7. Павел Суровой Дума о Богуне

  Переяславский разлом: Между короной и троном         1654

 Январь 1654 года выдался лютым. Снега по колено завалили дороги, а мороз был таким, что птицы падали на лету, превращаясь в ледяные
 камни. Переяслав гудел, точно встревоженный улей. Звенели колокола, скрипели возы московского посольства, сверкали золотом ризы
духовенства и соболя боярских шуб. Но в доме, где остановился полковник Богун, было холодно и тихо, как в склепе.

 Иван стоял у окна, глядя на площадь, заполненную народом. Его лицо, изборожденное шрамами Сучавы и Берестечка, казалось высеченным из серого гранита. Рядом, у камина, грела руки Уляна. На её плечах лежала пушистая волчья шкура, но она всё равно дрожала — не от стужи, а от того тяжелого предчувствия, что висело в воздухе.

— Слышишь, Иван? — тихо спросила она. — Площадь кричит: «Волим под царя восточного!». Неужто это конец нашей воли?
Богун резко обернулся. Его глаза сверкнули гневом. — Кричат те, кто устал от сабли, Уля. Те, кто надеется выменять казацкий пернач на царское жалованье. Но они не знают, что воля — это не товар. Её нельзя положить под ноги ни королю, ни царю.

 Дверь распахнулась с грохотом. В комнату вошел Павел Тетеря — старый соратник, ныне облаченный в богатый кафтан. Его лицо сияло от напускного восторга.
— Иван! Что ты здесь заперся, как сыч в дупле? — воскликнул Тетеря. — Весь Переяслав празднует! Гетман уже в соборе, боярин Бутурлин ждет. Пора к присяге, полковник! Царь Алексей Михайлович обещает нам такие вольности, о которых мы и мечтать не смели. Золото, земли, чины!

 
 Богун медленно подошел к Тетере. Он был выше его на голову, и тень полковника накрыла «сиятельного» гостя.
— Чины, говоришь? Золото? — голос Ивана был тихим, но в нем слышался скрежет стали. — А скажи мне, Павел, обещает ли твой царь нам право самим выбирать свою судьбу? Или через год его воеводы будут сидеть в наших городах, диктуя, как нам молиться и кому кланяться?
— Ты бредишь, Иван! — Тетеря нервно поправил воротник. — Мы в кольце. Ляхи с запада, татары с юга. Московия — единственная скала, о которую они разобьются.

 — Скала? — Богун горько усмехнулся. — Да, скала. Но на вершине этой скалы — тюрьма. Я видел московитов в поле, Павел. Они храбры, но они рабы. Раб не может дать свободу другому, он может только поделить с ним свои кандалы. Передай Богдану: Богун в собор не пойдет. Моя сабля присягала Украине, а не московскому трону.

 Тетеря побледнел.
— Ты идешь против воли гетмана? Против всего войска? Это измена, Иван!
— Измена — это когда подписывают бумаги, за которые пролита кровь тысяч побратимов, — отрезал Богун. — Убирайся, Павел. Пока я не забыл, что мы когда-то ели из одного котла.

 Когда Тетеря выскочил за дверь, Уляна подошла к Ивану и положила руку ему на плечо.
— Он не простит тебе этого. И Богдан не простит. Теперь на тебя объявят охоту не только поляки, но и наши собственные старшины, чьи карманы уже звенят царскими червонцами.
— Пусть охотятся, — Богун обнял её. — У нас есть то, чего нет у них.

 В этот момент в дверь осторожно постучали. На пороге возник неприметный человек в крестьянской свитке. Богун мгновенно узнал в нем своего тайного осведомителя из   польского стана  .
— Полковник... Беда. Пан Заремба здесь, в Переяславе.
— Что?! — Богун вскинул брови. — В самом логове московитов?
— Он прибыл тайно, под видом купца из Путивля. Заремба заключил сделку с Тетерей и еще парой полковников. Они знают, что ты не присягнешь. План таков: как только гетман выйдет из собора, тебя обвинят в заговоре с поляками. А «Золотую грамоту», которую вы храните, объявят фальшивкой, состряпанной в Варшаве, чтобы рассорить нас с Москвой. Зарембе пообещали, что отдадут тебя ему... вместе с женщиной.

 Богун и Уляна переглянулись. Коварство Зарембы не знало границ: он решил использовать московский гнев, чтобы заполучить свою добычу чужими руками.
— Где он прячется? — спросил Богун, застегивая пояс с пистолями.
— В заброшенной мельнице у реки. Там его хоругвь — пятьдесят отборных сабель. Они ждут сигнала Тетери.
— Уля, собирай вещи, — скомандовал Иван. — Мы не будем ждать, пока за нами придут. Мы нанесем удар первыми.

 — Иван, это самоубийство! — воскликнула Ульяна. — В городе тысячи солдат!
— В городе сейчас все пьяны от радости или молитвы. Никто не ждет боя на мельнице. Если мы захватим Зарембу сейчас, мы вырвем жало у этой интриги.
Ночь опустилась на Переяслав под аккомпанемент пьяных песен и звона колоколов. Богун, Уляна и десяток самых преданных казаков, не принявших присягу, пробирались по заснеженным задворкам к реке.
Старая мельница стояла в тени ив, окутанная морозным туманом. Окна её были плотно занавешены, но из щелей пробивался свет. Богун подал знак: «Окружить».

 Он сам, вместе с Уляной, прокрался к двери. Внутри слышались голоса. — ...когда Богун откажется целовать крест, — раздался до боли знакомый голос Зарембы, — Бутурлин вскипит. Московиты не любят гордых. Тетеря укажет им на мельницу. Вы возьмете тубус, а полковника свяжете. Женщину — ко мне в карету. Она слишком долго бегала по степям, пора ей узнать вкус шелковых простыней.

 Богун почувствовал, как ярость застилает глаза. Он ударил ногой в дверь.
— Вкус стали ты узнаешь раньше, пан Казимир!
Вспыхнула короткая и яростная схватка. В тесном помещении мельницы, среди мешков с мукой, звенели сабли. Казаки Богуна ворвались внутрь, сминая охрану. Богун шел напролом к Зарембе, который, выхватив шпагу, отступал к окну.

— Снова ты, Иван? — прошипел Заремба, уворачиваясь от удара. — Ты идешь против истории! Твоя Украина уже продана!
— Кем продана? Тобой? Тетерей? — Богун нанес сокрушительный удар, от которого шпага Зарембы жалобно звякнула. — Украина — это не поместье, чтобы её продавать. Это кровь моих предков, которую ты никогда не поймешь!

 В этот момент один из польских драгун замахнулся саблей на Уляну, которая прикрывала Ивану спину.
— Берегись! — крикнул Богун.
Уляна не растерялась. Она выхватила пистоль и почти в упор выстрелила в нападавшего. Грохот выстрела в замкнутом пространстве был оглушительным. В облаке порохового дыма и мучной пыли Заремба увидел свой шанс. Он выпрыгнул в окно прямо в ледяную воду реки.

— Упустили! — в сердцах крикнул Богун, подбегая к окну. — Но он ранен, я видел кровь на его камзоле.
— Иван, уходим! — Ульяна схватила его за рукав. — Сюда уже скачут дозоры! Гетманская варта услышала стрельбу!

 Они вырвались из мельницы в последнюю секунду. За их спинами уже мелькали факелы всадников Тетери.
— Куда теперь, Иван? — спросила Ульяна, когда они на конях неслись прочь от Переяслава в морозную степь. — Мы теперь вне закона. Хмельницкий сочтет нас предателями, Москва — врагами, а Посполитая — бунтовщиками.

 Богун остановил коня на высоком холме. Далеко внизу светились огни Переяслава — города, где только что была похоронена одна надежда и родилась другая. Он достал из-за пазухи кожаный тубус с «Золотой грамотой».
— Мы идем в Винницу, Уля. На Правобережье. Там еще остались полковники, которые помнят запах воли. Мы будем стоять до последнего. Пусть Богдан надеется на царя, а мы будем надеяться на себя и на Бога.

 Он посмотрел на неё, и в его взгляде она прочитала такую бесконечную нежность, смешанную с суровой решимостью, что поняла: она пойдет за ним и в рай, и в ад.
— Знаешь, — прошептала она, — Заремба сказал правду в одном. Мы идем против течения истории.
— История — это не река, — ответил Богун, трогая коня. — Это путь, который мы пробиваем своими саблями. И пока у нас есть эта грамота и эта любовь — мы не проиграли.

 Впереди был 1655 год. Год великих битв под Охматовом, где Богун в лютую стужу снова сойдется с поляками, и где его «винницкая тактика» заставит содрогнуться европейских генералов. Но сейчас они были вдвоем среди бесконечной снежной пустыни — гордые, непокоренные и бесконечно влюбленные.