Невыносимая тяжесть воздуха

— Ты там?
— Да.

Голос проходит сквозь штукатурку.

Тихо.

Почти трением.

— У тебя много лиц?
— Слишком много.
У тебя?

— Только одно.

— Повезло.

Персональный портрет висит в одиночестве.

Свет падает аккуратно.
Рамка строгая.
Взгляд прямой.

Групповой — шумный.

Смех.
Руки на плечах.
Кто-то моргнул.

— Тебя долго рассматривают? — спрашивает групповой.

— Да.
Слишком долго.
В меня ищут смысл.
В тебя?

— В меня ищут себя.
Кто где стоит.
Кто ближе к центру.
Кто исчез на краю кадра.

— У меня нет центра.
Я — центр.

— Именно поэтому ты один.

Пауза.

Сквозь стену слышен глухой гул дома.

— Тебя повесили ради памяти? — спрашивает персональный.

— Ради доказательства.
Что мы были вместе.
А тебя?

— Ради легенды.
Что я был кем-то.

— Ты был?

— Не знаю.
Меня сделали устойчивым.
Стерли слабость и усталость.

— Нас не ретушировали.
Нас просто запечатлели.

— И кто из нас честнее?

— Никто.

Персональный портрет чувствует тяжесть взгляда.

— На меня смотрят как на итог.
На тебя — как на момент.

— Момент живее.

— Итог долговечнее.

Сквозь стену проходит ещё один звук.

Чьи-то шаги.
Чьи-то разговоры.

— Ты когда-нибудь завидуешь? — спрашивает групповой.

— Чему?

— Тому, что ты один.
Тебя не сравнивают.

— Меня измеряют.
Каждую деталь.
Каждую морщину.

— Нас сравнивают.
Кто изменился.
Кто ушёл.
Кто остался.

— А если нас снимут?

— Тогда мы станем пылью.

— Тогда мы станем воспоминанием.

— Это не одно и то же.

Пауза.

Длинная.

— Знаешь, — тихо говорит персональный, —
в одиночестве есть тяжесть.

— В группе есть растворение.

— Я — лицо.

— Я — контекст.

Стена молчит.

Дом живёт.

И где-то в глубине тишины
оба портрета понимают:

они не выбирали,
кем быть.

Они просто стали формой памяти.

Один — концентрированной.

Другой — распределённой.

И по обе стороны стены
воздух становится плотнее,
когда кто-то
останавливается перед рамкой
слишком надолго.