Встреча

Он сел на остановке «Стеклозавод», тяжело, всем телом, будто вагон не стоял на месте, а продолжал качаться. Был он в ватнике, засаленном до блеска на локтях, и с авоськой, в которой покоился сверток «Московской» бутылки, похожий на спеленатого младенца. Я отвернулся к окну, потому что смотреть на людей в такой час - все равно что читать чужие письма, а совесть у меня еще была.

Троллейбус дернуло, и нас качнуло друг к другу. Он поправил кепку, скрывая неловкость, и сказал негромко, почти себе в воротник:

- А она меня теперь не узнаёт.

Я не понял, про кого «она», да и не хотел понимать. Кивнул для приличия. Но он уже смотрел не на меня, а в запотевшее стекло, где вместо улиц плыли только размытые огни и наши собственные призраки. Лицо его вдруг перестало быть лицом усталого человека с завода. Оно стало лицом мальчишки. Потому что он улыбнулся. Удивительно робкой, чистой улыбкой, которую прятал в уголках губ, словно боялся, что она выпадет и разобьется об этот грязный пол.

Потом он засунул руку глубоко в карман ватника и долго там что-то искал. Нашел. Вытащил. Разжал кулак на ладони. Там, на мозолистой, потрескавшейся коже, лежал… лежала пуговица. Обычная белая перламутровая пуговица от женской блузки, с обломанной петелькой. Он поднес ее ближе к тусклому свету, и пуговица заиграла, засияла вдруг, как драгоценный камень, как осколок того самого света из его улыбки.

- Смотрю и вижу, - прошептал он, уже зная, что я слушаю. - Речка. Ночь. Мы стоим на мостках, вода черная, а в ней луна купается. А она смеется и говорит: «Слабо тебе, Васятка, за ней нырнуть?». Глупая была, молодая… Я нырнул. А вода-то ледяная, дух захватило. Выныриваю, а луна на месте. А пуговица у нее на кофточке расстегнулась. От страха, что я утону, или от смеха. Я эту пуговицу поймал тогда в темноте, как светлячка. Сжал в кулаке и не отдал. Так и живет со мной.

Он снова спрятал пуговицу в кулак, сжал, будто грел ее. А потом посмотрел на меня, и мальчишечья улыбка исчезла. Вернулся усталый, небритый мужчина.

- А теперь мимо прошла, на остановке, - сказал он уже обычным, глуховатым голосом. - В очках, с портфелем, важная. Посмотрела сквозь, как на номер троллейбуса. Не узнала. И я не окликнул. К чему? У меня теперь вон, пуговица, а у неё - луна та, на мостках, осталась.

Объявили его остановку. Он поднялся, тяжело опираясь на поручень, мазнул по мне взглядом, в котором не было ни просьбы о сочувствии, ни боли. Было одно лишь удивление: как это люди живут, не имея в кармане пуговицы от той ночи, когда ныряли за луной?

Двери зашипели, выпустили его в сырую тьму, и троллейбус поехал дальше.

А я остался сидеть, и в ушах моих почему-то звенела тишина того самого речного плеска, которого я никогда не слышал. И пустота в кармане моей легкой куртки вдруг показалась невыносимой, словно я только что потерял что-то бесконечно дорогое, чего у меня никогда и не было.