8. Павел Суровой Дума о Богуне

  Руина: Тень предательства и пламя Чигирина               1657

 Смерть старого гетмана Богдана в 1657 году стала не просто концом эпохи — она стала концом надежды. Украина, точно раненый зверь, забилась в лихорадке, которую позже назовут Руиной. Воздух над Гетманщиной сделался липким от заговоров, а небо над Чигирином — мутным от дыма сожженных хуторов. Иван Богун видел, как его соратники, еще вчера делившие с ним сухарь под Берестечком, теперь делили власть, примеряя на себя золото шляхетских кунтушей или соболя московских шуб.

 Богун стоял в Паволочи, на пороге своей резиденции. Уляна подошла к нему, неся на плечах тяжелую шаль. За эти годы она не утратила своей красоты, но та стала другой — кованой, строгой, как клинок из дамасской стали.
— Выговский подписал договор в Гадяче, Иван, — тихо сказала она. — Он снова ведет нас под коронную опеку. Снова под панов. За что же тогда легли тысячи на Буге?

 Богун сжал кулаки так, что затрещали суставы. На столе лежал пернач — символ его полковничьей власти. Он смотрел на него как на тяжкое бремя.
— Выговский решил, что волю можно выторговать в Варшаве. Он забыл запах крови в Виннице. Но я — не забыл. Если гетман продает казацкую правду, значит, он больше не гетман, а торговец.

 В 1658 году вспыхнуло восстание, которое народ назвал «Богуновым». Иван не мог смириться с возвращением к Польше. Он поднял Правобережье. Это была самая горькая война в его жизни — война против своих. Он видел в прицеле мушкета лица тех, с кем еще недавно шел в атаку на гусар. Но правда для него была одна, и она не имела оттенков.

 Вместе с Иваном Серко он штурмовал Чигирин. Ульяна ехала в обозе полка, выполняя роль и врача, и связной. Она видела, как Богун меняется. Он почти перестал улыбаться, глаза его превратились в два холодных уголька. Однажды ночью, в палатке под Черкассами, он долго смотрел на неё, поглаживая костяное кольцо на её руке.

— Уля, — голос его был глухим, как шорох земли на гробе. — Если я упаду в этом бою... не ищи милости у гетманов. Уходи на Дон или в Запорожье. Там еще помнят, что такое честь. Здесь её не осталось.
— Ты не упадешь, Иван, — она прижала его руку к своей щеке. — Ты — дух этой земли. А духи не умирают.

 Но судьба готовила ему новое испытание. Когда Юрась Хмельницкий, слабый сын великого отца, подписал Слободищенский трактат, снова склонившись перед Польшей, Богун понял: круг замыкается. Он оказался в ловушке. С одной стороны — Речь Посполитая, жаждущая мести за Берестечко и Винницу, с другой — Москва, не простившая ему отказа от присяги.

 В 1662 году, после неудачных битв под Кременчугом, удача окончательно отвернулась от него. Польские комиссары, давно мечтавшие заполучить «винницкого лиса», наконец-то схватили его.

 Уляна узнала об аресте, когда полк Богуна был рассеян. Она бросилась вдогонку, пытаясь подкупить стражу, умоляя о встрече в тюремных казематах Мальборка. Но её не пустили. Она стояла под серыми стенами крепости, слушая, как шумит холодный ветер, и знала: её Иван там, в кандалах, но дух его так же не сломлен, как и пятнадцать лет назад.

 Через год новый гетман Павел Тетеря выпросил у короля освобождение для Богуна. Ян Казимир, задумавший грандиозный поход на Левобережье,нуждался в гении Богуна. Король верил, что тюрьма усмирила полковника. Он ошибался.

 Когда Богуна привезли в лагерь, Уляна ждала его. Она едва узнала его: волосы поседели, лицо превратилось в изрытую шрамами скалу, но взгляд... взгляд горел тем же неистовым огнем. Они встретились в сумерках у реки.

— Иван! — она прижалась к его груди, чувствуя под тонкой тканью рубахи следы от пыток.
— Тише, Уля, — он обнял её, и в этом объятии была вся нежность мира. — Король думает, что купил меня. Он думает, я поведу его войско на моих братьев.
— Что ты задумал? — ужаснулась она.
— Поход захлебнется, Уля. Я сделаю всё, чтобы города не открыли ворота. Я буду сообщать Брюховецкому и Ромодановскому каждый шаг Яна Казимира. Это опасная игра, последняя в моей жизни. Но я не могу иначе.
— Тебя казнят, если узнают, — прошептала она, и слезы, которые она сдерживала годами, наконец хлынули из глаз.

— Пусть, — он поднял её подбородок, глядя ей прямо в душу. — Зато я умру так же, как жил — свободным человеком. Ты должна уйти в Глухов. Там наши люди. Жди меня там. Если через месяц не приду... значит, я остался в поле навсегда.

 Февраль 1664 года был лютым. Снег заметал дороги, кони падали от бескормицы. Польская армия осадила Глухов — последний рубеж. Богун входил в военный совет короля, знал каждый план штурма. И каждую ночь таинственные вестовые пробирались в осажденный город, неся записки, написанные твердой рукой полковника: «Завтра штурм с северных ворот. Ставьте пушки там. Порох я передам через перебежчиков».

 Поляки недоумевали: почему Глухов стоит как заколдованный? Почему их лучшие отряды гибнут в засадах?