Эстафета

Пятилетний мальчик Коля плохо ел, поэтому его нужно было кормить ложкой.
И это была настоящая проблема — не домашняя, не семейная, а почти что государственная. Когда родители по выходным гуляли с Колей в парке, они встречали других родителей с детьми, с которыми само собой возникали разговоры о детях. И тема еды была в этих разговорах основной. Безупречных детей ни у кого не было. Но Коля, похоже, был королём «плохоедения». Как-то одна мама, выслушав Колину маму, спросила: «А воду-то он у вас хотя бы пьёт?»
— Пьёт, конечно, — ответила Колина мама.
— Так, может, он из воды всё и берёт? — высказала предположение собеседница.
Понятно, что фраза «ничего не ест» была лишь фигурой речи, пусть и отражающей суть явления, но далёкой от реальности.

Мама и папа работали, и днём их дома не было, поэтому Колю чаще всего кормила бабушка Люба. По выходным эстафету принимала мама.

Много сил уходило у бабушки Любы, чтобы накормить внука. Сначала его нужно было усадить за стол, а потом уже кормить — кашей или супом. Коля не был капризным ребёнком — просто еда его не интересовала. Она мешала ему смотреть на мир, думать, играть.

Бабушка Люба была изобретательной, и у неё был целый арсенал уловок, которые она пускала в ход при кормлении внука. Она рассказывала истории — длинные, с продолжениями, обрывавшимися ровно на самом интересном месте, именно тогда, когда тарелка опустевала. Большим успехом пользовался «сериал» про хомячью семью, всюду проникавшую и умыкавшую продукты у беспечной человеческой семьи или вдруг находившую приют в каких-нибудь шкафах или на антресолях. Понятно, что хомякам, всё сходило с рук, если так можно выразиться, и они оставались безнаказанными. Во время этих рассказов — настолько сильно они впечатляли, если впечатляли, — Коля открывал рот то от удивления, то от  восторга, и вот тогда-то ложка вместе с едой проникала ему в рот, и происходил процесс питания. Как большинство талантливых людей, бабушка Люба недооценивала свой талант и оставалась в стороне от большой литературы. Будь она тщеславной, давно бы уже стала знаменитой, покрылась бы славой, как дореволюционная Лидия Чарская, а не проводила бы время на кухне, тратя свой талант на кормление любимого внука. Но её чары не всегда действовали на Колю, однако, несмотря ни на что, внука она любила.

Папа тоже вносил свой вклад в процесс кормления. По вечерам, а иногда и в выходные, он клеил модели самолётов — пластмассовые, с мельчайшими деталями, которые нужно было вырезать из рамки, зачистить, смазать клеем и выдержать под давлением пальца ровно столько, сколько хватало терпения. Папа любил клеить самолётики с детства. Когда самолёт был готов, он красил его, часто по несколько вечеров, и однажды утром Коля, проснувшись, видел под потолком новый самолёт, подвешенный на нитке к люстре. Это было прекрасным началом дня, какое только можно было придумать. Не нужно говорить, что висящие под потолком самолётные модели также принимали участие в кормлении Коли.

В тот день окна на кухне стояли открытыми, и оттуда тянуло сиренью — за домом, через дорогу, находился конный манеж кафедры коневодства, и вдоль его ограды каждую весну цвели огромные кусты, запах которых заполнял весь двор.

Бабушка Люба кормила Колю обедом. Дело шло туго. Коля смотрел в окно, болтал ногами. Бабушка рассказывала что-то про зайца, который не хотел есть морковку и поэтому не мог быстро бегать, — история была не самая убедительная, и Коля слушал её вполуха.

И тут в небе появился самолёт.

Коля увидел его сразу — небольшой, низколетящий, не похожий на те, что обычно чертили белые полосы высоко над городом. Этот был другой. Он летел медленно, почти над самыми крышами, и Коля вдруг понял, что видел такой самолёт — точно такой, с такими же крыльями и таким же силуэтом. Он висел у них под потолком.
— Бабушка! — выдохнул Коля. — Смотри!

Рот у него открылся сам собой, что было совершенной неожиданностью для бабушки Любы, умудрённой долгим опытом кормления малоежек. Она не преминула этим воспользоваться и стала отправлять в Колин рот суп — ложку за ложкой. И — о, долгожданное чудо! — Коля впервые в жизни потянулся к хлебу.

Самолёт летел над манежем. Он снижался. Он кружил. Коля был убеждён — совершенно убеждён, без тени сомнения, — что лётчик смотрит вниз и видит манеж, и конюшни рядом с ним, и лошадей, которых выводили на прогулку каждый день. Коля часто видел их из окна и когда гулял с бабушкой. Лётчику, наверное, понравились лошади — вот он и снизился, чтобы рассмотреть их получше. А может, хотел приземлиться. Площадка была подходящей. Только как он мог это сделать, ведь по полю гуляли лошади? Самолёт набрал высоту и улетел к центру города.

Коля проводил самолёт глазами. Бабушка Люба смотрела на Колю так, как будто ей только что явилось чудо.
— Коленька, — сказала она осторожно, — ты всё съел.

Коля посмотрел на тарелку. Потом на небо.
— Бабушка, — сказал он, — это был точно такой же самолёт, какой склеил для меня папа. Тот, который у нас под потолком висит. Я всё рассмотрел. Я не ошибаюсь.

После обеда Коля вышел на балкон.

Он смотрел на тополя напротив, на трансформаторную будку у забора, на кусты вдоль дорожки — обычный пейзаж, который он видел каждый день и который фотографически был отпечатан в его памяти. Сирень цвела вовсю, и запах её долетал даже сюда, на третий этаж.

Из кустов рядом с тополями вышли несколько человек в военной форме. Коля смотрел на них с интересом. Фуражки с зелёными околышами, ремни, начищенные пуговицы. Лица у них были красные и весёлые. Они застёгивались, поправляли ремни и переговаривались между собой, явно пребывая в отличном расположении духа.
— Бабушка, — позвал Коля, — это военные. Что они там делают?

Бабушка Люба вышла на балкон, взглянула вниз и, кажется, всё поняла сразу.
— Сегодня День пограничника, — сказала она. — Это пограничники. У них праздник. В этот день они приезжают в Москву, встречаются со старыми товарищами, вспоминают службу. Вот и зашли к нам во двор — подышать сиренью.

Почему именно к ним во двор — этот вопрос бабушка Люба оставила без ответа. Коля, впрочем, не настаивал: взрослые часто делали вещи, не требующие объяснений.

Вечером пришёл папа — усталый, с портфелем, пахнущий метро. За ним — мама, тоже усталая, но улыбающаяся.

Бабушка встретила их в коридоре с видом человека, сообщающего хорошие новости.
— Представляете, какая удача сегодня вышла, — сказала она вполголоса, пока Коля ещё возился в комнате. — Над манежем летал какой-то самолёт. Маленький, низко. Коля в окно уставился — и я ему всю тарелку супа скормила, глазом моргнуть не успела.

Папа засмеялся. Мама покачала головой — с облегчением и недоверием одновременно.

Тут из комнаты выбежал Коля.
— Папа, сегодня самолёт над манежем летал! Точно такой же, как у нас! Он летел низко-низко и, наверное, хотел приземлиться, потому что там лошади, он их увидел и захотел посмотреть поближе. Я уверен. Никаких сомнений.

Папа слушал, кивал и смотрел на сына с пониманием того, что самолёт над манежем — событие удивительное.

Коля ещё долго рассказывал за ужином — про самолёт, про пограничников, про сирень, которая пахла сегодня особенно сильно. День был хорош, и все это чувствовали.

Когда Коля уснул — быстро, легко, как засыпают дети, переполненные впечатлениями, — папа с мамой приютились на кухне. Папа снял с подоконника и поставил на кухонный стол старую, заслуженную «Спидолу», оставшуюся от дедушки, который не пропускал ни одного вечера без «вражеских голосов». В этой семье давно привыкли узнавать новости именно так: сначала послушать, что говорят там, а потом сравнить с тем, что напишут здесь.

Папа поймал волну, убавил звук, чтобы не разбудить Колю.

Голос из приёмника говорил о невероятном событии. О том, что сегодня, 28 мая 1987 года, в Москве, в районе Красной площади, совершил посадку лёгкий самолёт. За штурвалом сидел девятнадцатилетний гражданин Западной Германии Матиас Руст.

Взгляды папы и мамы встретились в пространстве над приёмником.

Некоторое время они молчали.
— Вот так, — сказал папа наконец.

Мама посмотрела в сторону детской комнаты.
— Не будем ему рассказывать, — сказала она тихо.
— Пока не вырастет, — согласился папа.

Они ещё долго сидели на кухне, слушали приёмник и вспоминали своё детство. За окном пахло сиренью. В ночном небе над Москвой было тихо и спокойно, мерцали звёзды.

Утром мама с папой, как всегда, отправились на работу. Коля ещё спал. На работе папа поделился новостью с одним сотрудником, который, строго говоря, не был сотрудником института. Он приехал из Киева, чтобы получить материал для своей будущей диссертации, а затем уехать назад в Киев и там защититься. Папа с ним подружился и любил поболтать о том и о сём. Человек он был симпатичный и даже с чувством юмора. Но папин рассказ о самолёте, кажется, не произвёл на него должного впечатления - не поверил киевлянин папе. Сказал, что такого быть не может и всё это вражеская пропаганда. Они даже поспорили — на бутылку пива. Но папе эта бутылка не досталась, потому что киевский аспирант-заочник уехал в Киев до того, как случай приземления немецкого гражданина в районе Красной площади официально не превратился из ложного слуха в правдивый факт. Папа подумал, что у киевлянина есть семья и дети, которым он очень нужен, и что он, папа, по-видимому, дурак, если делится такими новостями с людьми, про которых он ровным счётом ничего не знает.

Настало время, когда Коля закончил школу и поступил в университет, где изучал химию. После университета он защитил диссертацию, стал учёным и даже прославился.

Тот майский день навсегда поселился у него в памяти: самолёт над манежем, пустая тарелка, пограничники в кустах, запах сирени из открытого окна. Он запомнил тот день— живым, тёплым, пропитанным майской свежестью вперемежку с сильно загустевшим запахом сирени.

Подробности про самолёт и его пилота стали известны Коле задолго до того, как он окончил школу.
Он видел эти фотографии, запечатлевшие маленькую «Сессну», приземлившуюся у стен Кремля, и молодого немца рядом с ней, улыбающегося. Однако в памяти Коли самолёт всё равно остаётся таким, каким он его увидел тогда, когда тот летел над манежем низко-низко и, кажется, хотел рассмотреть лошадей.

Однажды Коле довелось полететь на «Сессне», но не за штурвалом, а пассажиром. Это случилось в Калифорнии. Его пригласил американский профессор-химик, у которого был собственный самолёт и лётные права. У профессора не было левого глаза — он лишился его, когда подошёл к студенту, в руках которого взорвалась пробирка. Будь на профессоре в тот момент защитные очки, глаз бы уцелел. С тех пор профессор не входил в лабораторию, не надев очки, и требовал того же от всех своих сотрудников и студентов.

Профессор подобрал Колю в городе, в условленном месте, куда приехал на «Форде Мустанге», весьма похожем на модель «Босс 429», и они поехали к частному аэродрому, в специальном ангаре которого профессор держал свой самолёт. Поставив машину слева от ангара, они вышли в прохладный, весь на сквозняках, солнечный калифорнийский день. Профессор набрал шифр на дверце маленького ящика на стене ангара, за которой пряталась кнопка, нажал на кнопку — ворота ангара поползли вверх. Коля увидел стоящий внутри ангара, готовый к вылету самолёт — одномоторную «Сессну», как у Руста. Оказавшись в кабине, Коля немного разволновался, но после того, как профессор протянул ему шлем и защитные очки, успокоился.
Мотор легко завёлся, и профессор вывел самолёт на взлётную полосу, связался по радио с диспетчерской службой и, получив разрешение на взлёт, стал набирать скорость, чтобы взлететь. В какой-то момент самолёт как бы подпрыгнул и стал набирать высоту, причём довольно быстро. Набрав высоту около двух километров, они полетели вдоль побережья океана. Океан был справа, горы и долины — слева. Сначала летели вдоль береговой полосы. Было видно, как высокие волны формировались вдали и начинали стремительно двигаться в сторону песчаного берега. Хорошая погода для виндсёрфинга. И любителей этого вида спорта в этот день было немало. Затем сменили направление в сторону побережья. Коля увидел горные хребты, виноградники с винодельнями, крутящиеся ветряки. Полёт длился всего каких-нибудь полчаса, которые Коле показались нескончаемо долгими. Когда приземлились и самолёт покатился в ангар, Коля ощутил какую-то перемену в себе: он не мог понять, что именно произошло, понял только, что что-то в его жизни подытожилось.

Далёкий от метафизики Коля, после полёта на «Сессне» с профессором, часто думал: а была бы калифорнийская «Сессна» , если бы не было московской; существует ли какая-то связь между этими двумя событиями, или это просто узорный рисунок судьбы, как на шерстяной лыжной шапочке, некогда связанной ему бабушкой Любой?