Мария. Плацебо чудодейственного препарата

Приёмная пахла кофе из автомата — тем самым, который никто не пьёт добровольно, но все делают вид, что это нормально. Ещё здесь пахло кожей диванов, натёртой до стеклянного блеска, и чем-то неуловимым: казённым спокойствием. Лампы под потолком горели ровно, без единого намёка на мерцание, но свет их казался неживым. Консервированным. Будто его разлили по банкам год назад, и теперь просто открыли крышку.
Аэлита сидела на краю кресла. Сумка на коленях, пальцы сцеплены в замок. Она перебирала в голове вопросы. Бесполезные вопросы. Профессор всё равно ответит не на них, а на те, которые она не задала. Так бывало всегда. Она ждала уже пятнадцать минут. Или двадцать. Время в приёмных текло иначе — гуще, медленнее, будто кто-то подмешал в него мёд и песок одновременно.
Секретарша — женщина с лицом, которое ничего не боялось, потому что всё уже видело, — мелькнула в проходе с папкой, даже не взглянув. Где-то за стеной негромко гудел принтер, выплёвывая чьи-то истории болезни. И в этом гуле, в этом ровном, механическом дыхании офисной техники было что-то успокаивающее. Как будто мир работал как надо. Как будто ничего страшного не могло случиться в месте, где так скучно гудят принтеры.
Аэлита поймала себя на том, что прислушивается к шагам за дверью. Не потому что ждала Профессора — он никогда не ходит. Он возникает. Просто возникает на пороге, как будто материализовался из воздуха. Нет, она ждала чего-то другого. Чего-то, что заставило её внутренний компас дрогнуть за несколько минут до того, как это случилось.
Дверь кабинета открылась без звука.
Сначала Аэлита увидела только руку. Тонкую, бледную, с чуть синеватыми пальцами — будто кровь отлила от них навсегда. Потом — плечо, обтянутое тёмно-серой водолазкой с высоким воротом. Потом — лицо.
Молодая. Очень молодая, хотя взгляд был старше. Собранная до жёсткости, до той степени, когда человек перестаёт быть гибким, потому что боится сломаться при первом же порыве ветра. Асимметрия в походке — левая нога вынесена вперёд чуть осторожнее правой — выдавала то, что скрывала одежда. Тело помнило. Даже когда лицо молчало.
Она вышла в приёмную, и воздух вокруг неё будто стал плотнее. Холоднее. Не физически — иначе. Аэлита вдруг почувствовала, как у неё внутри, где-то под рёбрами, шевельнулось что-то тревожное. Не страх — ожидание. Как перед грозой, когда ещё нет ни дождя, ни ветра, но воздух уже сжался, и ты знаешь: что-то будет. Что-то, что ты не сможешь объяснить, но запомнишь навсегда.
Их взгляды встретились. На секунду. Может, на две. Глаза у девушки были светлые, почти прозрачные, и в них, в самой глубине, стояло что-то, что Аэлита не могла прочитать. Не боль — след от боли. Как вмятина на подушке, когда ты уже встал, а память о тебе осталась. И ещё кое-что. То, что заставило Аэлиту внутренне замереть. В этих глазах был холод не зимы. Холод того места, где люди не должны были выжить.
Мария — позже Аэлита узнает её имя, но сейчас оно было просто звуком — кивнула. Коротко. Отстранённо. Без улыбки. И пошла к выходу, чуть опираясь на стену левым плечом, будто проверяла, не шатнётся ли мир.
Аэлита смотрела ей вслед. Что-то в этой девушке цепляло. Не профессиональное чутьё — другое. Более древнее. Более опасное. Чувство, что ты видишь человека, который уже был там, куда ты боишься заглянуть. И он вернулся. Но не целиком. Что-то осталось там. Или что-то пришло с ним.

Кабинет. Стена
Профессор сидел за столом, когда Аэлита вошла. Пальцы сложены домиком перед грудью. Лицо спокойное, почти непроницаемое. Зелёный абажур лампы выхватывал из полумрака только его руки и край стола. Всё остальное тонуло в тенях — книжные полки, кожаный диван, витражное окно, за которым уже начинались сумерки.
В кабинете пахло старыми книгами, йодом и чем-то ещё. Чем-то, что Аэлита не могла определить. Может быть, временем. Может быть, тем, что Профессор видел слишком много, чтобы это не начало пахнуть.
Он не спросил, зачем она пришла. Ждал.
— Кто эта девушка? — Аэлита не села. Стояла у стола, положив ладони на спинку кресла. Дерево под пальцами было холодным, гладким, почти скользким.
Профессор не ответил сразу. Посмотрел на неё долго, изучающе, как смотрят на рентгеновский снимок, когда уже знают диагноз, но всё ещё надеются, что ошиблись.
— Пациентка, — сказал он наконец. Голос ровный, без интонаций.
— Я вижу. — Аэлита сделала паузу. Внутри неё всё сжалось — не от страха, от решения, которое она только что приняла. — Эта женщина была в составе той погибшей экспедиции в Гималаях.
Профессор не моргнул. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Но воздух в кабинете изменился. Стал плотнее. Холоднее. Аэлита почувствовала это кожей — тот самый холод, который она уже ощутила в приёмной, когда Мария вышла из-за двери.
— По одной из версий, — продолжила она, не отводя взгляда, — есть информация, что группа погибла в связи с неудачным испытанием нелегального фармакологического средства. Якобы повышающего выносливость организма в экстремальных условиях.
Она замолчала.
Тишина в кабинете стала другой. Не пустой — наполненной. Будто между ними, прямо на столе, между лампой и стопкой бумаг, легло что-то тяжёлое. Что-то, что нельзя было не заметить, но можно было сделать вид, что его нет.
Профессор медленно убрал руки со стола. Спрятал их под столешницу — туда, где Аэлита не видела. Жест, который она никогда раньше у него не замечала. Жест человека, который проверяет, не дрожат ли пальцы.
— Аэлита, — сказал он. Голос всё ещё ровный, но в нём появилось то, чего она не слышала никогда. Не гнев. Не раздражение. Усталость. И осторожность. — Откуда у тебя эта информация?
— Это не ответ.
— Это вопрос.
— Я журналистка, Профессор. У меня есть источники.
— У тебя есть слухи.
— А у тебя — пациентка, которая должна была замёрзнуть на перевале, но не замёрзла. — Аэлита подалась вперёд, положив обе руки на стол. Лампа качнулась, тени прыгнули по стенам, и на секунду кабинет стал похож на чью-то внутренность — тёмную, тесную, полную того, что не выносят на свет. — Её выживание — это чудо? Или это побочный эффект?
Профессор молчал.
Долго.
Так долго, что Аэлита услышала, как за стеной гудит принтер — тот самый, равнодушный, механический. Как где-то далеко хлопнула дверь. Как её собственное сердце стучит где-то в горле, хотя она не бежала.
— Я не имею права говорить о пациентах, — сказал он наконец.
Те же слова. Но теперь они звучали иначе. Не как правило. Как прикрытие.
— Даже если речь идёт о преступлении? — спросила Аэлита.
Профессор поднял на неё глаза. В них — впервые за всё время их знакомства — она увидела не спокойствие. Она увидела как в его глазах мелькнуло беспокойство. Быстрый, точный, почти незаметный. Он просчитывал, сколько она знает. Сколько угадала. Сколько ей можно сказать, чтобы она не пошла дальше — или чтобы она пошла, но не туда.
— Аэлита, — тихо сказал он. — Некоторые ответы лучше не знать. Не потому что они опасны. А потому что они не лечат.
Он сделал паузу. Посмотрел на дверь — туда, где несколько минут назад вышла Мария.
— Она жива, — добавил он. — Это то, что имеет значение. Остальное — не твоя история.
— А чья?
Он не ответил.
Аэлита почувствовала, как внутри закипает раздражение. Не на него — на эту стену, которую он возводил между ними каждый раз, когда она подходила слишком близко. Стена была не из кирпича. Из тишины. Из правил. Из его проклятого, безупречного чувства долга. Но сегодня к раздражению примешивалось кое-что ещё. Беспокойство. Такое же, как в приёмной. И ещё — догадка, которая только начала оформляться где-то на задворках сознания.
Профессор знает. Не просто знает — он часть этого. Не как участник. Как тот, кто чинит последствия. Кто собирает осколки после того, как взорвалась бомба, и делает вид, что бомбы не было.
— У меня редактор на линии, — сказала она, вытаскивая телефон. Ложь вышла гладкой, отточенной. — Я перезвоню.
Она вышла, не дожидаясь ответа. Но пошла не к выходу из здания. Она пошла к чёрному ходу, которым обычно пользуются пациенты, чтобы их не видели в главном вестибюле.

Кампус. Снег и стекло
Она догнала её у центрального входа в университетский корпус.
Кампус в это время года жил своей, особенной жизнью. Снег падал крупный, медленный, тот самый, который в городе называют «слепым», потому что он не хрустит, не колет, а просто падает, стирая границы между небом и землёй, между зданиями и пустотой. Студенты шли по аллеям быстрыми группами, кутаясь в шарфы, пряча лица от ветра. Где-то работал снегоуборщик, и его низкий, монотонный гул смешивался с обрывками разговоров, смеха, музыкой из наушников.
Пахло бензином, мокрой одеждой и тем особенным, сладковатым запахом первой оттепели, которая ещё не наступила, но уже обещала. Но под всем этим Аэлита чувствовала ещё один запах. Тонкий, едва уловимый. Холод. Не тот, который идёт от снега. Тот, который живёт внутри человека.
Мария шла одна. Без сумки. Без компании. Просто шла, чуть припадая на левую ногу, и смотрела прямо перед собой. На снег. На горизонт. На что-то, что видела только она. Её тень на снегу была длинной, неестественно вытянутой, и на секунду Аэлите показалось, что тень движется не совсем синхронно с телом.
— Девушка! — окликнула Аэлита, подходя ближе.
Мария обернулась. В её глазах — настороженность. Не страх — привычка проверять, прежде чем впустить. Но что-то дрогнуло в её лице, когда она узнала Аэлиту. Какое-то мельчайшее движение — может быть, удивление. Может быть, что-то другое.
— Я вас знаю? — спросила она. Голос тихий, но не робкий.
— Я была в приёмной. Мы виделись.
— Помню.
— Я журналистка. Аэлита Кусто. Делаю материал о работе Профессора. Увидела вас, подумала — лицо знакомое. Может, попадались в каких-то публикациях?
Ложь была неловкой, почти прозрачной. Но Мария не проверяла. Или проверяла по-своему. Она смотрела на Аэлиту так, будто читала не слова, а что-то под ними. Будто слышала второй слой разговора.
— Вы та, из новостей, — сказала она вдруг. — Про грибной склад. Я читала.
В её голосе не было восхищения. Только тихое, спокойное уважение. Такое же, как у Профессора — умение смотреть на правду без пафоса, без желания сделать её красивее, чем она есть. Но было в её голосе и кое-что ещё. То, что Аэлита не могла определить. Будто Мария знала о грибном складе больше, чем было в новостях.
— Да, — Аэлита не стала отрицать. — Это я.
Мария кивнула. Помолчала. Снег падал между ними, крупный, медленный, почти живой. Где-то за спиной у Аэлиты кто-то громко рассмеялся — молодо, беззаботно, так, как смеются люди, которые никогда не видели того, что видела она. И в этом смехе было что-то жуткое. Будто мир продолжал жить, не зная, что рядом идёт человек, принёсший с собой холод с того места, где смех замерзает на губах.
— Зачем я вам? — спросила Мария.
Аэлита могла бы сказать «не знаю». И это было бы правдой. Но она сказала другое:
— Вы вышли из его кабинета, и воздух вокруг вас стал холоднее. Я хочу понять — почему.
Мария смотрела на неё долго. Очень долго. В её глазах мелькнуло что-то — может быть, узнавание. Может быть, предупреждение. Потом она сказала:
— Кофе? Здесь есть одно место. Недалеко.

Кафе. Пластик и пар
Студенческая кафешка находилась в подвале старого корпуса. Потолки низкие, окна маленькие, почти под потолком, и сквозь них виднелись только ноги прохожих, мелькающие в серой пелене. Пахло здесь растворимым кофе, выпечкой, которая уже давно остыла, и чем-то ещё — дешёвым освежителем воздуха, который пытался перебить запах сырости, но только смешивался с ним, создавая новую, более тошнотворную смесь.
Пластиковые стулья были неудобными, холодными. Столы — липкими от пролитого кофе и чьих-то слёз. Но здесь было тепло. И тихо. И никто не смотрел. Только гул холодильника за стойкой и далёкая музыка — старая, грустная, на грани фальши.
Они сели у окна. Аэлита заказала два американо. Мария взяла чашку в ладони, но не пила. Грелась. За окном всё падал снег. Крупный, медленный, равнодушный. Свет в кафе был жёлтым, больничным — тот самый, который не согревает, а только показывает всё без прикрас.
— Я была на  том перевале, — сказала Мария.
Не сразу. Сначала долгая пауза, во время которой Аэлита слышала, как гудит холодильник и как кто-то в соседнем зале переворачивает страницы учебника. Потом — долгий глоток кофе, горького, обжигающего. Потом — взгляд в сторону, в никуда.
— Нам давали капсулы, — сказала Мария.
— Белые. Без названия.
Аэлита ждала. Не перебивала. Только чуть наклонила голову — знак, что слушает.
— Витамины? — спросила она тихо, когда пауза затянулась.
Мария покачала головой. Медленно. Будто не хотела признаваться даже себе.
— Нет.
Она помолчала. Пальцы сжали чашку чуть сильнее. Тень от лампы упала на её лицо, разделив его на две половины — одну в свете, другую в темноте.
— Это то, чем запускают воду, — сказала она наконец.
Аэлита не поняла.
— Что?
— В рыбной промышленности. — Мария говорила ровно, почти механически, как будто читала инструкцию. — Сухие бактерии в капсулах. Их добавляют в воду, чтобы запустить азотный цикл. Чтобы в ней могла жить рыба.
В кафе стало тише. Не физически — иначе. Будто кто-то приглушил звук. Аэлита почувствовала, как внутри неё, где-то под рёбрами, шевельнулось что-то тревожное. Не страх — ожидание. Как перед грозой.
— Вам дали бактерии? — переспросила она. — В горах?
— Нам сказали, что это витамины. Для высоты. — Мария подняла глаза. В них — настороженность. И что-то ещё. Не боль — след от боли. — Но это было не лекарство.
Она сделала паузу. Долгую. Так долгую, что Аэлита услышала, как её собственное сердце стучит где-то в горле.
— После этого я перестала чувствовать холод, — сказала Мария.
Слова упали в тишину. Тяжёлые. Почти осязаемые.
Холодильник за стойкой продолжал гудеть. Ровно. Безучастно. Как будто ничего не случилось.
Аэлита смотрела на неё. На бледные пальцы, сжимающие чашку. На тень, которая лежала поперёк лица. На то, как Мария дышит — слишком ровно, слишком спокойно для человека, который говорит о таком.
— Что было дальше? — спросила Аэлита. Голос не дрогнул. Она сама удивилась.
Мария не ответила сразу. Смотрела в чашку, как будто там, в чёрной поверхности кофе, можно было увидеть то, что лучше не вспоминать.
— Через несколько часов после подъёма… — она запнулась, — после таблеток… нам стало жарко. Всем.
— Сначала просто теплее. Мы даже обрадовались. Там всегда холодно, понимаете? Даже когда солнце. Даже когда нет ветра. Холод там не снаружи — он как будто под кожей живёт. А тут… он ушёл.
Мария медленно провела ладонью по столу, будто вспоминая ощущение.
— Потом стало жарко. Быстро. Слишком быстро. Как будто внутри включили что-то… и забыли убавить.
— На какой высоте это было? — тихо спросила Аэлита.
— Там, где люди замерзают, если останавливаются дольше чем на несколько минут.
Пауза.
В кафе кто-то поставил чашку слишком громко. Звук ударился о стены и сразу стих.
— Мы начали расстёгиваться, — продолжила Мария. — Сначала куртки. Потом флисы. Кто-то смеялся…
Она чуть улыбнулась, но улыбка получилась странной, неправильной. Как вмятина на подушке, когда ты уже встал, а память о тебе осталась.
— Представляете? На высоте, где у тебя дыхание режет лёгкие, мы смеялись, потому что нам было жарко.
Она подняла глаза.
— Это не было паникой. Мы всё понимали.
— То есть вы осознавали, что делаете? — уточнила Аэлита.
— Да. — Мария кивнула. — В этом и было самое… неправильное.
Она замолчала. На секунду показалось, что она не продолжит. Но потом всё-таки сказала:
— Я помню, как один из ребят снял перчатки. Просто снял и сунул в карман. Сказал, что руки «горят». Я посмотрела на его пальцы… они уже были белые. Почти мёртвые. А он этого не чувствовал.
Аэлита чуть сжала чашку. Горячий кофе плеснулся на край, горячая капля упала на руку, но она не почувствовала. Внутри неё разрасталось то самое чувство — ожидание грозы.
— Дальше было хуже, — тихо сказала Мария. — Мы начали снимать всё. Как будто с себя стягивали что-то лишнее. Куртки, термобельё… один парень разулся. Прямо в снегу. Босиком.
Она закрыла глаза на секунду.
— И никто его не остановил.
— Почему?
Мария посмотрела на неё долго. Очень долго. В её глазах мелькнуло что-то — может быть, узнавание. Может быть, предупреждение.
— Потому что нам всем было так же.
Пауза растянулась. Где-то за стойкой продолжал гудеть холодильник. Ровно. Безучастно. За стеной кто-то включил музыку — старую, грустную, на грани фальши.
— Потом… — Мария запнулась, — потом стало легче. Даже приятно. Такое чувство… облегчения. Как будто тело наконец перестало сопротивляться.
— И холод? — спросила Аэлита.
— Мы его не чувствовали.
Ещё пауза.
— Совсем.
Аэлита не сразу задала следующий вопрос. Она уже знала, каким будет ответ, но всё равно спросила:
— А потом?
Мария провела пальцем по краю чашки, собирая невидимую каплю.
— Потом они начали ложиться.
— Кто?
— Все.
Слово прозвучало тихо, почти беззвучно. Но оно заполнило всё пространство — от липких пластиковых столов до низкого потолка с жёлтыми разводами.
— Просто садились. Потом ложились. Кто-то говорил, что нужно отдохнуть. Кто-то уже ничего не говорил.
Она глубоко вдохнула.
— Я помню, как легла одна девушка. Улыбалась. Сказала, что ей впервые за всё время тепло. Я подумала… что это хорошо.
Мария посмотрела на Аэлиту. В её глазах — впервые за весь разговор — появилось что-то живое. Не боль. Не страх. Нечто более древнее. Более опасное.
— А потом я поняла, что она не дышит.
В кафе стало как будто тише, хотя никто не замолкал. Студенты за соседними столиками всё так же переговаривались, переворачивали страницы, смеялись. Но звуки отдалились. Сплющились. Как будто между ними и этим разговором выросла невидимая стена.
— Ты пыталась что-то сделать? — спросила Аэлита.
— Да. — Коротко. — Но…
Мария покачала головой.
— Это было уже неважно.
Пауза.
Долгая.
Такая долгая, что Аэлита услышала, как где-то далеко хлопнула дверь. Как за окном кто-то громко рассмеялся — молодо, беззаботно, так, как смеются люди, которые никогда не видели того, что видела она.
— А ты? — наконец спросила Аэлита. Голос ровный, почти спокойный. Только в конце — едва заметная дрожь. — Ты тоже легла?
Мария не ответила сразу.
Смотрела в окно. На снег. На горизонт. На что-то, что видела только она.
— Я тоже хотела, — сказала она наконец. — Очень. Это было… почти невозможно — стоять. Тело тянуло вниз. Как будто земля стала мягкой. Принимающей.
Она сжала чашку чуть сильнее. Пальцы побелели.
— Но я не легла.
— Почему?
Мария подняла глаза. В них — в той странной, почти детской растерянности — было что-то новое. Не надежда. Не страх. Осторожное любопытство. Как у человека, который только что увидел дверь в комнате, где, как он думал, не было дверей.
— Не знаю.
Она помолчала. Потом добавила, почти шёпотом:
— А потом я уже пришла в сознание в базовом лагере. Меня спасли. Эвакуировали туда.
Она хотела спросить ещё. О телах. О том, были ли на них следы, которые не объяснишь холодом. О том, видела ли Мария что-то странное — не в горах, а внутри себя. После. Но не спросила.
Не потому что испугалась. Потому что поняла: Мария не знает. Она думает, что выжила чудом. Или случайностью. Она не связывает свой холод — тот, который живёт под рёбрами, — с белыми таблетками без названия, которые раздавали перед подъёмом.
Аэлита смотрела на неё и видела не только историю. Она видела пробел. Белое пятно. Место, где правда расходилась с официальной версией. И это место пахло холодом — не тем, который идёт от снега, а тем, который живёт в закрытых комнатах, где люди принимают решения, о которых никто никогда не узнает.
Она протянула руку через стол. Ладонь вверх. Открытая. Пустая.
— Я Аэлита. Но ты можешь звать меня Алита. Так называет меня только один человек. Теперь и ты.
Мария смотрела на её ладонь. Долго. Очень долго. Снег за окном всё падал. Холодильник гудел. Где-то за стеной кто-то включил музыку — старую, грустную, на грани фальши.
Потом она медленно, очень медленно, положила свою ладонь поверх.
— Мария.
Они сидели так несколько секунд. Может, минуту. Время в этом подвале текло иначе — гуще, медленнее, будто кто-то подмешал в него мёд.
А потом кафешку заполнил новый поток студентов — шумных, молодых, не знающих ни про перевал, ни про грибной склад, ни про то, как пахнет смерть, когда она забирает не сразу, а по частям. Мир продолжал жить.
Но здесь, в углу у окна, что-то изменилось. Не в мире. В них.

Что-то начинается
Они вышли из кафе, когда стемнело. Снег перестал. Небо над кампусом было чистым, чёрным, с редкими, острыми звёздами. Где-то далеко, за корпусами, выла сирена — скорая, полиция, пожарные? — и замолкала, оставляя после себя только тишину. И холод. Тот самый холод, который Мария принесла с собой из приёмной.
Мария шла медленно, чуть опираясь на стену. Аэлита — рядом, не предлагая помощи, не задавая вопросов.
— Знаете, — сказала Мария, глядя на звёзды, — я думала, что после  того перевала ничего уже не будет. Ничего важного. Просто дни. Просто боль. Просто тишина.
— А теперь?
Мария повернулась к ней. В её глазах, в той странной, почти детской растерянности, было что-то новое. Не надежда — осторожное любопытство. Как у человека, который только что увидел дверь в комнате, где, как он думал, не было дверей.
— Теперь — не знаю, — сказала она. — Но почему-то хочется узнать.
Они разошлись у выхода из кампуса. Мария пошла в сторону общежития, Аэлита — к парковке, где её ждала машина, засыпанная снегом по самые окна.
Она села за руль, завела мотор. Дворники смахнули снег, открыв мир — чёрный, мокрый, равнодушный. В зеркале заднего вида мелькнула фигура Марии — маленькая, хрупкая, почти прозрачная. А потом она исчезла за поворотом.
Аэлита достала телефон. Набрала сообщение Профессору: «Что ты знаешь о препарате?» — и стерла. Набрала снова: «Она не знает правды» — и снова стерла.
Потом просто убрала телефон в карман и поехала.
Двигатель работал ровно, почти убаюкивающе. Тёплый воздух из печки медленно заполнял салон, оттаивая стекло, стирая границу между ней и этим холодным, равнодушным миром снаружи. Но внутри… внутри ничего не оттаивало.
Она смотрела вперёд, на дорогу, которой пока не было. Только следы шин, полузасыпанные снегом, да редкие огни фонарей, размытые влагой.
И вдруг поймала себя на мысли.
Не о Марии.
Не о Профессоре.
Не о статье, которую так и не написала.
О том, что впервые за долгое время ей не хочется ничего объяснять. Ни себе. Ни другим.
И о том, что холод, который она почувствовала в приёмной, — не ушёл. Он остался. Где-то под рёбрами. Там же, где у Марии живёт её перевал.
Фары выхватили из темноты поворот — тот самый, за которым несколько минут назад исчезла Мария. На секунду Аэлите показалось, что если она сейчас повернёт туда, то увидит её снова. И всё продолжится. Без пауз. Без расставаний.
Но она не повернула.
Поехала прямо.
Медленно. Почти осторожно.
Как идут люди, которые ещё не уверены, что дорога под ногами действительно есть.
Снег снова усилился. Крупный, плотный, почти непрозрачный. Он стирал очертания зданий, дороги, фонарей — оставляя только свет и движение.
Телефон в кармане тихо вибрировал.
Сначала она не обратила внимания.
Потом — поняла, что звук повторяется. Ровно. Настойчиво.
Как будто кто-то не торопится, но и не отступит.
Она достала телефон на светофоре.
От Него.
Сообщение.
Она открыла.
«Приходи, нам надо поговорить.»
Аэлита перечитала.
Один раз.
Второй.
За спиной кто-то коротко посигналил.
Светофор уже был зелёным.
Она убрала телефон, не ответив.
Но теперь дорога впереди выглядела иначе.
Не как путь.
Как продолжение.