – выделял небольшой участок земли и разрешал провести пару борозд. Хвалили Кольку редко, а если случалось отцу одобрительно похлопать его по плечу, мальчишка лишь хмуро поглядывал исподлобья, мол, по-другому быть не могло и не о чем тут говорить.
К своим тринадцати годам Колька уже водил тяжелый гусеничный трактор и мог сам развернуть его на гонах. Однажды он сам вспахал целое поле! Но и тогда гоголем по улице не ходил и носа не задирал.
- А чего хвастаться-то? – дивился Колька моим расспросам. – Дров на зиму наколю – тоже всем растрепать надо?
- Сравнил тоже. Дров наколоть любой может, балахтина одним словом, а поле – оно вон какое... – не соглашался я.
- Вот гляди. Дед Прохор колхозных коров пасет. Бродит себе по лугам, песни поет. Большое дело у него, важное? А тетя Клава? В больнице за белым столом сидит и рецепты выдает. Кто больше добра приносит - она или тракторист?
Послушал я его и призадумался. Даже ответить ничего не смог, только покраснел почему-то. А Колька улыбнулся и сказал:
- Я так думаю, что всякое старание на пользу нашей земле идет.
День в деревне начинается еще до петухов, а потому и ложились в избах рано. Но Колька сразу не засыпал. Говорил, что жалко тратить время на сон.
Он рассуждал так: жизнь пионера должна быть посвящена важным и ответственным делам. И все, что делал, он старался наполнять смыслом. Даже если другие его не видели или не понимали, главное, что сам Колька мог ответить за каждое свое слово и за каждый поступок. И только перед сном, оставаясь один на один с собой, когда его время не было нужно больше никому, он позволял себе мечтать.
Колькина кровать стояла у окна. И даже в морозы он запрещал ее отодвигать. Долго-долго, пока веки не начинали слипаться от усталости, Колька выискивал в черном высоком небе огоньки далекого самолета. И если они вдруг вспыхивали, сердце начинало биться быстрее, и он представлял себя одним из тех отважных пилотов, что парят там, в бесконечной темноте. О самолетах Колька говорил авторитетно и с каким-то особым упоением. И знания у него были не из книжек с картинками, а из специальной литературы по авиации. А еще он любил расспрашивать местных летчиков об устройстве боевых машин и мог без ошибки описать любую деталь и ее предназначение. Когда в небе не было огоньков, Колька смотрел на плакат с портретами советских космонавтов, который висел на стене у книжной полки. В темноте глаза различали лишь очертания плаката, но разве забудешь лицо героя, которого видел хотя бы раз? В прямом, глубоком взгляде видна ясность мысли, лоб прорезают неглубокие морщины, волевой подбородок подчеркивает решительность духа.
Как и многие мальчишки, Колька мечтал выучиться на летчика-истребителя и попасть в космический отряд. Хилых туда не берут – он знал и тренировал выносливость. Мы все еще спали, а он уже выходил на утреннюю пробежку. Потом в его личном расписании стоял бокс. Чтобы не шуметь дома, Колька смастерил во дворе грушу, а перчатки у него были новенькие, пухлые и то же время упругие – сам на них заработал.
- Бьют тебя в школе? – вкрадчиво спросила мать, когда увидела обновку.
- Нет, мам. Я сам хочу, хочу стать сильным.
Ответ Кольки ее не успокоил – матери в таком не признаешься, и она пошла в школу.
Наша классная руководительница очень удивилась:
- Чтобы Колю кто-то обижал? Да он сам…
- Что?! – мать схватилась за сердце.
- Защитник у вас вырос, - тепло улыбнулась учительница, - настоящий. Гордитесь сыном и не переживайте. Он ни себя в обиду не даст, ни других.
Мы частенько просили примерить перчатки и ударить хоть разок. И вместо самодельной груши кого-нибудь представляли: кто - фашистского оккупанта, кто - атамана Лютого, а кто – всю канадскую сборную по хоккею. За промах могли засмеять, так что каждый из нас старался показать свою удаль и бил в полную силу. Колька подсказывал, как правильно встать и рассчитать свои силы, но ребята в основном не слушали – наука им была не нужна. После одного-двух ударов они теряли интерес и переключались на что-то другое.
От деревни до школы идти было пять километров. По осени дожди размывали дорогу, и мы, бывало, натирали кровавые мозоли, ковыляя в резиновых сапогах, часто отцовских или доставшихся от старших детей в семье. Зимой все заваливало снегом, и было важно не сбиться с тропинки, иначе провалишься в сугроб по плечи. Но все равно приходили в школу до пояса мокрыми. В морозы занятия отменяли только, если столбик термометра опускался ниже 30 градусов, и порой узнавали мы об этом уже в школе.
Глядя, как мать надевает детям перед выходом на двор по две пары варежек, отец Кольки посмеивался: «В мою пору рюкзаков не было. А в руках портфель нести – без пальцев останешься. Так я его привязывал через плечо на веревке и топал в школу». А Колька слушал и думал о том, как нашему поколению повезло, что теперь изобрели ранцы, которые можно носить за спиной.   
Больше всего Кольке нравилась весна. По утрам воздух свежий, легкий – не надышаться, сквозь бесконечную синеву неба проступают тонкие золотистые нити солнечных лучей. Пока Колька шагал, природа вокруг него менялась – пар над еще сонным озером рассеивался, а цвет воды становился более плотным, щебетанье первых птиц разрасталось до пестрой многоголосицы, листва нагревалась под солнцем, и ее густой душистый запах окутывал луга. В пути Колька повторял уроки, декламировал стихи и даже от нечего делать сочинял сказки. Со временем так увлекся, что завел особую тетрадку для своих историй. Иногда мы просили что-нибудь почитать, Колька очень стеснялся, но не отказывал и не ждал, когда начнут уговаривать: ведь если просят, значит, интересно. Ему самому было интересно очень многое, почти все, и он понимал, почему ученые и писатели жили так долго – им хотелось побольше узнать.
На уроках Колька не скучал, в первом классе он полюбил слушать голоса учителей. Голоса были разные – звонкие, подобно стуку молоточка, певучие, дребезжащие и резкие, будто оконные стекла под натиском ветра, осиплые, мягкие, как бабушкина шаль, басовитые, грубые, но никогда бесцветные. Каждый предмет для Кольки имел свое звучание, это было так интересно, что он полюбил и все эти предметы.
На переменах Колька часто засиживался с учебником за своей второй партой у стенки, а после уроков подходил к учительскому столу, чтобы о чем-то спросить. Антонина Александровна, наша учительница физики, с улыбкой выслушивала его пытливые вопросы: «Сколько надо времени, чтобы долететь до Марса?», «Какие бывают космические корабли?», «Примут меня в военное училище?».
Всем интересным, что Колька узнавал в школе, он делился с братом Сашей. Саша был средним из детей в семье. Он учился в четвертом классе, обожал рассказы о космосе и во всем старался подражать Кольке.
- Подумай, Сашка, какие это удивительные люди, если их отправили представлять Советский Союз в целой вселенной! – объяснял Колька.
- А ты у нас не хуже. Получишь права, и тебя отправят.
- Какие права?
- Ракета не трактор. Без прав за руль не пустят, - уверенно сказал Саша. 
- Щелкун ты… Чтобы в космос пустили, прав мало. Нужно быть, - Колька скользнул глазами по книжной полке и снял толстую книжку, - вот как эта энциклопедия. И все свои знания уметь применять. И быть достойным комсомольцем. А у меня с ботаникой не очень ладится.
- Я не знаю никого умнее и добрее тебя. Пусть только попробуют не взять тебя в космонавты! – брат погрозил кулаком в окно кому-то невидимому.   
Отношения с небом у Кольки были особые, он видел его не так, как братья и сестра, как его одноклассники. Дети обычно рисовали небо ярко-голубым, а у Кольки оно могло предстать зеленым или желтым, и по нему разливался фиолетовый лунный свет.
- Николашка опять вместо неба поле намалевал, - как-то пошутила мама, поймав выпавший из-под тетрадок рисунок.
Отец мельком бросил взгляд на листок и покачал головой:
- Э, нет, мать, Николашка приметил то, чего другие не видят. На закате, когда небо темнеет, а горизонт весь горит огнем, меж ними всегда зеленая полоска виднеется. Ходила бы в ночное – знала.
Водить лошадей на ночной выпас было и обязанностью для деревенской молодежи, и развлечением. Все, кто собирались вокруг костра, знали друг друга с рождения. Лошади мирно жевали траву, наслаждаясь свободой и прохладой. А парни и девушки разговаривали, громко смеялись и пели. В школе Кольку всегда включали в программу праздничных концертов. Одетый в белую рубашку и пионерский галстук, он выходил на середину сцены, где стоял микрофон, прикрывал глаза и затягивал «Там, вдали за рекой». Пел чисто и звонко, и в эти минуты классная руководительница, завучи или директор школы восклицали: «Какой талант! Надо бы парня на всесоюзный конкурс отправить». Но вот песня заканчивалась, из-за кулис выбегал танцевальный ансамбль в народных костюмах, и все повторялось.
В лугах и дышалось свободнее, и пелось легче, особенно если рядом сидела соседская девчонка Нина. Ее золотистые волосы спадали волнами вдоль плеч. Когда она смотрела на потрескивающий в темноте огонь, в ее зеленых глазах плясали озорные искорки. А в душе Кольки играла тихая музыка, и он улыбался.
- Колян, давай нашу, - просили ребята.
Спала деревня, а песня струилась по-над крышами и полями, пересекала овраги, плыла вдоль озера, вторила шелесту леса, даря покой и радость всякому, кто ее слышал. Одинокий Колькин голос сначала подхватывали тонкие девичьи, а потом и остальные мужские. Нина не пела, она была немая с рождения и общалась только на языке жестов, которого в деревне не знал никто кроме ее дедушки. Своей немоты Нина очень стеснялась. Разговаривая с посторонними, опускала глаза и старалась побыстрее уйти. Местные между собой прозвали ее блаженной и часто подшучивали. На вечерних стрехах Нину не приглашали, единственным ее развлечением были походы в ночное. Нину воспитывал дед, жили они скромно, даже плохо, но помощи не просили, а если кто и предлагал, не принимали. Как-то мать отправила Кольку к соседям с большой банкой меда. На стук вышла Нина. С двумя тонкими косичками она выглядела очень забавно и мило.
- Здорово, Нинка! – улыбнулся ей Колька. - На вот, мать тебе передала.
Он чуть приподнял вверх прижатую к животу банку и качнул головой.
Враз лицо Нины вспыхнуло негодованием, она гневно сверкнула глазами и захлопнула дверь. Еще несколько минут Колька стоял в нерешительности, а потом украдкой оставил мед на ступеньках и сбежал. Правда, вечером отец обнаружил банку на лавочке под окнами.
При встрече с Колькой Нина стала опускать глаза и ускорять шаг. И так продолжалось почти полгода. Однажды рано утром мы с Колькой гнали табун из ночного. Отдохнувшие и посвежевшие лошади бодро шли по лугу, утопая в густом тумане. Чтобы не растерять подопечных, мы присматривали за головным жеребцом Верным и кобылой Мечтой, которая всегда засматривалась по сторонам и отставала от остальных. Я был впереди, а Колька шел за Мечтой и насвистывал песенку. Вдруг до его слуха донесся женский плач. Он знал, что во время тумана услышать можно больше, чем при ясной погоде, потому что звук распространяется на дальние расстояния. Колька огляделся, но определить, где плачут, не смог. В одной книжке про разведчиков было написано, что нужно взять палку и прислонить один ее конец к уху, а другой упереть в землю. Пять или десять шагов назад под ногами что-то хрустнуло, Колька вернулся и нашел длинную толстую палку. Дерево подсказало верное направление. Буквально в тридцати метрах слева он обнаружил сидящую в траве Нину.
- Что с тобой? – удивился Колька.
Нина обратила к нему залитое слезами лицо. В ее глазах было отчаяние. Колька наклонился к ней и взял за локти. Но она тут же выдернула их и отвернулась. Руки и ноги девочки были целы, и она не истекала кровью. Только волосы и одежда в тинотье. Может, за деда переживает, - подумал Колька. Он сел в мокрую траву и положил руки на колени. Где-то неподалеку в тумане фыркала Мечта. 
- Ладно, слушай, я никому не скажу, что ты плакала.
И тут Нина повернулась к нему и начала что-то путано объяснять на языке немых. Колька как ни смотрел во все глаза, ничего разобрать не мог.
- Не части, Нинка. У тебя что-то случилось?
Девочка кивнула и приставила ко лбу два указательных пальца.
Колька почесал затылок:
- Корова?
Нина похлопала ладонью по своей груди, а потом указала рукой в туман.
- Белка, ваша корова, - догадался Колька. – И она… сбегла что ли?
Нина закивала, схватила Кольку за рукав и потянула в сторону.
- Все, я понял. Ты вела Белку на луг, и она потерялась.
Девочка снова начала жестикулировать. Оказалось, что корову что-то напугало, и она умчалась.
- Так, где ты ее видела в последний раз?
Колька знал, что Белка была единственной кормилицей семьи, и без нее дед с внучкой пропадут. Он сходил за Мечтой и все трое отправились ловить беглянку. Коровы нигде не было. Ни шагов, ни звона колокольчика на ее шее.
- Еду из ведра сыплешь? – спросил Колька, и, заметив недоумение в лице Нины, уточнил: - Ну Белке ты корм в ведре приносишь?
Нина кивнула.   
- Пошли за ведром.
Помогая маме кормить скотину, Колька уже давно заметил, что животные запоминают звуки, которые связаны с едой. Скрип открывающейся двери амбара или сарая, шум пересыпаемого зерна или шуршание сена, звон ведра…
- Возьми то ведро, которое знает Белка, не перепутай, - крикнул Колька в спину Нине, когда она входила в свой двор.
В поисках коровы они проделали привычный путь мимо болота на пастбище и всю дорогу Нина кликала ее по имени, а Колька громко стучал по ведру палкой. На всякий случай, чтобы легче было подманить Белку, они насыпали в него немного зерна. Примерно на середине луга ребята услышали приближающийся звон колокольчика, а еще через несколько метров корова сама неожиданно вышла из тумана и первым делом потянулась к ведру.
Колька сдержал слово – про то, что самая волевая и стойкая девочка умеет плакать, никто в деревне не узнал. Никто кроме меня, потому что я пошел искать Кольку с Мечтой и встретил всех четверых за околицей.
Чтобы заработать немного денег, летом Нина и еще несколько ребят из деревни собирали траву для аптек. Крапива и подорожник шли за копейки, а зверобой и пастушья сумка стоили гораздо дороже. Поднять цену можно было, если принести уже высушенный сбор.
Мы с Колькой решили тоже ходить за травой. От других мальчишек узнали, что с собой нужно брать перчатки, ножницы и корзину.   
- Я уже три года за травой хожу. Прошлым летом баба Катя увидала нас с крапивой и позвала одуванчики на пустыре за избой выкорчевать, хотела огород сделать, - увлеченно рассказывал Миша. – А мы не только одуванчики повыдирали – мы еще землю ей перекопали! Она нам и денег дала, и пирожков напекла с собой.    
Нина, глядя, как хвастаются мальчишки, только улыбалась и продолжала работать. Тоненькие ее руки были крепкими и уверенными, привыкшими помогать взрослым по хозяйству. Уже в первую вылазку мы заметили, что она никогда не вырывает растения с корнем и не срезает молодую поросль. Там, среди высоких душистых трав, она казалась частью природы, чистой и естественной, как лесные феи из сказок.
Колька знал, что Нина не возьмет его деньги от продажи травы, и стал незаметно подсовывать большую часть своих пучков в ее корзинку. Девочка не смотрела, кто сколько заработал, и хитрая уловка сработала. Родителям Колька врал, что вместе с другими мальчишкам ищет в лесу клад, зарытый белогвардейцами. Отец посмеивался над ним, но не запрещал с условием, что домашние обязанности от этих походов не пострадают.
В деревне дети рано учились отличать хорошее от плохого, быстро принимать решения и справляться с их последствиями без помощи взрослых. Собрался купаться в грозу – не вздумай утонуть и огорчить родителей, гуляешь ночью на кладбище – не перебуди всех воплями при встрече с мертвецом, обираешь вишню в чужом саду – не жалуйся маме на рубцы от ударов крапивой. Все это понимали. А за теми, кто еще не понимал, присматривали старшие.
Во время полевых работ Колька ходил помогать отцу. Но в пути его постоянно что-то задерживало. То бабушке Кате тяжелые ведра донесет, то тете Маше сломанную изгородь поправит, то «индейцам» с шалашом пособит. Строительство шалаша было самым безобидным из всех деревенских развлечений. Сооружали его на дереве, в лесу, на берегу реки. Как птица обустраивает гнездо веточками, илом и пухом, так и дети тащили в шалаш все, что плохо лежало дома.
- Колька-Колька, помоги! - позвал писклявый голосок, когда он проходил по окраине деревни.
Это была семилетняя Шурочка. Она стояла на перевернутом корыте и пыталась выровнять черенок лопаты, на котором держался сложенный из веток и старых одеял шалаш. Сбоку, поджав ноги, сидели двое мальчишек лет девяти и молотком выпрямляли на плоском камне ржавые гвозди. 
Колька забрал у них молоток и несколько раз с усилием ударил по черенку - шалаш перестал крениться.
- У нас есть блины! – Шурочка откинула край одеяла.
Изнутри шалаш освещал тусклый огонек керосинки. Пол был выложен досками, а поверх них расстелен ватник. Шурочка бросила на середину серый пуховый платок и поставила на него две тарелки с блинами. Теплый, сладковатый аромат жареного теста и сливочного масла был такой густой и обволакивающий, что наесться можно было им одним. Колька потянулся к тарелке, но взгляд его упал на шерстяной платок.
- Я уже видел этот платок… Ты где его взяла?
- В сундуке у бабули, - улыбнулась Шурочка, уплетая блин.
- А в чем, по-твоему, она зимой будет ходить?
- А зимой я принесу его назад...
Колька бережно вытащил платок из-под тарелок и вылез с ним наружу. Шурочка кисло глянула из шалаша.
- Так, показывай, что там еще у тебя.
Девочка неохотно вывалила на траву содержимое узла: новая ковровая дорожка, мужская, видать, отцовская коротайка, детское одеяльце.
- Да ты не бойся! Это все ненужное.
- Тебя же выпорют.
- Зато у нас шалаш будет хороший.
- Вяжи обратно узел. Надо все вернуть, пока не хватились.
Когда они закончили перетаскивать вещи в избу, от блинов остались только жирные следы на тарелках. Шурочка с невозмутимым видом последовательно раздала щелбаны мальчишкам, отряхнула платье и пошагала обратно в избу за новой порцией блинов. А Колька побежал к отцу.
О подвигах сына родители обычно узнавали от соседей и не знали, радоваться им или плакать.
- Повезло тебе, Валюшка. Хороший парень у тебя растет. Добрый и рукастый, - приговаривала баба Нюра при всякой встрече с Колькиной мамой. 
- Хороший… - вздыхала мать. - Один он что ль с руками во всей деревне? Никому отказа нет. То малых Демидовых на плоту из воды вытаскивает, то с блаженной по болотам корову ловит. Попадет в историю – в комсомол не возьмут. А он у нас в летчики готовится.   
- На печке поди от судьбы не укроешь. Судьба и на печке найдет.
На том разговор и кончался.
Колька был простым деревенским мальчишкой тринадцати лет. Он не прикидывал в уме, хватит ли ему сил на помощь другим, не отнимет ли это время у собственных дел. Он решал сердцем. А оно не умеет думать наперед - оно живет здесь и сейчас.
День, когда все узнали о том, что Колька - герой, выдался жарким. Нигде в деревне не было слышно ни голосов, ни скрипа калиток, только лениво жужжали мухи и в где-то за плетнем стрекотал кузнечик. Колька ремонтировал во дворе мотоциклетный картер, и ему понадобился гаечный ключ. Все инструменты отец забирал с собой на работу, и Колька пошел к нему в поле.
Солнце стояло высоко, в густом, как мед, воздухе пахло нагретой травой и полынью, а под ногами, похрустывая, раскатывались комочки сухой почвы.
Погода менялась, и Кольку нагоняли резкие порывы ветра. Подхваченные с земли травинки, закручиваясь в спирали, летели куда-то вверх над головой.   
- Успеть бы до дождя, - сказал себе Колька.
Но едва он ускорил шаг, его внимание привлекло странное дрожание воздуха впереди.  Подойдя к самой кромке поля, Колька увидел страшное черное пятно, которое, расползаясь, пожирало стену ячменя. Горячий ветер гнал огонь вглубь поля. Тревожный взгляд мальчишки взметнулся по колосьям. Там, за этим хлебным морем, вплотную лежали две деревни. Он знал: в такую жару довольно искры, чтобы сухие избы вспыхнули одна за другой. А все люди сейчас на работах в дальних полях.
- Ключ подождет!
Колька стянул свою рубашку и бросился сбивать ею огонь со стеблей. Во все стороны летели черные клочья. Его руки покрылись волдырями, жар обжигал лицо. От едкого дыма, который заполнил нос и горло, кружилась голова.
- Сейчас… Еще поднажать, - говорил себе мальчишка, откладывая момент, когда сможет сделать глоток свежего воздуха.
Только это поле, только стоящие за ним деревенские избы по-настоящему важны. И нельзя устать, никак нельзя уступить и пяди земли. Воздух без гари - это значит победа, но ведь он, Колька, еще не победил.
Огонь обгонял его, пробираясь по низу и перепрыгивая через верхушки колосьев. Когда от рубашки остались лишь лохмотья рукавов, мальчишка начал топтать землю. Подошвы горели, но желтые язычки выскальзывали из-под его ботинок. Тогда Колька стал закидывать пламя горстями сухой почвы. Наконец огонь сдался – его высокие яркие всполохи съежились до тлеющих под ногами крупинок.   
- Всё! – выпрямился мальчишка и с улыбкой посмотрел на расстилающееся вокруг поле. От земли поднималось марево, искажая линию горизонта и размывая контуры дальнего леска.
Дома у Кольки, на подоконнике, с весны и до конца уборочной стоял квас. И он подумал, как было бы хорошо зачерпнуть полную кружку и выпить залпом… Но сначала гаечный ключ.
Колька развернулся и вдруг упал на землю, как подкошенный. На краю поля лежал конец оборвавшегося электрического провода. Но Колька его не заметил.
Все снова замерло в полуденном оцепенении. Лишь монотонный стрекот кузнечиков из придорожных зарослей прерывал глухую тишину. В бездонном ярко-синем небе появился самолет. Он плыл высоко, с плавной неторопливостью, оставляя за собой тонкую серебристую линию – след вечной свободы и чистой, неугасимой мечты.
Провожали Кольку ученики из пятнадцати окрестных школ. За простеньким гробом тянулась трехкилометровая траурная процессия. В толпе выделялась прямая, подбористая фигура матери. Белое оцепеневшее лицо ее, обрамленное черным платком, приобрело ту особенную, пугающую бесстрастность, с которой изображают на иконах лики святых. Взгляд пустых выплаканных досуха глаз был прикован к деревянному четырехгранному ящику – «судьба и на печке найдет». Знала ли она, что едва стихнет стук комьев земли о крышку гроба, наступит невыносимая тишина, которую никогда и ничем нельзя будет заглушить? Отец ступал медленно, тяжело, будто каждая клеточка тела сопротивлялась этому пути, противилась движению вперед. На груди под одеждой у него был спрятан обгорелый клочок рубашки, которую он подобрал на поле. Шедший подле отца Саша пока еще не осознал, что теперь стал его главным помощником, вторым мужчиной в доме и должен заботиться обо всей семье, что теперь он - Колька.   
А был Колька простым деревенским мальчишкой тринадцати лет».
Дима откинул простыню и судорожно сделал глубокий вдох. Вокруг него мерно покачивалась все та же темнота, а на столике два стакана подрагивали в железных оковах. И вдруг поезд резко качнулся и замер. Остановка. На экране смартфона высвечивалось время 2.45.
Дима прильнул к окну. По перрону спешили озабоченные своими делами люди: согнувшаяся под тяжестью старомодного чемодана пожилая дама в шляпке, солидный мужчина с букетом бордовых роз на длиннющих ножках, парень и девушка с кофейными стаканчиками, заглядывающие в каждое окно вагона, таксист с ключами от машины на пальце. Рассматривая лица и фигуры, Дима представлял каждого из них поочередно на том поле. Стал бы кто-то из них, увидев пожар, в одиночку тушить его голыми руками?
- Мужик побежит за соседями, у него ботинки дорогие, такими огонь не затаптывают, - размышлял он. – Молодые сделают селфи, хорошо, если додумаются 112 набрать…
Из-за оконного стекла на Диму насмешливо взглянул вихрастый подросток с веснушками до бровей.
- Что бы сделал ты? – в лоб спросило отражение. – Ты бы смог?
- А то! – лихо ответил Дима, посмеиваясь над всеми, кто стоял на перроне.
- И умереть бы не испугался? – не отставал тот, за стеклом.
На мгновение Дима увидел себя в сраженном электрическим ударом мальчишке и от страха зажмурился.
- Ну нет! Я не такой герой, чтобы на смерть… Я вообще не герой…
- Ну все, пришли! – послышалось из коридора, и тут же дверь тяжело откатилась.
В купе вошел увешанный сумками мужчина с красным лицом. Из-за его плеча выглядывала невысокая суетливая женщина.
- Видишь, никто не спит, - громко сказала она, подталкивая мужа вперед. – Чемодан убери под полку, рюкзак лучше положить наверх – мало ли что. Обязательно застели постель. Утром выпей чай, сливки попроси у проводницы…
Диме казалось, что отталкивающий голос этой женщины отдается во всем теле, даже в пятках. Он выключил фонарик и поскорее лег, накрыв голову подушкой…
Утро рассыпалось яркими лучами. По запаху сервелата Дима догадался, что больше не спит. Вставать не хотелось. Борис Иванович, думал он, первым делом спросит его мнение о подвиге Коли Снегирева. Сказать, что поступил бы так же? Это вранье, потому что Дима не знает, способен ли он на незапланированное, настоящее геройство. Но если в этом признаться, получится, что он просто трус и хвастун. А это тоже неправда. Ведь он, а вовсе не Генка, доставал соседского ребенка из проруби. Но разве это поступок? Сам он почти ничего не делал. Друзья увидели их и помогли вылезти из воды, и Юрку до дома несли вместе. Несерьезно, вот совершу что-нибудь важное, тогда и расскажу.
Мысленно поставив точку, Дима решительно спустил ноги на пол.
- Наконец-то!
Дима открыл левый глаз и посмотрел перед собой. На месте Бориса Ивановича ел бутерброды Лёня.
- Сколько можно дрыхнуть?! Я тут два часа уже сижу, - с досадой сказал Лёня.
Дима осмотрелся - верхняя полка над ним была пуста, на другой, обняв огромный рюкзак, храпел вчерашний мужчина с красным лицом.
- А где Борис Иванович?!
- Чудной дед с удочками? Сошел, минут десять назад.
Дима выбежал в коридор и прижался лбом и ладонями к стеклу. За окном пока еще неспешно тянулся дачный поселок. В огородах кипела работа: люди сновали между домами, ковыряли лопатами землю и носили воду. И им не было никакого дела до Димы и его будущего подвига. А где-то там шагал в противоположную сторону и все больше удалялся от него Борис Иванович. Если соскочить с поезда прямо сейчас и со всех ног нестись назад, то, наверное, можно догнать, думал Дима. Но он не соскочил и не понесся. Вместо этого вернулся в купе и сел напротив Лёни. На столике, там же, куда перед сном положил его Дима - в углу, лежал рассказ о Кольке Снегиреве.   
- Борис Иванович понял, что я самозванец и не гожусь ни на что серьезное. Потому и дал мне рассказ, - упавшим голосом пробормотал он.
- Точно! Дед на бумажках сзади записку тебе оставил, - сказал Лёня.
На последней странице рассказа, в самом низу замечательным чистым почерком было написано: «Когда Колька стал тушить пожар, он не думал о смерти. Он думал о жизни. О счастливой жизни для всех».
Несколько секунд Дима просидел молча, отрешенно всматриваясь в рукописный текст. Всего три предложения. Целых три предложения. Тех самых, которые нужны, которые никто до этого никто не говорил.
- Ты чего притих? – всколыхнул раздумья Лёня.   
- Я понял, - тихо сказал Дима. - Героями не становятся по желанию. И настоящий подвиг не спланируешь. Но воспитывать себя каждый должен так, чтобы… чтобы в нужный момент решить в один шаг. 
- Чего решить?
- Ради чего ты живешь.