Ресвератрол

Я помню каждую каплю.

Нет. Не так. Я помню эту каплю. Она отрывается от края стеклянной пипетки, летит вниз, разбивается о дно пробирки.
 
Кап.

Звук вязкий, медленный, как первый глоток густого сиропа. Я слышу его уже… не знаю сколько. Время перестало идти. Оно висит в воздухе вместе с этой каплей, застывшей на полпути, как муха в янтаре. Только янтарь - мой собственный мозг, а муха - я.

В лаборатории холодно. Всегда было холодно. Кондиционер гудит на одной ноте - низкой, утробной, как шмель, запертый в стеклянной банке.

Ж-ж-ж.

Или это у меня в ушах? Уже не разобрать. Стены - белые, но под этим белым проступает что-то серое. Люминесцентные лампы моргают.

Свет. Тьма. Свет. Свет. Тьма.

В такт. Чему? Пульсу? Проезжающих машин за окном?

Мой взгляд смотрит в одну точку.

Брр… Холод. Он привел в чувства. Мои пальцы… Они лежат на металлическом столе, сжимают край пробирки. Белые, с голубыми прожилками. Совсем не старые.
Ресвератрол. Красивое слово. Как старое вино. Как обещание. Остановить старение клеток. Победить время. Стать бессмертным. Я сам вывел формулу. Сам рассчитал дозировку. Сам ввел иглу в вену - ту самую, на левой руке, где кожа тоньше. Я видел, как прозрачная жидкость уходит под кожу, толкаемая поршнем. Чувствовал холод, расползающийся от локтя к плечу, к сердцу. А потом…

Тук.

Это не сердце. Сердце молчит. Это палец дернулся по стеклу. Или это просто звук извне, из того мира, который теперь для меня - картинка за мутным стеклом. Мир, где люди ходят, стареют. Люди, доставшие меня. Мир неподвижен. Словно кто-то, сбросив якорь с судна, ушел.

И не вернулся.

Я вижу, как вода движется надо мной, но сам неподвижен.

Я смотрю на пробирку. В ней - мутный осадок. Или это мое отражение? В стекле - лицо. Мое? Глаза - два черных провала, рот приоткрыт, как у рыбы, выброшенной на берег. Я хочу закрыть рот. Не могу. Челюсть свело в тот самый миг, когда я понял.

Что я понял?

Кап.

Снова. Та же самая. Она летит, но так и не долетает до дна. Или долетает, но я каждый раз возвращаюсь к началу ее падения. Время свернулось в кольцо. Уроборос, пожирающий собственный хвост. Только хвост - это я. И боль - тоже я.

Нет. Тело не чувствует ничего. Дыхание кондиционера, мнимый стул, ноющая шея - все это поверхностное. Но под ребрами, там, где у людей живет что-то теплое и глупое, у меня - варенная игла. Она проворачивается. Медленно. С хрустом.

Хр-р-р-с.

Как ржавый винт в старом дереве.

Я вспоминаю. Каждую секунду. Одну и ту же секунду. Я вспоминаю лицо. Ее лицо. Оно мажется, как чернила на бумаге, но я помню главное. Не знающие души, не видящие прекрасного глаза. И рот, что шепчет: «Ты. Все кончено.». Нет, не шепчет. Кричит. Беззвучно. Потому что голоса нет, есть только движение губ, которое я разбираю по слогам. Ты. Все. Кон. Че. Но.

На одну ничтожную, проклятую секунду. Она стояла на краю платформы, ветер трепал ее и без того взъерошенные волосы. Я бежал. Кричал. Задыхался.
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

- Проклятый табак!

Я бежал.

А поезд уже входил в поворот, стальной, неумолимый, как сама сущность. Как смерть. Я видел ее пальцы, сжимающие ремешок сумки с нитками, торчащими порознь. Вот щас дотянусь. Я выставил руку вперед, надеясь успеть. Сделать это.
 
Я дотянулся. Почти.

Ш-ш-ш-ш. Вж-ж-ж.

Поезд промчался мимо меня, поднимая опавшую с деревьев листву.

И тишина. Густая, как мед. Сладкая, но горчит.

Вот она. Моя секунда. Секунда, когда я понял, что не успел. Что все кончено. Что я мог, если бы вышел из дома на минуту раньше, если бы не задержался завязать шнурок, если бы не этот чертов светофор… Если бы. Самые бесполезные слова в языке. Они жужжат в голове, как мухи над дохлой кошкой. Если бы. Если бы. Если бы.

Ресвератрол должен был остановить старение. Он остановил. Остановил всё. Заморозил клетки в момент наивысшего стресса, в пике кортизола и адреналина. В миг, когда душа лопнула, как перетянутая струна, и осыпалась внутрь ржавой пылью. Теперь я вечно слышу этот звук.

Дзинь.

Вечно вижу ее удаляющуюся спину. Вечно знаю, что опоздал.

Бессмертие. Вот же глупцы! Верят! Думают, наверное, это - бесконечные закаты, мудрость веков, покой. Нет. Ад. Не место. А фиксация. Гвоздь, вбитый в самый черный день твоей души, и ты висишь на нем, как тряпка на ветру, и не можешь сорваться. Память, которая не тускнеет, а становится только острее. Я помню даже то, чего не замечал при жизни. Запах - ландыш и что-то горькое, миндальное. От нее так пахло всегда. Какими духами она пользуется?

- …

Я пробовал кричать.

- А…

Рот открывается - вязко, как в кошмаре, - но звука нет. Только вялый хрип. Я пробовал закрыть глаза. Веки не слушаются. Они застыли в тот момент, когда я моргнул, и теперь я вижу мир сквозь узкую щель между ресницами. Мир в котором я стал заложником.

Цок. Цок. Цок.

Кто-то идет по коридору. Кажется? Всегда. Может, уборщик. Может, лаборант, который найдет меня здесь, сидящим с пробиркой в руке, с открытым ртом и остекленевшими глазами. Найдет и подумает: «Инсульт. Или сердечный приступ. Бедняга». И вызовет скорую. И меня увезут. И положат в морг. И…

Ничего не изменится. Не могу забыть. Забвение - это милость, которую боги даруют смертным. А я - бессмертный. Значит, бог меня не простил.

За что? За то, что хотел обмануть время? За гордыню? За то, что думал, будто наука сильнее судьбы? Или просто так выпали кости - черной стороной вверх, и теперь я расплачиваюсь за чью-то чужую ошибку в небесной бухгалтерии?

Кап.

Тот же звук. Я уже не знаю, сколько раз я это пережил. Есть только эта секунда, растянутая в вечность, как резиновый жгут, который никак не лопнет. Красиво, наверное, со стороны. Трагично. Можно снять кино. «Гений, остановивший время, но не успевший спасти любовь». Нет, не любовь. Что-то другое. Сестру? Дочь? Не помню.

Иногда, прибегает она. Черная, худая. Сидит на подоконнике за окном лаборатории и смотрит на меня желтыми глазами. Она единственная, кто двигается. Медленно облизывается. Медленно моргает. Она приходит и уходит. Или мне это кажется? Или это просто кошка, которая греется о стекло? Я хочу, чтобы она вошла. Разбила окно, запрыгнула на стол, смахнула проклятую пробирку хвостом.

Дзынь. Дзынь.

Я до конца своих дней бы собирал эти осколки.

Но кошка не входит. Она смотрит. И в ее взгляде - ни жалости, ни понимания. Только спокойное, звериное знание: ты сам выбрал. Ты сам ввел иглу. Ты сам застыл в этой секунде. Живи теперь. Или не живи. Ей все равно.

А я все смотрю на каплю. Она висит в воздухе, прозрачная, идеально круглая. В ней отражается свет лампы - маленькая радуга. Красиво. Если бы я мог плакать, я бы заплакал. Но слезы тоже застыли. Где-то в слезных протоках, на полпути к глазу. Я чувствую их - горячие, соленые, - но они никогда не прольются. Как и все во мне.

Однажды, я понял, что не наказан. Это мой выбор. Выбор, определившийся в тот день. Живая. Стоящая на платформе. Ветер треплет волосы. Она еще не шагнула. Еще не упала. Она просто ждет поезда.

Это единственное, что у меня осталось.
 
Кап.

Я никогда не забуду. Потому что забвение - это смерть. А я - бессмертный.

Ж-ж-ж.

Свет. Тьма. Тьма. Свет - моргает лампа.

Кап - капля.

И я падаю вместе с ней. В одну и ту же секунду. В одну и ту же бездну. Без конца. Без края. Без надежды на утро.

Потому что утра больше нет. Есть только эта лаборатория, эта пробирка, эта кошка за стеклом. И ее глаза.

Я опоздал.

И теперь я здесь. Навсегда.

Кап.