Жертва вечерняя-1. Книга 2. Ольга Ланская

 ---ЖЕРТВА ВЕЧЕРНЯЯ---

КНИГА ВТОРАЯ ТРИЛОГИИ "НА РУИНАХ ИМПЕРИИ"
---(начало)---

(Любое совпадение имен, фамилий, кличек и проч. просьба считать абсолютно случайным, ответственность за которое автор не несет.)

---На руинах великого селятся мелкие бесы. Селятся и царствуют. И наступает время смуты, в которой тихими звездочками сгорают самые светлые, самые чистые души. Их так много, что даже ангелы не успевают принять их.
Но каждый из них, каждая жертва хаоса руин становится Божиим Воином…---

***
---ГЛАВА 1. ЗНАКИ---

И почувствовал  я, как зыбким, исчезающим стал пол подо мной…
Странные знаки стали появляться.

То черная тень метнулась, шарахнулась от меня, вниз, к полу, тяжело, несвободно про-струилась в угол, к ванной комнате…

То мышки черненькие мелькать стали на краю взгляда.

А вчера, возвращаясь  домой, столкнулся я с тем, кто ищет нас, да кому мы пока не по зубам. А было это так.

Я уже прошел сквозь ярко освещенную арку во двор, черный в это время, как колодец ночью, и увидел, как Нечто, нечеловечески огромное, отшатнулось от меня, словно колыхнулся к стене дома гигантский вращаю-щийся плотный  шар густого тумана-морока с зыбкими длинными щупальцами, и крутанулось под арку, втягиваясь в неё, как в аэродинамическую трубу.

Сильно удивившись, я шагнул вглубь двора, уступая чудищу дорогу, и, не очень осознавая, зачем, достал из кармана свой крохотный фотоаппарат и, резко обернувшись к арке, несколько раз нажал на затвор.

Сфотографировал.

Всех, кто видел эти фотографии, почему-то охватывал необъяснимый ужас.

Но нам так не казалось. Подумалось: снова мир невидимых предупреждает нас об опасности? Или, напротив, угрожает?

***

…Бывают числа дней в той поре года, когда даже простое  обозначение их на бумаге течет туманом и моросью, заливает через перо-ручку-руку душу человека.
 Еще ничего не сказано. И сказано все.

***
В ноябре с 20-х его чисел Санкт-Петербург всей своей моросной туманной громадой, всей незащищенностью межсезонья входит в знак таких дат, где нет света, где все – сырость и мрак.
Но до сумеречного этого времени, когда теряют люди ориентацию во времени и метах, в пространствах и целях, сходят с ума, бросаются под электрички метро, или просто уходят из дома и не возвращаются, до этих тревожных времен были еще месяцы.

 
---Часть1-я. ВЕСНА---
 
И были еще день и ночь.

Были еще нормальные времена.

Петербург окунулся в прохладную чистую зыбкую негу белых ночей, и пошла, поплыла по волнам иллюзия мирной жизни.

Временами казалось, что все потихоньку налаживается, словно перешагнул Город через беспросветную, гибельную пропасть.

Нежились под солнцем. Улыбались неясному и светлому, что всегда маячит в мареве зыбких, неверных белых ночей, перемежающих такие же светлые и такие же нереальные, как сон, дни, в которых мешается аромат цветущих петербургских сиреней, каштановых аллей, безрассудно щедро устилавших землю бело-розовыми сугробами цветов, сорванных с ветвей беспощадным северным ветром.

Младший с изумлением смотрел на вошедшее внезапно в их жизнь светлое лето, в котором, как им всем казалось, больше никогда не будет ничего непоправимого.

И уж – точно – никогда не появятся в ней ни Хохловы-Буравчики, ни Чижи, ни Хряки, ни Козлики, ни Кучки. И уж, тем более, Подручный, о котором они догадывались, но впрямую вроде бы и не встречались.

Только однажды, подумал Младший, пожалуй, однажды. Там, в Пермской Зоне…

И все-таки, отматывая события назад, Младший понимал, что все неприятности, про-строчившие их жизнь автоматной очередью, не были случайными. И начинались они не здесь, не в этом, посветлевшем вдруг мире.

Но он не хотел об этом думать.

Всё. Пережили.

---Часть 2. МАЙКЛ---

– Ма, – сказал Младший. – Я все-таки ухожу из журналистики.

Веда резко обернулась.

Солнце заливало город теплой нежно-стью, белые ночи ткали свою волшебную пряжу из людских снов наяву и нет...

Впервые за много лет, словно сквозь бес-конечную ядерную зиму, накрывшую планету и Город, к людям пробилась надежда.

– Ухожу.

Птица на этот раз молчала. Но тишина была легкой.

– Что ж, – произнесла Веда. – Ну, что ж…

Она почувствовала облегчение, тихую ра-дость от того, что наконец-то оборвутся, пере-станут угнетать ее дурные предчувствия, в ос-нове которых лежал неосознанный страх за сына – так близко балансировал он к краешку пропасти.

– Майкл к себе зовет, – сказал Младший. – Они на Васильевском открыли компьютерный клуб. Нужны люди.

– Майкл? – посветлела Веда.

И оба улыбнулись.

Майкл появился в их доме с группой ребят-компьютерщиков, говорили о своем, и на языке, мало, кому понятном, шутили, смеялись, возились с "железом" и программами, латали что-то, паяли.

Высокий, нездешне замкнутый, только карие глаза вспыхивали из-под черных бровей да сумеречная тень пробегала вдруг по его лицу, словно вспоминал он такое, чего и касаться не следовало, да вот, пришлось.

Так напоминает о себе отрезанная рука, когда рванется вдруг, несуществующая, к шари-ковой ручке, чтобы записать мелькнувшую мысль, а записать нечем.

Веда, проходя мимо него, почувствовала горячую волну боли, нет – страдания. Резко обернулась, спросила:
– Откуда Вы?

Он взглянул исподлобья, поднялся и, не разжимая губ, глухо произнес:

– Из Грозного.

Ребята вокруг негромко переговаривались, подшучивали, посмеивались, и слова в этом легком гуле наверняка никому, кроме нее, не были слышны, разве что Юра Римкус взглянул на них остро синими глазами, но тут же при-крыл веки, отстранился.

Вот оно что, подумала Веда. Из самого пекла этот мальчик, из самого ада.

– Один?

– С сестренкой и мамой, – так же глухо от-ветил Майкл.

"Беженцы, – подумала Веда. – Как и мы".

В Грозном буйствовала резня и война, и русским семьям места уже не оставалось.

– Вот и слава Богу, – сказала Веда. – Ниче-го, ничего…

И вспомнила как этим же словечком: "Ни-чего-ничего!" утешали ее в конце 80-х ленин-градские продавщицы.

А потом Майкл стал изредка наведываться по каким-то делам, колдовал с Младшим над компьютерами. Прижился.

Они оба были не из разговорчивых, работая, врубали музыку. Видимо, она заменяла им слова.

Оба принадлежали к последнему поколе-нию, родившемуся в убитой стране.
 
Их дети рождались – если уж рождались, то уже в другой стране, и о родине отцов узнавали нечаянно, из мимоходом услышанных отрывков разговоров взрослых, мелькнувших на экранах телевизоров странных кадрах...
 
Но к телевизорам новая генерация была уже совсем равнодушна. Их интересовали только компьютеры – пристрастие, унаследованное от отцов.

А это, последнее "советское" поколение Майкла и Младшего было не только технич-ным.
 
Оно было чрезвычайно музыкальным и спортивным, легко постигало красоту поэзии и физику космоса, языки народов и глубину фи-лософии, отличалось красивыми, чистыми чер-тами лица, сверхчеловеческой трудоспособно-стью, четким представлением о мире и его ценностях…

Страна, залечивая страшные раны тяже-лейшей, внезапно обрушившейся на нее войны, потеряв миллионы мужчин, старалась додать все, что могла, тому малому количеству ребя-тишек, которые, вопреки войне, все-таки роди-лись и выросли.
Всем – бесплатное среднее образование (не сразу это удалось, правда), всем, кто хочет – любое ремесло, любой вуз.

И поколение "военных детишек", вырастая, старалось додать своим уже детям то, что ото-брала у них война.
Их дети с младенчества получали образова-ние, едва ли не равное аристократическому: музыка, спорт, языки, науки, живопись, танцы, умение работать и решать самое сложное вме-сте.
Быть может, потому так редкостно велико было среди них число вундеркиндов.
Для родившихся в страшные сороковые вплоть до Победы, вопреки всему, – выживших, повзрослевших, дети были всем: любовью, надеждой, счастьем, избавлением от военного сиротства.
И это определяло всю их жизнь. Если бы не перерезала ее надвое, не переломила вторично перестройка.
Однажды вечером Майк, говоривший с кем-то по телефону, вдруг повернулся к Веде:
– Не хотите поговорить с моей мамой?
– Хочу, – сказала Веда и взяла трубку.
– Там… – произнес тихий нежный голос. – Там убивают русских.
Веда знала это, и потому чуть слышно про-изнесла только:
– Да.
– Вы слышите меня?
– Да, – снова выдохнула Веда.
Они все это знали. И никто из них, соби-равшихся по утрам на Суворовском, 38, ничего не мог изменить. Никто.
Часть 2. ПОДОЗРЕНИЕ

Зима – горячая, суматошная, витийная, перестроечная кончилась, но суета, закрученная еще до нового года, не остановилась.
Все куда-то избирались, проталкивались, чтобы ухватить хоть кусочек, а лучше побольше да потолще, ибо сказано было Безумным:
¬
– Берите, сколько проглотите!

И рвануло людское бесстыдство по распластанному телу Великой Руси, владевшей 14-ю морями и двумя океанами, да землей, в которой все – и алмазы, и золото, и нефть, и все металлы и редкие земли, а, главное, — черно-зем, какому завидовала и каким восхищалась поневоле вся Европа.
Не просто же так выставлял Париж ¬ в качестве уникальнейшего экспоната мира много-метровый куб плодороднейшей русской земли!
Десять лет растаскивали, разрывали на клочья, глумились.

И жизнь человеческая скукожилась, поте-ряла цену, да так, что хоронить людей не успевали.
И сотнями лежали в моргах погибающего Города неопознанными «М» и «Ж», убитые и умершие поневоле.
Но все это шло как-то мимо квартиры на Суворовском, 38 и ее обитателей, словно оберегало их Нечто столь сильное, что все страшное и неминуемое разбивалось о подножие дома с венецианскими окнами на пятом этаже, как мелкие волны о неприступную скалу.

Но всё до поры до времени. Все.

***
Первым почувствовал неладное Младший. Поздним светлым вечером на троллейбусной остановке у перелома Невского проспекта, где каждый день ему приходилось пересаживаться с одного троллейбуса на другой, он увидел в потоке мчащихся мимо машин знакомый "Мерседес" бутылочного цвета. Вгляделся и понял, что его заметили.

Белая ночь омывала Город, розовые зори играли вдоль его небесной линии, словно солнце никак не хотело прощаться.

– Ма, – сказал он, придя домой. – Кажется, меня вычислили.
– Ты уверен?
Младший пожал плечами, подошел к клетке, на которой сидела птица, легонько прикос-нулся, и Кирилл Владимирович радостно встрепенулся, побежал по рукаву, к плечу Младшего: соскучился.
– Может быть, показалось? – спросила Веда.
– Может быть…
– А ты не мог бы возвращаться другой доро-гой?
– Попробую, – сказал Младший. – Но это вдвое дольше.
– Надо проверить, – задумчиво произнесла Веда. – Нельзя каждый вечер возвращаться од-ним и тем же путем.
– Хорошо, – сказал Младший.– Попробую.

И снова потекли бесконечной светлой ла-зоревой вуалью по каналам и рекам, по сумеречны окнам Дворцов и тенистым аллеям ста-рых неухоженных парков белые петербуржские ночи и солнечные, зовущие к заливу и соснам, дни обещали залечить, исцелить, уба-юкать.
И, показалось им вдруг, что пред этим от-ступили беды и жизнь потихоньку настраивается.
Но однажды его снова отметили. «Мерс» бутылочного цвета притормозил на остановке, прямо перед ним, и в окно выглянула наглая подслеповатая физиономия Ибрагима.
"Вот оно что, – подумал Младший. – Он плохо видит. И меня они не забыли…"
…В такие времена город манит к себе всех и отовсюду.
Вот и Младшему позвонили, спросили, нельзя ли приехать на пару-тройку дней.
Он не возражал. Грешно не делиться такой красотой с людьми, которые к ней тянутся.

---Часть 3. ГОСТИ---

Кирилл Владимирович увидел, как дверь в его комнату распахнулась. Вошли двое. Он взглянул вниз. Собаки с ними не было.

Он не любил собак.

Пока он летал, и крылья хорошо держали, он их, этих животных, налитых злобой и криком, просто не любил. Не хотел видеть. Во всяком случае, в своем жили-ще.
Он уже пережил однажды ужас встречи с таким чудовищем, которое ничего не видит, не слышит и не понимает – ни птичьего, ни человечьего языка, ни взгляда, ни окрика, ни приказа, оглушенное одним – желанием схватить и уничтожить.

Было это, когда солнце стало теплым, и вы-росла трава, и тополь за окном окутался зеле-ной царственной листвой, а из Таврического день и ночь доносились соловьиные трели.
В один из таких дней Младший, взглянув на Кирилла Владимировича, сказал:
– А не прогуляться ли нам, Кирилл Влади-мирович, в Таврический сад?
И задумчиво прикоснулся к кончику носа. Был у него такой жест. Когда что-нибудь обду-мывал.
Кирилл Владимирович посмотрел лазоре-выми глазами на Ма.
– А что? – полувопросительно отозвалась та. – Почему бы и нет? Только в клетке. А то мало ли, что…
– Конечно, в клетке, – засмеялся Младший, – Как ты, Па?
Па вынул изо рта свою любимую трубку.
Трубка была старинная, красного дерева: в окольцованной когтистой орлиной лапе – гнездо – «бочонок» для засыпки душистого та-бака.
Па никогда не расставался с ней, хотя поль-зовался не так уж часто. Трубка – не сигарета, к губам «бычком» не прилипнет…
Па постучал трубкой о пепельницу, которая тоже, под стать ей, была не абы что, не плошка из-под консервной банки, какими впопыхах пользуются студенты, перекуривающие где-нибудь на подоконнике, да люди неоснователь-ные, все бегущие куда-то, зачем-то, к кому-то…
А на бегу такой люд может и окурок под ноги бросить и не заметит даже, как через се-кунду полыхнет за спиной неуемным заревом на фоне Нюшкиной машины.
Но все эти события таились еще вдали, в том будущем, о котором люди легкомысленные и ограниченные безапелляционно заявляют, что его нет.

А зря. Потому, что пока есть человек, есть и его будущее, в котором может оказаться и упитанный бухгалтер Нюшка, и ее кургузая синенькая машинка, купленная по дешевке у непутевого дядьки, забывшего – невзначай конечно! – предупредить новую хозяйку своей престарелой "кобылки" о том, что бак у нее пробит, и ездить на ней совершенно нельзя.
Непутевый из чувства сострадания к дород-ной даме залепил на скорую руку дыру в баке жвачкой, авось, хоть отъедет подальше.
Взял деньги из рук Нюшки и был таков.

Но все это – в далеком будущем, которого, как известно, нет.

Часть 4. В Таврическом

Па не спеша достал «чистильщика» и за-нялся своей трубкой. Наконец произнес:
– А что? В воскресенье обещают ясную по-году. Обсохнет роса и …
– Ура! – закричали все. – Кирилл Владими-рович увидит Таврический!
– И живую траву! Ура.
…Поначалу все шло хорошо.
День, действительно, выдался как по заказу.
Солнце поднялось за Смольным Собором, протянуло золотые невесомые лучи-руки в раз-резы окон и подняло Белый Собор над маши-нами, гарью, суетой.

Словно мистическая сверхздешняя душа поруганного, разграбленного, безъязыкого Собора вздохнула всем сердцем, взмыла в си-нее летнее небо Петербурга и зазвучала в нем вселенскими солнечными колоколами.

Люди нечасто смотрят, как восходит солнце. Некогда им.
Но тот, кто в эти минуты бросал взгляд в ту сторону Невы, даже не думая увидеть хоть что-нибудь, кроме обычного невысокого пейзажа из привычных покатых крыш вдоль горизонта, вдруг обнаруживал в небе странное сияние прозрачно-призрачных очертаний окон-бойниц, башен-башенок устремленного вверх, к зениту, словно белая ракета на старте, Собора.
Иной отряхивался, как от наваждения: что только не привидится с утра, да против солн-ца?!
А иной замирал от необъяснимого восторга перед солнечным видением – волшебством небесной линии Санкт-Петербурга, открыв-шейся вдруг, внезапно, как незаслуженный и восхитительный дар:
– Бывает же!
***
Ближе к полудню собрались, уговорили Кирилла Владимировича забраться в клетку, закрыли за ним дверцу. И пошли.
Идти до Таврического полшага, но это – по прямой. А идти надо кругами. Иначе – никак. Так хитро встроен был этот дом в тело Суво-ровского проспекта.

Он вообще выделялся из ряда других осо-бым кроем всего: и фасада, и крыши, и окон.
И обязан был Дом заметной своей непохо-жестью на другие тому, что построили его за год до Первой мировой, – а именно в 1913-м, ничего дурного не предвещавшего людям, в те времена, когда строили в столице Российской Империи много, с размахом, добротно и, по традиции, с таким вкусом, что сумели запечат-леть и прославить ее красоту на века.

И никто не думал, не подозревал, не верил, что до катастрофы – чудовищной, невозможной катастрофы – полшажка…

Если бы у обычного человека была возмож-ность взмыть, подняться над крышами, да взглянуть сверху, обнаружил бы он, что стоит Дом в центре правой «першпективной» стены пятиугольника, основанием направленного к Таврическому Саду, к музею Александра Васи-льевича Суворова с примыкающим к нему со-ловьиным садом офицерского училища.
А "носом", острием своим указывал этот пятиугольник прямо на Смольный.
Народ, хоть и не летал, но по крышам ла-зил. Кто каминные да печные трубы прочи-стить, а кто и просто из любопытства.
Народ наш, любящий меткое словечко, всю эту архитектурную конструкцию из домов, ко-гда-то необычайно уютных, назвал «Кораблем». И по курсу «Корабля» был Смольный мона-стырь со всеми его постройками и Белым Со-бором.
И даже если бы в глухое лихолетье пору-шили бы нехристи все, что было Великим Со-бором Российской Империи, «Корабль» оста-вался бы меткой, знаком, направлением. Для будущих поколений.

И по этим меткам они бы пришли и всё восстановили.

***
П
одручный знал это. И ненавидел их за фантастическое умение оставлять метки на будущее, а по ним –  воскрешать. И воскресать.
Воскресать из руин. Из ничего. Из смерти…

***
Они вышли из дома и пошли к Смольному, по солнечной стороне проспекта, чтобы птица погрелась.
Мимо неслись полупустые троллейбусы. День был тихий и ясный.
Они обогнули нос Корабля и шагнули в солнечно залитую Кирочную. Теперь зеленый, звенящей свежестью массив Таврического был совсем близко.
Чтобы не огибать ограду по периметру – а до официального входа было добрых полкило-метра! – они поискали и обнаружили в решетке лаз, благоразумно проделанный кем-то.
Аккуратно просочились в него, и вот, вся команда – на зеленой-зеленой сочной траве во главе с ошалевшим от новых впечатлений Ки-риллом Владимировичем.
Он вытягивался на своем шестке в струнку, разглядывал пейзажи то слева, то справа, то те, что остались позади.
Все было новым. И тем не менее, что-то напоминало. Что?
Он не мог вспомнить...


Часть 5. ЧЕРНЫЙ ПЕС

Было у Подручного любимое местечко для встреч с агентами – тенистые, с солнечными проплешинами, аллеи Таврического сада, за-брошенного, запущенного, неухоженного, но уже разрезанного вдоль и поперек жадными щупальцами новых владельцев новой жизни.
Передел, опустошавший заводы и науч-ные институты, кварталы промплощадок и тихие омуты словно бы забытых музеев, начавшись с опустошения детских садов и ясель, рванулся – невидимо для простого люда – на улицы, дома, сады и парки и лег железной колючей сетью на Город.
Таврический, накрытый ею, еще казался единым и общедоступным, как в старые време-на. Народным.
Именно поэтому Подручный любил назна-чать здесь встречи с людьми такого вида и сор-та, с какими на открытом пространстве быть рядом нельзя: слишком броско, заметно было это соседство.
Да и в кабинеты приглашать информаторов, а попросту – стукачей, не было принято: тайные осведомители, коих в годы голода и разрухи было в Городе, как мошкары в тайге, все, как один, были вида нелицеприятного.

Они копошились, роились всюду – в под-воротнях домов, у пивных ларьков, у подъ-ездов…

И самым подходящим местом для встреч с ними Подручный, как впрочем, и сотни его коллег не только из его департамента, но и из смежных организаций, считал Таврический Сад.

Мало ли кто кого встретит в старом забро-шенном саду Дворца, забытого всеми князя Потемкина, да и пройдется случайно рядом?


 

Вот, ведь, неизбывная привычка каждого русского литератора — плестись за традицией, ее силой необоримой, потому что – почва, кровь, гены!
И, ах, упаси Боже, повторять хоть запятую за Гением! Ты можешь и не знать об этом, но ведь найдут, откопают, превратят запятушку-то в кочергу, и ну хлестать по телесам белым, строкам неумелым.
А я скажу — не в оправдание, а в понимание: пишу, как пишется.
Помогает кто-то невидимый. Хоть видимые и пугать рвутся, и о земь роняют. А иногда та-ким туманом обовьют, такой усталостью, сла-бостью такой, что хочется подняться, пойти к Фонтанке и не возвращаться. Встать, и как есть, босиком…
А на это есть силы, а?
Обманка, значит, а не смертельная уста-лость?! Да… Во оно. Так и проверяй, кто тебя за руку-то водит.
Только, знаете… До чего же горяч асфальт в летний день под босыми ногами. Как по утюгам ступаешь… 
Но куда же от этого деться, если ты рус-ский, если, почва, гены, если кровь!…
Не знаю…
По какой такой причине, например,  гений Николай Васильеви…  стоп… почему не просто – Гоголь?
Неет, именно так: гений Николая Василье-вича все эти годы вызревания моей «Империи» – стоял надо мной, с любопытством поглядывая в строчки…
Умерший лет 10  назад, как мне сказали, Николай Васильевич Беляев, редактор моей убитой новыми временами великой «Поляр-ки»… Николай Васильевич.
Гоголь…
А впрочем, о чем это я?

Сквозь стебли трав Кирилл Владимирович увидел, как сверкнуло на солнце что-то маня-щее, притягательное. Поманило, позвало.
Он не знал что это. Но зов был так знаком, так настойчив, что, не задумываясь, двинулся он сквозь высокие некошеные травы, цепляясь коготками непривычных к ходьбе по земле трехпалых лапок, ему навстречу.
Травы кончились. Он почувствовал под ногами сухую твердую землю, но не остановился, пересек быстрым шагом и это пространство, за которым снова начинался лес зеленых трав, в который он, не задумываясь, окунулся.

***

Подручный расслабился. Он увидел, что вокруг него лето. Это даже не удивило. Просто почувствовал, что вдруг ему полегчало и, по-тянувшись, сладко зажмурился, выбросил в стороны замлевшие было руки – отчего бы это? – мелькнуло и сгинуло, не зацепив.

Не шелестя, не журча, не спотыкаясь текла мимо него настоянная на травах вода давно не чищенного канала. Он загляделся было на этот бесшумный поток. Подумал: «Как время…»
И усмехнулся: на лирику потянуло. С чего бы это?
И в этот миг навалило на него ожогом, по-лоснуло соляной кислотой предчувствие.

Он поднял глаза и увидел, – нет ощутил кожей – как прямо напротив, за каналом, жел-тым слепящим шаром неразличимы, но яв-ственны те, кто мешал ему и за кем он без-успешно гнался уже столько лет.

Но они ускользали.

Он чувствовал, что слепнет, теряет зрение, слух и форму.
И, чтобы удержать себя хоть в каких-то рамках, позволявших взаимодействовать с окружающим миром на его, этого мира языке, скрутил, сжал себя, совершенно не думая о том, что может обнаружить перед собой в результате такого усилия случайный зевака: камешек, травинку, рыбку в коричневато-зеленой про-зрачной воде старого Таврического канала, по-хожего на тихую лесную речку, или чудище, при виде которого потеряет дар речи да, не дай, Бог, и перекрестится, лучше уж трижды сплюнет, вот же, мол, привидится такое средь бела дня!

И впрямь, почему бы и не привидеться?
Скажите, кому не доводилось, пригрев-шись на летнем солнышке среди дерев и трав, прикорнуть для себя незаметно, а спросонья, хоть и неглубокого, такое уви-деть, что вздрогнешь, сядешь, начнешь ози-раться по сторонам и долго будешь сооб-ражать, что же это было?

***

Трава кончилась, и Кирилл Владимирович увидел перед собой вытоптанный лужок, вдоль которого текла, струилась вода.

Он шагнул было к ней, но в это же самое мгновение метрах в пяти от него, на про-тивоположном берегу вскочила, вздыбилась черно-рыжая собака, и отвратительный злобный лай загасил день.

– Кира! – крикнул Младший, и Птица, рез-ко развернулась и побежала на зов, слыша по-зади себя все тот же звериный рык, и в тот мо-мент, когда Кирилл Владимирович уже порав-нялся было с клеткой, – плеск воды.

– Собака! – тихо произнесла Веда, и это подхлестнуло его.
Он вспомнил про крылья и через секунду уже был высоко над всеми, на ветке старой надежной липы.

Солнце светило откуда-то сбоку, и Ки-рилл Владимирович видел, как расплывает-ся, густея, черным клубком над водой то, что еще недавно было собакой, теряя очертания и приобретая другие – зыбкие и отвратительные.

Как зачарованный, смотрел он с ветки де-рева на то, что вздымалось черно, лохмато над серебряной нитью воды, готовое заглотить все – и травы, и солнце, и деревья, на одном из которых, судорожно вцепившись острыми птичь-ими коготками в кору, был он, легкий, как перышко, маленький, меньше откормленного голубя, и такой пронзительно яркий, такой зе-леный, что вся листва и все травы Таврического меркли перед ним.

Кирилл Владимирович зажмурился.
И в это самое время, когда он уже почти потерял сознание, он услышал, что его зовут.
Приоткрыл оранжевые ресницы и  совсем рядом – так ему показалось – увидел ладонь Младшего.
Он спрыгнул в эту раскрытую ладонь и уже с плеча хозяина, где ему стало тихо и спокойно, увидел, как солнечный шар у самой воды, где была Веда, соединился с солнечным шаром неба, и черное видение исчезло за ним.

– Пойдем домой, – тихо сказал ему Млад-ший и поднял с земли его маленький домик-клетку.
Птица послушно нырнула вглубь, к своим колокольчикам, зеркалам и купаленкам. Дверца плотно закрылась, и Младший сказал:
– Любуйся-ка ты Таврическим лучше отту-да, хорошо?
Кирюшка согласился.
Теперь он был вне опасности. Он был дома.

***

Двое, вошедших в их комнату были без со-баки. Это его успокоило, и он задремал.
Они мельком взглянули на него, прошли мимо.
Тихо шелестели голоса, они пили чай, что-то спрашивали, нависнув над монитором.
Оба – парень и девушка были высоки, оди-наково одеты. Парень был непомерно высок и худ. Девушка рядом с ним показалась ему странно кругленькой – снизу доверху, и это его немного  удивило.
Потом они ушли, а вернулись поздно, когда солнце стало холодновато-зеленым.
Снова ели, что-то обсуждали и снова спе-шили куда-то, расспрашивая Младшего.

Кириллу Владимировичу не хотелось, чтобы он ушел с ними, и он кашлянул.
Гости резко обернулись:
– Так он живой?

– А ты как думал? – сердито произнес Кирилл Владимирович. – Живее всех живых. Спать пора!
Все почему-то засмеялись.
Кирилл Владимирович напомнил:

— Спать пора!

Младший подошел к нему, погладил, как всегда легонько коснувшись указательным пальцем:
– Ты спи, Кирилл Владимирович. Я только провожу их до Фонтанки, куплю сигарет и сразу вернусь.

– Фонтанка? – вскрикнул Кирилл Влади-мирович.
– Нет – нет. Только до поворота к ней. Через полчаса я буду дома.
И Младший снова задумчиво прикоснулся к оранжевому ожерелью птицы, словно прощался.
Смутное чувство нахлынуло, закружило, за-хлестнуло.
Ворох неясного и тревожного.
Но Младший опередил:
– Я скоро.

И они ушли.

---Глава 2-я. НОЧЬ БЕЛАЯ---

 
Часть1. ЗЫБЬ.

Мы вышли из полутемного подъезда и окунулись в текучий прохладный перламутр белой ночи.
Я чувствовал себя рождающейся жемчу-жинкой в створках волшебного моллюска, нет, нонпарелью, затерявшейся крохотной буковкой "перла" в руках старой наборщи-цы, подслеповато, почти наугад, складыва-ющей из металлических столбиков слово… Белая ночь. Как рассказать о ней? Многие это уже делали. И у каждого оказывалась своя Белая Ночь.

В старину, когда почитали все устойчивое, непреходящее, – золотое сечение, неколебимые установки античных пропорций во всем, без чего не было красоты, – а она должна была быть всюду, везде во всем, что окружало сво-бодного человека, даже в его рабах, если ему то заблагорассудится, – в те давние времена не особо беспокоили свой тонкий подвижный ум излишним напряжением.
Америк они не изобретали, думал я, по-скольку и без того знали обо всем достаточно из рассказов египетских жрецов, а кто в те времена знал больше них?
Никто.
А, главное, те не скрывали от вечно юных эллинов своих сакральных знаний и с удоволь-ствием делились ими с гостями из Эллады.
Но как египтяне узнавали о строении Зем-ли, планет, звезд, их круговращении, о ката-строфе Атлантиды и  остатках спасшихся ат-лантов, о том, что по ту сторону Гибралтарских Столпов есть целый континент, о вращении и превращениях земли и небесных  светил, да много чего такого, без чего в жизни и шагу не шагнешь?

Эллины не задумывались – откуда это зна-ние? Потому, что почти ничего не скрывали египетские жрецы от них, бесстрашных и лю-бознательных, с их бесконечным тяготением к новому.
Не скрывали, так как лучше многих древних народов знали, как мало дано жить на земле этим вечным детям.
И даже этого они не скрывали от эллинов.

Рассказывали все, о чем спросят. Ну, а о чем промолчат, значит, не пришла пора. Не наступила.

Знание не дается безнаказанно. Эллины помнили об этом и не тратили времени на изобретение того, что уже названо. И обходи-лись без нюансов.
Поэтому все их боги и дети богов – герои, были всегда златокудры, синеглазы и стройны.
У них были свои изъяны. Из этого рожда-лись трагедии – учебники нравственности.

У них были свои чувства, часто сопря-женные с грехом, с нечистым, а потому и искривлялось идеальное в боге, богине или герое: один был хром, другой крив, третий горбат.

Но такой уже низвергался с Олимпа и его окрестностей. Его помещали в тени оливковых рощ, или глубины источников, – да мало ли ку-да!
И только подлинных ведуний прятали в глубинах скалистых островов, в тенистых пещерах, у алтарей самых крупных богов.
И заходили к ним за словом нечасто. Ибо боялись.
Пифии никого не щадили.

Знание беспощадно. Значит, и Слово бес-пощадно. Оно может спасти,  а может убить: слово материально. Как сабля. Иди как ком-пресс к горячему лбу…
И поколения эллинов жили, как дети. Столь же легко и мудро. И не тратили время на поиски метафор.
Ветер всегда был у них быстрокрылый, заря розовоперстой, пучины бездонны, а 12 подвигов должен был совершить именно Геркулес.
Возможно, им не хватало глубины, возможно, они ее избегали. Конечно же, они знали и об этрусках, ставших почвой для двух великих ветвей – славян и римлян, несомненно, в их анналы вписано было и имя Заратустры.

Но не они строили в горах храмы в форме креста и не они вычислили день и год по-явления на свет Младенца Девы.
И не они прислали своих людей покло-ниться ему в дикую варварскую землю, населенную грехом и самообманом.

Однажды эллины поняли, что мелочи, дробность жизни занимают так много внима-ния, что лучше о них ничего не знать, и запре-тили писать новые трагедии, комедии, драмы, уложив все созданное прежде, в прокрустово ложе однажды созданного и признанного. Они экономили время?
Куда так спешили древние эллины, подумал я, куда они так спешили?

П
етербург мягко, бесшумно перешагнул из бело-солнечного каштаново-метельного сиреневого июня в светлый июль.
Шел четвертый день. И ночь его была свет-лой и прозрачной.
Какими словами обрисовать Петербург это-го времени? Красками какой чистоты, какой неспешной текучести?  Нет таких слов. Нет та-ких красок.
Только душа способна увидеть и воплотить это, только она способна запечатлеть магиче-ское волшебство этого времени.
Забылось пугающее сочетание 1999.
Забылось, утонуло в серых снегах, уснуло…

Есть в белых ночах Петербурга такое свой-ство, такое качество, которое сильнее времени. Провал, незримый глазу, незаметный словно бы, но в нем тонет время. Исчезает.

Почему Богомладенец появился там?
Эллины даже не задумывались над этим.
Во-первых, бриллиант всегда вымывают из глины, во-вторых, персы уже исполнили труд вычислить это, и в третьих, по всем земным и небесным координатам, по всем предшествую-щим и последующим событиям Он должен был явиться на свет именно там, ибо это предсказал еще за тысячелетие до его рождения сам Зара-тустра. А он не мог ошибиться.
Эллины почитали огонь их знаний, знаний зороастрийцев. И персы были так же древни, как и египтяне.
Эллины были детьми перед ними. И жи-ли так, словно были вечны, потому что наперед знали, как хрупка жизнь на этой земле.
Они тратили свое время на другое – они искали – и безошибочно находили! – на земле те еще оставшиеся от взорванного рая кусочки, где легко дышалось, и молодость сохранялась дольше, чем где-либо.

Это единственное, что по-настоящему ценили эллины – юность.
И чтобы продлить ее, посвящали этому всю жизнь.

И сейчас, несмотря на все катаклизмы ме-сто, где живут, или сотни веков назад жили древние эллины, человек определит безоши-бочно: здесь легко дышится и долго не загля-дывает сюда к людям старость.

***

Да, ночь была белая, над городом цар-ствовала розовая заря, я провожал Димона с Подругой в эту ночь, которую они собира-лись провести вдвоем на реках, каналах и, Бог знает, где еще, закутанные в сверкаю-щую, как крылья стрекоз, броню влюблен-ности. Им не нужен был третий, иначе как поводырь до первого поворота. Что я и сде-лал.
Мне было не до прогулок – не было у меня ни Подруги, ни времени, так как рано утром я должен был быть у дверей офиса первым – все ключи были у меня, а опаздывать я не любил.

Я помахал рукой этим двоим, уплывающим в белую ночь приключений, и встал в хвост очереди у киоска за сигаретами.


---Часть 2. ПОДСТАВА---

Это было плохое место. Все в городе это знали. У площади Восстания тормозить не рекомендовалось. Но сигареты кончились.
Я старался думать о чем угодно, только не черной славе этого проклятого места.
– Закурить найдется?
Я обернулся. Ко мне обращалось странное существо неопределенного пола, вихляющееся, ухмыляющееся, прячущее глаза в торчащую изо рта сигарету.
Сигарета подергивалась в тряских руках.
Я достал зажигалку, поднес огонь.
– Слушай, –  сказало существо, не обращая внимания на зажигалку. – Помоги, а? Тут ря-дом. Помощь нужна. Мне не справиться.
Я пожал плечами:
 Пошли.

Очередь была не то, чтобы бесконечной – она не двигалась. Я подумал, что успею.
Оно пошло быстрым шагом, свернуло на Восстания в проходную подворотню. Я тоже ходил быстро, но опережать проводника мне не хотелось.
Лица я так и не разглядел. Оно все время уклонялось от моего взгляда, словно голова су-щества была криво привинчена к туловищу на шарнирах, позволявших ей вращаться в любой плоскости.
И тут к нам подошли еще двое.
И этих я бы не смог описать.

Только цвет – цвета они все были одинако-вого – смесь сине-желтого, с прожилками зеле-ного и кровавого.
По голосам – едва слышно всплеснувшимся и замершим тут же – я решил, что это были все-таки женщины, и подумал:
– Ну, от троих-то теток как-нибудь отмаха-юсь.
Мы опять свернули в какой-то проходной двор, повернули и снова пересекли Восстания.
Странным было это петляние.
– Скоро? – спросил я.
– Щас-щас, – скороговоркой пробасило первое существо, позвавшее меня на помощь. –  Да вот, мы и пришли.
Мы стояли в глухом холле незнакомого мне издания.
Я взглянул вверх, вдоль этажей комнаты, не квартиры – комнаты. Словно мы попали в чей-то офис.
Даже конторка охранника была оборудована в холле первого этажа. Только в ней никого не было.
– Так где пациент? – спросил я, стараясь выглядеть беспечным.
Годы работы на «скорой» приучили меня серьезно и невозмутимо откликаться на первую просьбу о помощи. Это в нас сидело. Было вби-то намертво.
Зовут – надо идти. И помочь. Всем, чем сможешь…
Но тут явно было что-то не так.

– Это на втором этаже, –  слабо, словно те-ряя силы, произнесло позвавшее меня в это приключение существо.
Признаться, мне все это порядком надоело.
Необъяснимые петляния по подворотням. Черный ход. Почему шли черным? Что вообще случилось? Где?
– Это там, выше, – сказала женщина.
Я резко пробежал на второй этаж и тут ди-кий, невообразимый, нечеловеческий рев об-рушился на меня с двух сторон:
 – Стой, стрелять буду. Мордой в стену, руки за голову. Двинешься – убью.
Краем глаза я увидел кричавших.
Один бежал сверху, второй от лифта.
Оба были вооружены до зубов, оба в брони-ках.
На меня смотрели дула двух автоматов.
Я сделал, как они сказали, и не поворачивая головы, сквозь зубы ровно произнес:
– Документы в верхнем левом кармане.
В правом нижнем – баллончик с перцовкой.
Я подумал, если они  будут пинать меня но-гами, то попадут по баллончику, и мне повесят еще и сопротивление.
Я не хотел сопротивляться.
Я не понимал, почему здесь, дома, в Рос-сии, мне надо сопротивляться?!
Мне казалось, что Литва позади, стра-ница перевернута, и я могу спокойно жить среди своих.
***

…Третий день пишу эту дату:  12 марта 2014 года.

А она все так и есть. Не кончается.

И луна над Фонтанкой была повернута в пол-оборота к юго-востоку, и редкие звезды возникали над Городом, уже почти спавшим, такие яркие, будто и не звезды это были, а недетские ледяные фонарики в небесных избах из снега.

Фонтанка была чистой, черной, вольной.
И только звезды мерцали и говорили слышащим:

– Ушли с героями золотые пули. Все. Ни одной не осталось.
Отливает ночь серебряные пули.

И они уйдут. И никого не останется, спо-собного выстрелить во врага.

И отольет следующая ночь железные пули.
И они все уйдут.
И останутся на Руси только матери с ново-рожденными. Они стеной встанут.
И защитят Русь.

Плачу я сегодня в лунную ночь в золотой столице Золотой Империи на берегу черной реки.

Плачу и никому не скажу, что будет дальше там, когда не станет и матерей юных с их новорожденными младенцами.

Нельзя.

Не велено.


 




***
О
ни бегло просмотрели документы, сбросили на подоконник.
– Какой еще журналист? – произнес кто-то из них. – Нас не предупреждали. Не может быть тут никакого журналиста!
Они почему-то нервничали.
– Парни, – начал было я…
– Молчать! – рявкнуло у меня над ухом, и я явственно почувствовал дуло автомата между лопаток.
– Фальшивка, – сказал второй, сгреб все ла-донью, сунул в карман, ткнул автоматом:
– Пшел!
Я послушался.
Мы спускались вниз, и меня снова охватило ощущение странности этого помещения. Это не был жилой дом.
Что это было?
Мы прошли мимо девок, стайкой куривших на первом этаже – их даже не заметили. Словно бы...

«Подставные, – догадался я. – И как я это не понял сразу?!»

Белая питерская ночь омывала призрачно-чистыми руками и древних сфинксов, по-ставленных сторожить почти забытую, но не заброшенную и любимую всеми царскую пристань на Неве, и белых львов, неустанно державших в зубах цепные скрепы пешеходного мостика над Екатерининским каналом, и золотые крылья их собратьев неподалеку, и алеющий Дворец несчастного Павла, и его роскошный дар прадеду – Петру Первому, стоящему, не спешившись с коня, в каштановой аллее третий век…
И где-то там, на просторах рукавов Невской дельты и каналов Великого Города таяли от счастья и любви мои московские друзья.

Меня довольно бесцеремонно запихнули в машину, я сразу понял – для них это действо автоматическое, отработанное за бесконечную практику: удар кулаком в живот и одновременно – в затылок.
На несколько секунд человек теряет сознание, его рефлекторно скручивает.
Я даже не заметил, как вмиг оказался зажа-тым меж двух вооруженных до зубов людей – тех самых, которые схватили меня в подъезде.
По глухим грубым голосам было ясно, что в машине мы не одни, что кроме нас, здесь, по меньшей мере, еще трое.
Дверцы то наглухо захлопывались, то рас-пахивались.
Кто-то уходил и возвращался, кто-то просто из любопытства, наверное,  – заглядывал, при-стальным взглядом полоснув по мне, исчезал…
Я понял: мы в центре адовой ловушки, на стыке владений нескольких милицейский отде-лов – проклятый перелом Невского, наш Бер-мудский треугольник. Сюда попадать после 8 вечера никому не советовалось.
Здесь исчезали люди.
Это знал весь город.
Я попал.

Они долго лениво переругивались, спорили о чем-то.
Чем-то я им не нравился, не подходил. Они рассматривали, перехватывая друг у друга мой паспорт: смотри, все сходится – фамилия, имя, отчество!..
– Так в чем дело?

– А вон там книжечка какая-то: пресса, журналист?

Они долго спорили о чем-то, я просто не вникал до тех пор, пока не понял, что речь идет о том, куда меня доставить.
Господи, подумал я, у них же паспорт в ру-ках. Там все: и мой адрес, и мое отделение ми-лиции, и его номер.

Я почему-то подумал, что был единственный в легкой футболке и летних джинсах среди них – потных, полных, словно впаянных в литую ментовскую форму.
Периодически кто-то из них наклонялся вниз, словно нырял в бездонное пространство, вытягивал оттуда очередную бутылку пива, пе-редавал другим, снова нырял, вспарывал зубами и пил, запрокинув голову, прихлебывая и причавкивая, а потом снова кто-то нырял вниз, –  за спинкой сиденья мне не было видно, куда именно.
Наверное, сама преисподняя снабжала эту команду.
Я отвернулся.

Белая тихая ночь была за окном.

А эти попивали пиво и все спорили о чем-то, как я думал, меня не касающемся. Понял только, что мой журналистский билет особенно беспокоил их, что он каким-то образом не впи-сывался в какую-то их схему…

Но все это было уже где-то там, в другой для меня жизни, из которой я так внезапно и непонятно грубо был вырван.

–  Ну, так что? Ваш? Или нам показалось?
– Почему это «показалось»? – скорого-воркой произнес кругленький капитан, и я узнал в нем Хряка, заместителя начальника следственного отдела.
Но он на меня даже не взглянул. Знакомы мы не были. Так, как-то мимоходом, ребята в отделе сказали, показав глазами на шарообраз-ного человечка, влитого в форму капитана:
– Это наш Хряк. Держись от него подальше.
Я это запомнил.

Тот сегодня был чем-то сильно возбужден больше и напоминал пит-буля в стойке, чем Хряка.
Что-то заваривается в городе, подумал я, если сам Хряк не спит.
И отвернулся.

Белая тихая ночь плыла за окном.
 – Ну, так куда едем? – не оборачиваясь,  глухо спросил молчавший до этого шофер.
– Как куда? К Чижу! – рявкнул Хряк. –Какие вопросы.
 
Я видел, как вздуваются жилы на толстой короткой шее Хряка, как наливается при взгляде на меня кровью глаза, и лицо становится темным, как кожура вываренной свеклы.

Ручки Хряка хаотично подергивались, словно прятал он в пальцах невидимый шарик, и, вид у него был как у фокусника: вот-вот возникнет в воздухе от одного его желания нечто, что сразит всех наповал.

Но пока об этом знает только он один.

А вокруг омывала все тихая белая ночь, и плыли в ней сфинксы из далекого Египта  привезенные сюда, на берега Невы, века за полтора-два до моего рождения.
Уже тогда они охраняли царскую пристань на Неве и  гранитные ступени, ведущие к парусникам, и кавалеров с их спутницами – стройные фигурки юных прелестниц в маленьких шляпках с кружевными летними зонтиками, переделанными на Руси с французского в «парасольки».
Так, больше для кокетства, чем по необходимости защититься от солнца. Какое солнце ночью!
Оно не обжигает…
Давняя это традиция в Санкт-Петербурге – не спать в белые ночи, когда все в сговоре, все против этого – и невероятная петербуржская сирень и волшебство цветущих каштанов, и улыбки, улыбки и – сияющие глаза…
В мире было столько прекрасного, столько неповторимого было вокруг.
– Документы? – пискнул Хряк сорвав-шимся от напряжения голосом. – Документы!
– Паспорт. И вот… Удостоверение.
– А вот, "и вот" – не надо! Оставь себе.
Хряк ловко, как фокусник, пролистнул-прошерстил мой паспорт, и в пальцах у него сверкнуло что-то, врде четвертинка бритвы.
– А вот, и то, что требовалось дока-зать! – радостно взвизгнул Хряк.
И, насколько позволяло ему его тяжелое, запеленанное в форму тело, обернулся ко мне, потрясывая вдоль набрякшей от напряжения щечкой двумя пальцами, в которых, наверное, и была зажата его «находка». Глаз его горел охотничьим азартом.
 – А вот это! Ты знаешь, что это?

---Часть3. Прут и Булочка---

Холодная жемчужная ночь глядела в окно. Кирилл Владимирович, не отрывая глаз от нее, ждал, когда подпалит ее теплым лимонным, за-тем чуть красным, рассветным.
Белые ночи коротки.

Он не помнил, как задремал. Проснулся от того, что дверь открылась и вошли те двое. Одинаково одетые – Прут и Булочка.
Младшего с ними не было.

Кирилл Владимирович взглянул на дверь, слышал, как ее заперли на ключ. Вскрикнул.
Прут подошел к нему, резко приказал:
– Брысь в клетку!
И набросил сверху широкое полотенце.
Кира затих. Сжался. Замер. Подумал:
– Плохие люди.
Но промолчал.

Он слышал, как они раскладывали диван, укладывались, долго возились.
Булочка попискивала. Потом все затихло.

Младшего не было.
Наверное, он задремал, потому что когда Прут сдернул с него полотенце, комнату зали-вало утро.
– Пока,  – буркнула ему Булочка и щелкну-ла пальцами по прутьям клетки. – Мы уезжаем.
Звякнул ключ в двери.
Стало тихо.
И пусто.

Веда услышала стук в дверь, рванулась, предчувствуя недоброе.
 – Мы уезжаем, – сказал ей Долговязый. – Передайте Джюниору спасибо. Мы хорошо от-дохнули. Счастливо оставаться.
 – То есть, как это – «передайте»? А где Младший?
Долговязый холодно пожал плечами и от-вернулся.
 – Извините, мы спешим – бесцветно про-шамкала Булочка. – Нам на поезд.
И они вышли.

Веда рванулась к комнате сына.
Его не было.

Она успела догнать их у лифта:
 – Где мой сын?
И снова холодное пожатие плечами:
– Не знаем.
 – Он не был с вами?

 – Нет, – сказал Долговязый. – Он проводил нас до Восстания и задержался у киоска – купить сигарет. А мы поехали кататься по ка-налам.
Звякнул лифт.
Они уехали. Их ничто не волновало, кроме самих себя.

***

Веда вернулась в квартиру. Медленно за-крыла за собой тяжелую дверь.
Прошла в комнату.
 – Отец! Младший не вернулся.
 – Как… не вернулся?

Они стояли бессловесные, онемевшие.
Он всегда возвращался.
Всегда.
Сегодня он не вернулся.
Впервые в их жизни сына не было ночью дома, и причины этого они не знали.
Закончилась ночь 4 июля. И на них смот-рело чистое утро нового дня 1999 года.
Часть 4. УТЯШКИН

К 9 утра Старшая обзвонила все райотделы милиции, больницы, морги. Человека с приме-тами ее сына не было нигде.
Ровно в 9 она решилась позвонить Утяшки-ну – тот имел прямое отношение ко всем не-счастьям, которые происходили в районе. Она и не знала тогда, до какой степени!
Но состоял Утяшкин в той же депутатской группе, что и Леда и, вроде как, был человек не совсем чужой.
– Пропал Младший? – удивился тот. – Пе-резвоните мне минут через 30.

Она удивилась, почувствовав что-то не-естественное в его ответе, закаменела, не спуская глаз с часов, тикающих на стене. Перезвонила.

Утяшкин ответил неожиданно весело.
– Все в порядке, все в порядке, мы его по полной программе…
– Что? – оборвала она его глухим низким, неживым голосом. – Что? Где мой сын, Утяш-кин?
Тот споткнулся, зачастил.
– Вы не волнуйтесь, не волнуйтесь, я сейчас к вам подъеду, я тут рядом. Мне тут новую квартиру готовят, евроремонт, понимаете, обещали. И даже заглядывать не велели.
– Какой ремонт? – глухо спросила Веда.
– Евро! – счастливо воскликнул Утяш-кин. – Ну, это… того… камины в комна-тах, новые материалы… Не хватает не-много… Тысяч 10 добавить бы. Евро… До-бавить бы…
И осекся.
– Сын мой где? Где Младший, Утяшкин?!
– Вот я и говорю  ремонт, поэтому я рядом с вами, сейчас забегу. У вас фотография Млад-шего найдется? Вот, приготовьте все, а я сейчас буду. И – по полной программе…
Веда бросила трубку, подошла к окну.
Долго смотрела в прорез между стенами на тополь, мощный и независимый, неподкупный – все шесть этажей и крыши перекрывал он ве-селой мощной ароматной тополиной зеленью.
Птицы пели в Таврическом, но Кирилл Владимирович давно привык к ним и не откли-кался.
Единственное, что волновало его, так это голубиное непрерывное бормотание.
Птицы облепили все окна напротив и жда-ли, когда их будут кормить.


Часть 5. БЕЗНАДЁГА

По интонации, с которой произнес это Хряк, по его глазам, нарочито избегающим прямого взгляда, я понял, что все, чем я жил прежде, стало для меня недостижимым.
Схлопнулось.
Закрылось.
 
Не-для-меня.
Все – не-для-меня…

Меня замуровали в металлическую коробку милицейской машины. И это было только начало.

Капкан, которым от меня постараются закрыть весь мой мир, защелкнулся.
Отчего именно тогда увидел я пронзитель-ную безнадежность своего положения?

***

Так уже было однажды. Меня вот так же вне-запно вырвали из привычной моей жизни, – но то-гда-то это должно было случиться, и я мог выбирать.
Во всяком случае, до того, пока меня не объ-явили "врагом литовского народа №1".
Мы знали, что всё это проделки нашего редак-ционного пьянчужки Каспаравичюса , и не относи-лись к этому всерьез, а зря: он уже успел стать членом «Саюдиса».
Но кто из нас воспринимал это всерьез? Очень немногие.
А зря.
Однажды редактор сказал мне наедине, вполго-лоса:
– Джюниор, тебе бы надо уехать на полгодика. Я тебе творческую командировку выпишу. Куда скажешь…
Он был седой и старый. И он боялся.

А начиналось все так просто.
Сначала ко мне пришли ребята-афганцы: надо обсудить.
Помню, было лето. Суббота. Мы поговорили, и я сказал:
– Пошли к военкому, посоветуемся.
Военком выслушал нас вроде бы спокойно, ни разу не перебивая. Только глаза его потемнели.
Русский был только я. Остальные ребята были литовцами, поляками, белорусами. Мы тогда об этом не думали. Это не имело значения. Мы были сверстники. Это определяло всё. Мы все любили рок и брейк, горные лыжи и яхту. И Родину.
Тогда она была у всех нас одна. И ей грозила опасность. Мы это кожей чувствовали. Как и то, что она слишком близка, и пришла пора действовать.

Военком прочитал наше воззвание к солдатам и офицерам запаса. Долго молчал. Потом спросил:
– Вы понимаете, на что вы идете?
 – Ну, что-то надо делать, – сказал кто-то из нас. – Мы не можем сидеть, сложа руки. Вы понимаете, что это духи идут на нас снова.
– Ты не в Афганистане, – сказал военком жест-ко, и уперся немигающим взглядом в свои крупные руки, лежащие на столе и сжатые в замок так, что костяшки на сгибах пальцев побелели.
– Нет, – сказал кто-то. – Я здесь родился. Это – моя родина. Но они хотят превратить ее в Афган.
– Ребята, вы понимаете, на что вы идете и что вы теряете, если это будет опубликовано? – повторил военком.
– Да, – ответили мы дружно.
– Мы должны опубликовать это, – сказал Витас. – Джюниор поможет. Его газета на трех языках. Ее прочитают все сразу.
И чуть потише, добавил:
– Если вы одобрите… Надо только, чтобы вы по-смотрели с точки зрения военной… И политической…
Я молчал пока, они говорили.
– Джюниор, – тихо обратился ко мне военком. – Ты пойдешь первым. Ты будешь первой жертвой. Ты.
Я пожал плечами.
Я вообще привык быть первым. Особенно в го-рячих случаях. Этот, похоже, был из них.

***
Но на этот раз я находился в ситуации для меня непостижимой, неуправляемой. Я не знал, ни что делать, ни то, как эти люди будут действовать.
Но в том, что действовать они будут, я не сомневался.
Обидно было одно: я не мог ни понять, ни вычислить причин случившегося. Ясно было только одно: они действуют по чьему-то приказу и уж они-то знают, что и как.
 В какой-то миг мне показалось, что всё решено, и за пределы очерченного кем-то круга мне уже никогда не выбраться.
Я не вспомнил ни Куку, ни Ибрагима, ни всех прочих из того круга, который, как мне казалось, я навсегда вычеркнул из своей жизни.
И это было ошибкой.
…Вскоре машина затормозила у знакомого здания, окруженного ментами, их автомобилями и всем тем привычным, что окружает каждый отдел милиции..
Но на этот раз все показалось мне новым.
Я не узнавал ни коридоров, по которым меня вели, ни людей…
Меня завели в обезьянник, где никого не было.
Я сидел в темноте за решеткой и не о чем не думал.
Ни об оборванной так внезапно белой моей ночи, ни о тех, кто так элементарно подловили меня.
А о родных я просто боялся думать. Я запретил себе даже думать о них, двух дорогих мне людях, оставшихся на Суворовском, 38, которые уже, конечно, обнаружили, что меня нет, хотя я должен был вернуться еще вечером.
Я понимал, что меня уже ищут. И не хотел об этом думать.
 
Меня нет, думал я. Меня больше нет.

Я старался, чтобы в голове было пусто. Ни одной мысли. Я умел это делать: годы каратэ кое-чему научили меня. Я должен был освобо-дится от всего, что мешает понять. А понять нужно было все.
Самым невыносимым было осознавать, что я так их подставил – отца и Ма.
Я?
Нет, конечно.
Но кто и когда об этом узнает?
А зря. Если бы я не закрылся, не отключил-ся от мира, враждебного мне во всем, если бы я оставил хоть одну антенну включенной, меня бы увидели. Это помогло бы Веде найти меня.
 Теперь-то я уже знаю, а тогда мне казалось, что любое вмешательство в события только по-вредит.
 Меня нет. Всё.

Я сдался, хотя и не осознавал еще этого. Я сделал то, чего никогда не должен был делать.
Вскоре – или нет? – я уже позволил себе выпасть из времени, я существовал вне его… так вот, меня вызвали к дежурному следователю.

Говорил он со мной не спеша, подолгу глядя в глаза, словно тщился прочитать что-то в них особое. Ему повезло. Он подловил меня.
 Он видел, как я содрогнулся, услышав это слово, произнесенное им медленно, со вкусом:
– Ты знаешь, что у тебя нашли наркотики?
– Что?
– Ну да, наркотики.
– Наркотики?! У меня? Где?
– В паспорте!
Я усмехнулся.
Зная, как подкидывают ребятам все, что угодно, лишь бы убрать их, или получить от них что-то свое, особо ценное, я никогда не надевал на паспорт плотную охранную обложку, под которую можно засунуть все, что угодно.
Следователь еще плотнее прилип глазами к моему лицу.

– Вы паспорт мой видели? – спросил я.
– Вот он! – почему-то шепотом произнес следователь, выдергивая из стола центральный ящик.
– Вот он!
И он принялся махать перед моим лицом тоненькой книжицей.
– Вот он голубчик!
– Ну и что? – спросил так же тихо я. – Где наркотики?
Следователь откинулся в кресле:
– А-а! Ты умный, мне говорили. Ты знаешь, что здесь, – и он снова потряс книжицей, похожей на мой паспорт. – Здесь ничего не спрячешь… Первое, что проверяют на улицах, проверяют на каждом шагу – это паспорта. И вы все это знаете.
– Вы это знаете тоже, – сказал я.
Он помолчал, долго смотрел в темное окно, за которым ничего не было видно, словно оно упиралось в стену.
– Ты умный. Постарайся подумать, когда и где ты перешел кому-то дорогу. Может быть, по-крупному. А, может быть, по мелочи… Они на все реагируют по-своему. Теперь все в твоих руках. Точнее, голове. Потому, что они отправили "твои наркотики" на экспертизу. Обычно так не делают. Мы всех своих наркотов в лицо знаем. И экспертизы нам ни к чему.
Он помолчал, уставившись взглядом на кончики щегольских, до блеска начищенных туфель.
– Полтора чека года на три потянет… А там… Почему тебя задержали? Ты подумай. Включи голову, парень. Если ты это поймешь, ты выберешься, потому что за тобой ничего нашего нет! Но… Скажу тебе то, что не имею права говорить: твои документы требуют пере-дать в 78-е. А это очень плохо. Там хозяин… Слышал про такого?
– Нет, – резко сказал я.
Следователь вздернул подбородок. Куда де-лась вальяжная расслабленность и доверитель-ность до шепота!
Я услышал, как дверь позади меня раскры-лась.
Руки, скованные наручниками за спиной, занемели. Мне казалось, что тронь их кто-нибудь, и они осыпятся, как ледяшки…
– Надо бы протокольчик подписать… Да ладно, не беспокойся, я сам справлюсь, – сквозь зубы произнес следователь.
И приказал тому, что вошел:
– Увести!
Я встал и пошел к выходу, где меня ждал автоматчик.
На этот раз меня отвели в подвал, в пусту-ющую одиночную камеру.
Здесь тоже было темно и никого, кроме ме-ня.
И ничего. Кроме трех стен.
Четвертую заменяла решетка в коридор.
Я присел в углу на корточки, перевел за-кольцованные руки вперед и стал потихоньку, насколько позволяли тугие наручники, расти-рать онемевшие руки.

Давно закончилось 4 июля, потрясающий день, когда я проводил своих московских гостей в  белую ночь.
Взошла заря и перекатилась плавно в день 5-й июля 1999 года, свет которого сюда, за под-вальную решетку не проникал.
Я спрятал голову в колени и попытался чуть-чуть поспать. Я не спал уже сутки.

Я был криминальным журналистом и знал, что по УПК ночные допросы запрещены. Я знал, что имею право на адвоката и звонок родным. Я знал все это. Но это ничего не меняло.

Меня нет, снова подумал я. Меня больше нигде нет.

Часть 6. ПОСТРЕЛ

Что-то страшное, непоправимое ворвалось в их жизнь, но Веда, привыкшая не вслушиваться в потайные подземные толчки предчувствий, давно запретившая себе это делать, спокойно отошла от окна, присела в кресло.
И в это самое время раздался длинный рез-кий звонок в дверь.

Утяшкин был розов, плотен, но еще строен, с некоторым намеком на предстоящее опузы-ривание, напавшее, как чумная холера, на му-жиков в 90-е и нулевые годы, хоть как-то отме-тившихся "успехом" в вечной гонке за пресло-вутой, но не от всех ускользавшей "успешно-стью".
Новый термин, появившийся в те времена, означал лишь то, что человек был нагл, воровал без стыда и оглядки, для чего и убить мог, лишь бы нагрести кучку денег и встать на ней во весь рост, оглашая рыком окрестные джунгли.
Люди хихикали: наш пострел везде поспел. Не ценили. А те, о ком шла речь, всякие там «утяти» – симпатичные и нет, дорожили этим свойством, завидовали, а иногда и достигали.
И вот тогда –  кто объяснит это? –  исчезало из них все человеческое. Даже оболочка, или, скажем по-старинному, внешность менялась.

Успешный человек! О! Это  – особая стать. Этот не будет заклеивать на ходу жвачкой дырку в бензобаке старой грошовой пуколки, кроме которой продать на пропой ему уже и нечего.
Нет. Не будет «успешный человек» спину гнуть перед несчастной Нюркой, мечтавшей всю жизнь стать обладательницей ну, хоть какой бы машины,  лишь бы сидеть за рулем, да поплевывать на этот Город, который крестьян как-то сразу вычленяет и в «бары» не вписывает, сколько раз ни бегай ты то в Эрмитаж, то в «Музкомедию», в еще там какие заумные штучки...
Никогда никого успешный человек не пожалеет. Ни на секунду. Нет.

Утяшкин был человек успешный. Щечки его всегда лоснились, синие глазки из-под светлых, в ниточку, бровей смотрели холодно, без выражения. Теплели только перед высоким начальством. И то – в меру.
Суровый поросячьего цвета человечек ходил по Городу бесшумно, зная каждого в своем золотом треугольнике от лица до исподнего.  Это он решал жить человеку в его районе, или нет.
А это обязывало.
Все понимали и не оспаривали. Мало ли что может случиться! Мимо Утяшкина – никак.
Хоть и не любили, но таким уж постом, та-ким заведением заведовал этот человек, что иметь его под рукой каждый старался.
Осторожничали  так, так на всякий случай, не без того. Помнили по страшные длинные связи Утяти.

А Веда и не думала об этом. Оба они были депутатами одной из сотни бесполезных кон-тор: в Город внедряли крупное новшество – самоуправление, спешно и бестолково меняя новым Колоссом старого Добрыню.
И Старшая считала Утятю почти коллегой, человеком неплохим и даже… приличным.

…Утяшкин вошел в комнату внезапно, не стучась. Веселый, лоснящийся от неведомо дру-гим, но переполнявшего его ликования.

– Где Младший?  резко спросила Веда.  Вы нашли его?
– Минуточку, минуточку, – сияя, как начищенный сапог, – негромко уверенно произнес Утяшкин. – Сын, говорите, потерялся? Гм… Гм.. Можно позвонить?
– Да, конечно.
– Чижа мне! – властно произнес Утяшкин в трубку. – Ах, это ты?

«Чиж… – подумала Веда. – И что за имена у них? Как на подбор».

– Так.. Так…
Утяшкин говорил громко, но глаза почему-то от Веды прятал. Не смотрел…
– Сейчас к тебе подойдет его мать. С фото-графией. Вы уж там проведите все. По полной программе.

Веду кольнуло это – "по полной программе", повторенное несколько раз.
"Наверное, это хорошо, – подумала она. – Наверное…"
До Мытнинской было совсем недалеко, они прошли это расстояние молча, почти не произнеся ни слова.


---СЕРЫЙ КАРЛИК---

Серый квадратный Карлик, словно улыба-ется, вися чуть справа и сверху от меня, но от-чего-то я вижу, как он создает маленькими игрушечными ручками какие-то невероятного совершенства картины, словно и я не здесь, внизу, откуда гляжу на странного Карлика в сюртучке из древнего серого твида, а чуть выше него, но только взглядом, только для то-го, чтобы видеть.

Я гляжу, как рождаются на крохотном хол-сте, лежащем на его коленях целые миры.
Такие, что захватывает дух, и ждешь той неповторимой и невозможной секунды, когда они, рукотворные, вдруг оживут, вспыхнут, одушевляться самым невероятным необъяс-нимым образом.

Но ты не думаешь, откуда у Карлика такая сила – оживить рукотворное.

Ты просто ждешь.

Ты знаешь, что эти миры не могут не ожить.
Ты знаешь, отчего-то тебе это точно из-вестно, что им уготована эта божественная участь, этот божественный нечеловеческий дар – жить.

Но в ту минуту, когда это должно произой-ти…
Карлик приподнимает пухлую ручку, отчего его серый сюртучок натягивается на спине как отутюженный…

Он поднимает свою пухлую ладошку вверх, потом делает ею какой-то странный жест в сторону левого, затем правого края создания, лежащего на его коленях, и мир гаснет.

Я вижу, как исчезает на моих глазах вот-вот созданное и почти ожившее.

А он склоняется к только что сверкнувшим было руинам, вглядывается в свой волшебный холст (а может быть, это вовсе и не холст? Но я вижу нечто вроде рамки – обложки? Не знаю…)
"Холст" очищается, становится прозрачным, почти прозрачным, как будто прозрачность эта таит в себе все возможности.

И мой странный серый Карлик начинает создавать нечто еще более прекрасное, чем прежде.

Я с изумлением всматриваюсь в возникающий под его ручками мир и вдруг он вскидывает правую пухлую ладошку…

– Нет, – кричу я. – Нет! Не делай этого, пожалуйста!

Но он не слышит меня. Возможно, и не ви-дит.
Возможно, я для него вообще не суще-ствую, застряв в прозрачной глубине будущих его мирозданий. А, может быть, меня и там нет. Не предусмотрена…

– Остановись! – умоляю я.

Он вдруг смотрит на меня. Задумчиво, тихо, по-прежнему улыбаясь – видит-не видит? – и снова берется за свою бесконечную и, вроде бы, бессмысленную работу, словно демон-стрируя мне что-то.

То ли то, что нет у человека сил создавать совершенное;
то ли то, что ничто, созданное однажды, не исчезает бесследно, уходя в глубины, постичь которые нам не дано.

Во всяком случае, не всегда и не всем. То ли то, что нет труда, начав который ты имеешь право бросить…

 
---Часть 7. ЗА ЧЕРТОЙ---

Все люди, как люди, один черт в колпаке

Удивило: суета.

РОВД жил своей жизнью, и Леду ударило эта новое, незнакомое шебуршанье, словно перешагнула она какую-то грань, за которой уже не было людей.
Почувствовала: не мое это место. Но уйти не могла.

Женихом-селезнем по талой воде кружил Утяшкин, со всеми здоровался, вскользь, кивком, – со всеми. По-разному.
Из-за угла лестничного пролета явился толстячок. Крученый, неустойчивый, с мертвыми глазками.

С этим Утяшкин поздоровался за руку и, обернувшись к Леде в полупрофиль, через пле-чо, так, чтобы встреченный им чин не почувствовал себя вне круга, пояснил:
– Это начальник. Самый главный здесь. Чиж.
Тот шевельнул животиком, неопределенно как-то шевельнул, скользнув по Леде оценива-ющими глазками, и тут же спрятал их, словно рачок, – показав всем видом, что будто спешил куда-то.

– Так… – начал он неопределенно.
– Да-да, – подхватил Утяшкин. – Да-да.
Лица обоих стали вдруг строгими, замкну-тыми, нездешними.

– Вы знаете, где мой сын? – спросила Леда, остановив чуть было не спорхнувшего уже Чижа. – Вы знаете? Он жив?
– А Вы пройдите, пройдите к дежурному, – бесцветно прошелестел Чиж. – К дежурному, по процедуре, как положено.
И, глядя сквозь Леду на Утяшкина, лениво и тихо уточнил:
– Заявление, фото?
– Все есть, все есть, – отчего-то радостно пропел Утяшкин и даже пальцами прокрутил, словно протер, пролистал нечто невидимое, ко-торое словно было у него в ладонях.
– Вот, и хорошо. Действуйте, – произнес Чиж так же лениво-утомленно, повернул живо-том к лестнице и испарился.
Как не бывало.
– Пойдемте, – ласково-заискивающе произнес Утяшкин и коснулся ее локтя. – Пойдем-те.

Леда резко отдернула руку: ледяной хо-лод шел от этого прикосновения. Плохой – мертвый – человек стоял рядом с ней. Из того мира, с которым ей нельзя общаться. Только бить.
В ней снова проснулась исчезнувшая вне-запно Веда, а вместе с тем – способность видеть невидимое, проникать в непроницаемое.

Но длилось это не дольше секунды. И оборвалось.
Коридоры, лестницы, наглухо закрытые кабинеты, прямо, поворот, вверх-вниз.
Леде было все – равно, она не рассматривала унылое безликое, закрученное улиткой учреждение-лабиринт, устроенное так, чтобы попав сюда, нормальному человеку не дано бы-ло выйти.

Она просто шла рядом с Утяшкиным, на ро-зовом личике которого светилось удовольствие и четкое сообщение всем-всем-всем, что он здесь свой и не просто свой, а свой в доску.

***
…Я
 шел за ними, похоже, невидимый и неслышимый, словно меня вообще здесь не было. Мне казалось, что они забыли обо мне, не брали меня в расчет, словно не я был отцом того кого ищут.
Сгусток энергии,  невидимый водоворот вкрутил меня в события, увлекая за собой и не тратя на это никаких усилий. А я, втя-нутый им, подчинившийся, бесшумно и невидимо повторял за ними какие-то пово-роты, переходы, лестницы, – все мелькало мимо меня и помимо моей воли. Я был оглушен произошедшим и просто подчинил-ся Веде, будто она знала, где сын и шла к нему.

***
Их водили-кружили с этажа на этаж, вдоль глухих коричневых коридоров, прошитыми одинаковыми плоскими досками дверей, похожих на грубую театральную декорацию. Изна-чально казавшиеся безлюдными, эти глухие пространства внезапно оживали. Непонятно откуда возникали группки каких-то людей, цепко, вскользь осматривали маленькую груп-пку, исчезали и возникали вновь.
Утяшкин был невозмутим, и она решила, что он знает, что делает.

Как-то незаметно исчез Утятя. Вместо него рядом с ними оказался незаметный неразго-ворчивый человек, как показалось Веде, весь в сером.
– Пройдемте, – негромко произнес он, и они подчинились.
Неуловимым движением он распахнул одну из дверей в конце коридора, пропустил их впе-ред.
Комната была крохотной – два стола и длинный – вдоль стены – ряд стульев, одинако-вых и плотно пригнанных друг к другу. Спинки их сливались со стеной и весь их ряд показался Веде деревянной скамьей – не такой, которые рубили в тайге больших обеденных столов в зимовьях, а казенно-тонкой, прочно-предательской. Как в судах.
– Этот человек теперь будет вести ваше дело, – сказал Серый и вышел.


---Часть 8. ЗАГОРЕЛЫЙ---

Из-за стола поднялся красивый широко-плечий гигант с ярким южным загаром.
«Видимо только что из отпуска, подумала Веда. – Отдохнул.»
В комнатке были еще какие-то люди. При виде вошедших они суетнулись, переглядываясь сквозь приспущенные веки, шелохнулся о стены шепоток ни для посторонних ушей, метнулся, затих.
– Садитесь, – сказал вошедшим Загорелый, указав рукой на скамью.
– Спасибо, – холодно отмахнулась Веда. – Где наш сын?
Стройный высокий парень, которого она и не заметила, когда все вышли, а тот почему-то задержался, поднялся из-за соседнего стола:
– Ну, я пошел.
– Иди, – сказал Загорелый.
Перед тем, как закрыть дверь, Стройный оглянулся.
– Он похож на Вашего сына? – спросил За-горелый.
– Нет! – резко сказала Веда. – Он же не-русский. Наш – русский.
– Как нерусский? – удивился Загорелый. И крикнул:
– Саша, вернись на минуту.
Мужчина вернулся. Он тоже, как и хозяин кабинета был смугл нездешним, несеверным загаром.
– Саша, ты кто по национальности? – все так же возвышаясь над столом, спросил Загорелый.
– Как – кто? Русский.
– Спасибо, иди.
– Вот, видите? – Загорелый улыбался. – А я, как Вы думаете, кто по национальности?
Веда мельком исподлобья взглянула на него:
– Вы-то как раз русский. А тот – нет. Он сказал неправду.
– Я – татарин, – сказал Загорелый. – И фамилия у меня Бикмахметов.

– Причем тут фамилия? – Веде надоел этот бессмысленный разговор. – Вы – русский. Но это неважно. Где мой сын? Вы нашли его?
Загорелый – «Тугарин ты, а не татарин», – подумала Веда, – долго усаживался, пристраивался у стола. Заходили и уходили какие-то люди, неслышно сообщали ему что-то.
Веду это не интересовало.

«Они тянут время,– подумала. Только зачем они так явно тянут время?»
– Давайте-ка поищем его в нашей базе, Вы не против? – спросил Загорелый.
– Давайте.
Загорелый пощелкал клавиатурой, на чем-то притормозил внимание, снова пощелкал и повернул к ним растерянное лицо:
– Его нет в нашей базе!
– Почему? – спросила Веда.
Тот растерянно пожал плечами, глядя в мерцающий подслеповатый монитор.
– А мы там есть?
– А должны? – оживился Загорелый.
– Откуда я знаю? Раз мы живем в этом го-роде, наверное, должны. У вас ведь база всего города?
– Давайте посмотрим, – примиряюще про-изнес Татарин.

«Они тянут время – снова подумала Ве-да – Зачем они так тянут время?»

– И вас тут нет! – радостно-удивленно про-изнес Загорелый.
– Почему? Что это за база, в которой вы искали моего сына?
Татарин молчал.

В кабинет как-то разом вошли трое невысоких, крепких, что-то произнесли – Веда не слушала.

Она поняла вдруг: сын где-то здесь, ря-дом. Живой ли?
И эта мысль захлестнула ее, затмила все вокруг: «Он где-то здесь».

– Пройдемте вниз, – сказал один из вошедших. – Надо кое-что дооформить.
Оглушенная видением, Веда резко повернулась и пошла за троицей. Где-то сзади был, наверное, и Андре.

Они спустились снова на первый этаж к за-стекленному, как ей показалось, прилавку, и желчный старик, сидевший за стойкой, вырвал из ее рук заявление и фотографию сына.
Хрипло, с нескрываемым злорадством произнес:
– Какой, говорите, адрес? Вот сейчас туда наши опера и поедут. Поищут.
– Что? – резко спросила Леда.
– Да сыночка вашего и поищут. Может, он у вас там где-нибудь под кроватью расчлененный лежит! Так и бывает. Убьют, а потом ищут.

– Что-о?! А может быть, это вы его держите сейчас здесь, в своих подвалах, а нас гоняете все по кругу – поиздеваться?! – хлестнула словами – наотмашь – бледного сморчка по ту сторону "прилавка".
И, резко обернувшись к Па, жестко произ-несла:
– Пошли отсюда, – С этими людьми я не хочу иметь дело. Эти – не милиция.
И, рванув тяжелую дверь на себя, стреми-тельно вышла и оказалась за углом здания, ко-торое больше для нее не существовало.
На краю тротуара она остановилась, резко выкинула вперед руку, сигналя проходящим машинам о просьбе увезти ее отсюда.
– Нет-нет, постойте! – услышала она позади отчаянный вопль, обернулась и увидела воз-никшего, словно из-под земли, тянувшего к ней руки Утяшкина.
И спросила его, как ударила:
– Ты куда это нас привел, а?!

Утятя, несмотря на неизменную оптими-стичную розовость щечек, выглядел так, словно потерял вдруг равновесие и вот-вот упадет в обморок.
Отвернувшись, Веда стремительно шагнула в светлый июльский день, 5-й день нового ме-сяца, в то его пространство, где пешеходам бы-вать не полагалось. Разве же за редким исклю-чением.

Огляделась вдоль дороги, нет ли свободных машин, чтобы немедленно уехать отсюда – раз и навсегда.
Краем глаза заметила: закружились, завьюжились вокруг какие-то мужички, заглядыва-ли ей в лицо, называли по имени-отчеству, словно сырыми черными хлопьями неземного снегопада залепили, облепили – ничего не видно: ни домов, ни дороги.
Умоляли:
– Только не уходите, мы сейчас, подождите минуточку!
Опутывали, в кокон закручивали, не давали уйти.
Машин не было, словно дорогу выключили каким-то волшебным образом от общегородско-го движения.
Где в это время был ты, Андре?

Веда шагнула с тротуара, чтобы пересечь улицу. Она совсем не хотела, чтобы эти хлопья оказались в их доме на Суворовском.
Кто-то снова преградил ей дорогу, она опять оказалась словно бы связанной этими невысокими плотными, как воск, влитыми в свою синюю форму хлопьями.
– Где мой сын? – тихо спросила Леда сто-явшего перед ней.
– А вот и машина! – вдруг деланно-радостно закричал кто-то, и сразу ухватив Леду за локоть, бросился к ней:
– Зачем же пешком, когда мы за минуту бу-дем у вас.
"Где ты, Андре?"

Она не увидела его, и от одного этого, по-чувствовала смертельную усталость, молча за-бралась в милицейский газик, в который плот-но набились те, что кружили вокруг нее, и ма-шина рванула.
Она не думала об этом, но много позже поняла, что это был тот момент, когда Сержа не стало.
***
Как-то бочком, словно делая нечто противозаконное, чужаки, привезшие ее на брезентовом  пыльном вездеходе, протиснулись к комнате сына. Распахнули дверь.
«Он даже не замкнул ее, – подумала Леда. – Даже не замкнул. Ну, конечно же! Он должен был проводить друзей до излома Невского, ку-пить пачку сигарет и вернуться: в 6 утра ему надо было на работу. Все ключи от офиса у не-го…».


---Часть 9. ОБЫСК---

Они толпились у входа в комнату, где нико-го, кроме зеленого Кирилла Владимировича, не было.
Озирались.

– Вот, его кровать. Вы ведь туда хотели заглянуть? Смотрите! – зло и обида перехватили ей горло. – Где мой сын?!

Рояль был приоткрыт, Кирилл Владимиро-вич замер на гардине, словно зеленая ящерка, а по лику Троеручицы скользил, струился мо-лочным прозрачным облаком тихий туманный свет.
– Все – вон! – зло, нервно приказал какой-то в черном,  доставая из кожаного кофра кинокамеру.
– А вы, – обратился он к Веде, найдите па-рочку понятых.
– Что найти? – изумилась Веда.
– Понятых. Это – обыск.
– Что это?! – холодно удивилась Веда.
И тут же, кто-то сбоку подсунул ей бумажку, прочитать которую она не могла, поскольку после слов вызывающе-нагловатых: "Вот ордер на обыск!" – бумажка исчезла.

Леда вышла, мельком отметив в углу кори-дора высокую фигуру Андре, чье сходство с Сержем ограничивалось теперь лишь внезапно возникшей сединой.
Вышла из квартиры, пошла наверх. Позво-нила. Открыли улыбчивые милые дамы.
– Мне нужны понятые, – прошептала Леда, прислонившись к тяжелому старин-ному косяку.

– Вам?! – изумленно произнесла невысокая черноволосая женщина. – Что случилось?

Все здесь знали Веду, они были ее избира-тельницами в первый состав муниципального совета Смольнинского округа, знали, что она всегда поможет, хоть не выделяется на это му-ниципалам ни копейки, и нет у них ни депу-татских зарплат, ни привилегий, кроме разве что одной – их доверия.
И когда ни в каких инстанциях  не нахо-дился ни один чиновник, выразивший хотя бы желание разобраться в человеческой проблеме, они обращались к ней. И она помогала.

Шла резкая смена власти: в одну ночь были опечатаны все кабинеты сотрудников прежней, советской власти.
В одну ночь.
Пятимиллионный город стал неуправляемым.

Люди, к которым еще вчера можно было придти с любой бедой, исчезали, кто куда – кто в послы, кто в бомжи, а кто стал почему-то пу-тать двери и окна и просто, хотя и говорят, по чьему-то велению, шагал вниз и разбивался об асфальт…
Поговаривали даже о зомбировании опре-деленных лиц из высшего партийного аппарата и государственной власти, о нейролингвисти-ческом программировании старых большевиков, которые прошли войну, и страну бы не сдали. 
О чем только не говорили, теряясь в догад-ках, но до конца никто ничего не понимал.
А вскоре места изгнанных заполнили странные люди, которым дела не было до чело-вечьих нужд.

– Младший ушел вчера вечером за сига-ретами, – произнесла, словно в полуобмо-роке, Леда. – И… не вернулся.

– Мы сейчас, сейчас, Вы не волнуйтесь. Он жив.
Леда впилась глазами в маленькую хромую женщину с бесконечно добрым лицом.
Ничего не знала Леда о ней, кроме того, что знали все: это она каждый день поднимается по черной лестнице на чердак покормить голубей, а потом спускается вниз к внезапно осиро-тевшим кошкам.
И еще все знали, что она добрая.

(Однажды там, на черной лестнице и найдут ее мертвой.
Никто никогда так и не узнает, отчего она умерла.)
Следствие для виду пошебуршится и затих-нет.

Такие были времена, такой стоял на дворе 1999 год.
Дичали люди. Дичали кошки. Последнее особенно бросалось в глаза, потому что еще вчера сытые, породистые, домашние, ласковые, стали они сбиваться в стаи, поджидали у оград, когда кто-нибудь выйдет из дома.
 И  стоило кому-нибудь войти во двор, что-бы выбросить в мусорный ящик остатки пищи, как вспыхивали в высоких травах сонные глаза, и кошки, все еще не совсем одичавшие, но с неистребимым чувством самосохранения, ждали, когда крупный вожак первым поднимется из травы, оглядится и мягко шагнет к бачку с остатками пищи.
И только тогда, когда он прыгал на бортик контейнера, продвигались поближе.
Они не были пугливыми. Они были осторожны.
Одна такая стая завелась и в их дворике.

…Было тихое летнее утро. Такое тихое, что даже листья тополя молчали, словно еще не проснулись.

Веда редко бывала во внутреннем дворе, в центре которого рядом с высоким – в пять эта-жей  – деревом   уютно пристроилась небольшая детская площадка: песочница – деревян-ный крепко сколоченный короб, наполненный ярким желтым песком, крохотная лесенка для малышей. И тополь. Высокий, спокойный надежный тополь.
Как большинство ленинградских дворов, он разветвлялся на бесчисленное количество рука-вов, нырнув в который можно было оказаться в самом неожиданном месте Города.
Она услышала шуршание у заросшего тра-вой забора и увидела их. Они медленно, осто-рожно появлялись из всех рукавов, проторен-ных кем-то, и сбивались, скатывались в стаю.
Рыжий вожак их был мордаст, спокоен, размером со среднюю собаку. Может быть, по-этому они ему верили, подумала Леда.
Но нет. Не поэтому. Он был умный. И ду-мал за всех в стае. И стая знала это.

Вожак приблизился к Леде, остановился и пристально посмотрел на нее зелеными изуча-ющими глазами.
– Что-то случилось? – спросила Леда.
Вожак оглянулся на застывшую поодаль стаю, и та, несмело и бесшумно, чуть подвину-лась вперед.
Вожак снова взглянул на Леду.
¬ – Что случилось, Киса? – спросила Леда, присев.
Рыжий снова повернул крупную голову к притихшей позади него стаи, от нее отделилась странного вида существо.
Леда даже не поняла сначала, что перед ней.
Маленькая кошачья мордашка торчала из огромного белого жабо, стянувшего шею, и в больших зеленых глазах застыл ужас.
– Вот оно что! Ты застряла в мешке!
Веда присела на корточки и ласково позвала:
– Иди ко мне, малышка. Иди, я помогу тебе.
Стая мягко окружала кошку, застрявшую в полиэтиленовом мешке, медленно бесшумно приближаясь вместе с ней к Веде. Рыжий по-дошел совсем близко.

– Они дикие, ¬– подумала Веда. – ¬ Не подпустят.
И тут же поняла, что ошиблась, потому что маленькая кошечка, полузадушенная полиэтиленом, была уже рядом.
¬– Вот и хорошо! – сказала Леда. – Умничка. Сейчас мы с тобой это снимем.
Кошка доверчиво позволила надорвать полиэтиленовую удавку.
А потом все было просто.
Мешок не сразу поддался, но еще чуть-чуть, и кошка освободилась.

И только тогда  Леда увидела, в каком отчаянном положении та была: истощен-ная, полузадушенная, потерявшая голос…

Еще несколько дней, и она бы задохнулась. Есть она уже не могла. А стая не покидала ее. Это они спасли ее.
Кошки окружили Веду.
Она смеялась: вот видите, все хорошо!
Подумала: они еще помнят руки людей. Добрые руки. Пока еще помнят.

***

Женщины втроем вошли в квартиру, подо-шли к комнате Малыша. В центре стоял расте-рянный сыщик с кинокамерой.
¬
– Ну, что? – резко спросила Леда. – Где мой сын?

Тот опустил камеру в кресло.
¬– Да тут ничего нет, –¬ прозвучало не то растерянно, не то разочарованно.
И вдруг мужичишко рванулся к книжному шкафу, распахнул. Видимо, почудилось что-то через стекло. Обернулся.
В руках у него был кошелек Малыша.
Мужик по-хозяйски раскрыл, прощупал.
¬
 – Тут… деньги? – странно-растерянно произнес он, протягивая кошелек Леде.
¬– Конечно. Это же его дом, его кошелек. И в нем деньги. Он с собой взял только трешку на сигареты! Я же говорила Вам! Сын вышел из дому на полчаса, чтобы проводить гостей на вечернюю прогулку по каналам и купить пачку сигарет…

Она видела, что он ее не слышит. Почув-ствовала: способность понимать этих людей временами исчезает.
Такое было с ней впервые. Но она не стала думать над этим.
¬
– Входите! – рявкнул мужик оставшимся в коридоре. – У меня – все.
Ввалились. Женщинам-понятым велено было что-то подписать. Те подчинились, не глядя. Им сказали: «Свободны!».
Те, извинившись ушли.

К Веде:
¬– Ну, мы пошли.
¬
– ¬ Нет, – сказал она жестко. – Без меня вы никуда не пойдете.

И они смолчали.
Шли по легкой вечерней заре, по пустын-ным, безлюдным улицам.
Смеркалось.

Заканчивался 5 день, летнего месяца июля,  года 1999-го...
 
---Часть 10. ЗАМОК--

Щелкнул замок «обезьянника».
– Поднимайся, поедем.
Я встал, вышел.
– Руки за спину!
Защелкнулись наручники.
– Ого! – подумал я. – Они все время перебирают. За кого же я иду у них?

Меня вывели, втолкнули в машину.
Никто ничего не говорил.
Вскоре ясно стало, почему.
Машина остановилась на Фурштадской, и я понял, что меня ведут во внутреннюю тюрьму ФСБ.

 
---Часть 11. МИФЫ-СТРУНОЧКИ---

Вышли из подъезда в белесую сыворотку. Ни дня, ни вечера. Смутное время, когда трудно понять, кто на Земле хозяин.

Шли быстро. Молчали. Веда дошла до дома на Мытнинской, как в забытьи.
Что-то тянуло в это чужое, неприятное здание, где она никогда прежде и не бывала, во всяком случае, не помнила об этом.

Взлетела на второй этаж, словно и не было за ней вяжущей свиты серых крысоподобных существ, все чего-то ждущих от нее, – не то приказа: "Брысь", не то реализации потайного желания вцепиться в нее – по одному им по-нятному жесту – и разорвать в клочья. Насы-титься Кровью.
Но жеста не было.

Она ворвалась в кабинет Тугарина, откуда и уходила на процедуру по кличке "обыск", хоть и не знала об этом, и никогда прежде, никогда – за всю свою ясную, у всех людей на глазах текущую жизнь, в таковой процедуре участия не принимала и была совершенно к ней не подготовлена.
Тугарин, с неловкостью грузного человека, как-то криво, все цепляясь за что-то, принялся затяжно, неуклюже подниматься из-за своего стола.

– Вы нашли моего сына?! – спросила Ве-да – ровно, холодно, одной волей своей удерживая в точке, направленной на себя, скользящие мимо, с якобы потерянной це-лью, готовые легко, без всякого напряжения слукавить, глазки Тугарина.

Наконец, тот распрямился, оперся под-брюшьем всего своего разбухшего неприличия о стол.
Это помогло ему, видимо, собраться и по-бороть не то душивший смех, не то досаду – так быстро его раскололи…

Кошки-мышки… Мышки-кошки…
Крысы-оборотни… Но – Нефритовый Кот! Небесный посланник…

Веда смотрела на это борение Тугарина с самим собой, этакий нанайский "мальчик".
Да только подмостки не были цирковыми!

Боролись два полушария одного далеко несовершенного, сильно побитого молью, сказала бы Марго, мозга.
Это было жуткое зрелище – то, что видела Веда. А она видела все.
И чтобы облегчить ему участь, она словно бы отступила в тень, растворилась, занялась тем, чем обычно в такие случаи, – с головой ушла в старую сказку. На это раз это был

---НЕФРИТОВЫЙ КОТ---

Много легенд и мифов сохранилось в Китае с древних времен. Не так, как в Индии, напри-мер. Хоть они соседи.
И не совсем о том же.
Не встречалось мне, думала Веда, в ки-тайском эпосе, например, повествование о том, как соорудить летательный аппарат типа современного дельтаплана.
Именно как!
Только для того, чтобы тайно подняться но-чью на крышу Замка, где спит под звездным небом прекрасная царевна, к которой у него никаких прав и приблизиться-то нет.
Но любовь! Что не сделает она с человеком, и чего не сделает он ради нее?
Правда, есть страшная, девятая степень любви. Она сродни сумасшествию. За нее уби-вают принародно, камнями…

И вот, Юноша, влюбленный в Принцессу, садится под дерево у пыльной дороги и набрасывает прямо на земле чертежик, согласно ко-торому должен получиться дельтаплан, как бы мы сейчас это назвали.
Да и называем, впрочем…
"Разве индусы изобрели дельтаплан?" – по-думала Веда. – "Нет, они сами сохранили имя авторов: боги".

И Веда засмеялась, откинув назад голову, – словно летний бриз пронесся над затерявшемся в океане судном и всем стало легко и ясно, куда идти, и где она, потерянная, казалось, навсегда, земля.

Юноша смахнул ладонью чертеж и пошел, насвистывая любимую песенку к кузнецу.
У кого в Индии нет друга-кузнеца?
– Привет, – сказал Юноша. – Можешь сделать это?
И он набросал на угольной пыли свой чертежик.
– Сделать можно почти все, – неторопливо ответил ему друг-кузнец. – Только, ты знаешь, есть вещи, которые не изготовляются без особого распоряжения. Знаешь?
Юноша молча кивнул
– Тогда скажи, друг мой ситный, зачем тебе понадобилось это?
И кузнец указал на чертеж.
Юноша опустил голову.
А Кузнец закипал, как ледяная вода, которую коснулись огненной, только что отлитой подковой:
– С чего это вдруг тебе понадобилось ору-жие богов, от одного вида которого разбежались тысячи напавших на нас воинов?
Тысячи вооруженных до зубов смельчаков, привыкших к победам, побросали все и пали ниц, моля о пощаде, когда увидели в небе, над своими головами сверкающую и быстрокрылую, как молния,  лодку нашего Бога-воина!
А когда он поднял к небу то, что все мы теперь, после Запрета, называем просто Океан-ской Раковиной, поднял, чтобы они услышали голос тех, на кого рискнули напасть…
–… живых среди  них не осталось, – закон-чил Юноша.
– Ну, вот видишь, ты все знаешь! Так зачем ты пришел ко мне с этим чертежом, о котором и знать не должен?! Ты так ненавидишь меня, своего друга, что хочешь моей смерти? Ты хо-чешь, чтобы меня казнили?!
– Опомнись, – закричал Юноша. – О чем ты?
– Я о великом Запрете.
– А я о любви.
– Какой еще любви? Не заговаривай мне уши. Откуда ты знаешь чертеж? Судя по точно-сти, ты его видел и запомнил! А за одно это те-бя должны казнить. Ты знаешь это?!
Юноша кивнул.
– Тогда скажи мне, – опустившись на коле-ни страшным осипшим голосом прошептал мо-гучий Кузнец. – Кто показал тебе чертеж? Ведь, все знают – его единственный экземпляр хранится в Башне Знаний самого Государя Ин-дии под строжайшей охраной. И только пред-ставители этого рода имеют доступ к святыне!
– Так я и говорю тебе об этом с самого начала – любовь…
– Ты мне тут лапшу на уши не вешай, – сказал кузнец. – Знаю я тебя …
– И я тебя знаю с рождения. Потому и пришел к тебе. Только тебе я могу доверить эту свою тайну, эту беду и безмерное счастье, сва-лившееся на меня…
Кузнец пристально посмотрел на друга. Вздохнул:
– Имен не надо. Не называй. Я все понял…
Весь день они плавили и отливали крепежные трубки, несущие тросы…
К вечеру все было готово.
Но тут ей пришлось оборвать путешествия по мифам: Тугарин очнулся.
И поняв это, она взглянула ему в глаза. Ма-териализовалась.
– Да, – слабым измученным голосом произнес тот. – Мы нашли Вашего сына.
И замолчал, как упал в пропасть.
– Где? – резко спросила Веда.


Часть 12. ТУГАРИН

Она была в том состоянии, которое я и не знаю, как поточнее определить. Она была в трансе, и нет.
Была словно бы здесь, в этой крохотной милицейской,  заляпанной тысячами дурно пахнущих следов комнатушке: запаха древних портупей, чернил, металла окровавленных наручников, пыльных бумаг, пистолетов, за-ткнутых за пояс, – да мало ли чего еще! – и в то же время нет.
Потому, что пространства, окружавшие ее, касавшиеся ее, дававшие ей человеческую силу дышать, были совсем другими.
Она их чувствовала. Она никогда не поки-дала их. Их присутствие было так же реально, как все, что воспринимал ее совершенный ор-ганизм, созданный для неранимости.
Они были для Веды всегда и во всем.
Нет, не душный дух портупей и наручников слышала она, стоя в милицейском кабинете.
Запах дремучих елей и диких трав окружали ее.

Лица Веды касались кисти кипрея на ожи-вающих таежных гарях.
Ее руки свивали и развивали тугие нити волшебных стеблей, касаясь  донного мха в ледяной глубине озер, возникающих от таяния вечной доисторической мерзлоты, – холодные бесконечные стебли белых надводных лилий, которые она так любила, чьи белые, восковые цветы, с капелькой алого хрусталя, точнее, крупинкой живого сверкающего рубина в се-рединке, ледяные, мертвые уже одной своей невозможно чистой – до смертной! – белизны, и живые бесконечно.
Но, и играя с лилиями в темных озерных глубинах, куда почти не проникал свет, Веда всегда помнила, что ноги ее должны быть сво-бодны, что нельзя дать стеблям опутать их. Иначе никогда не выберешься на берег.
И, уходя от людей, ныряя меж гибких и крепких, как хорды рыб, которые только но-жом и можно срезать подводных стеблей, она всегда помнила об этой опасности – навсегда остаться здесь, опасности никогда не вернуться к тем, кто ждет на берегу ушедшую в нече-ловеческий мир маленькую девочку, над голо-вой которой даже листья не шелохнутся – так тиха озерная гладь…
Татарин это знал. И в его роду были такие женщины. Он знал, что от них ничего не скро-ешь, если они не захотят.
Но чаще всего они ничего знать не хотели, обрывали все разговоры о потаенном на полу-слове, а любопытствующих гнали от себя прочь.
Никто не мог сказать, почему.

Но он чувствовал, что одиночки-ведуньи соблюдали чей-то запрет на передачу зна-ния.
Поговаривали поэтому, что скоро на Руси никого из них не останется.

Ведунов-то уже оставалось всего-ничего, по пальцам пересчитать. Но, говорили, что и ве-дуний скоро тоже не станет.
Рушились в пожарах и подрывах родовые усадьбы, церкви, монастыри, исчезали из жиз-ни целые пласты народа.
А для тех, кто остался в живых, знахари да знахарки становились последней опорой в по-рушенном бытовании.

Татарин, смутно осознавая происходящее, будто чем-то непонятным для себя, невидимым и едва ли существующим, тем, о чем говорят обычно: погода, похоже, меняется, – придав-ленный, придушенный, вдруг, внезапно вспомнив все это, нахлынувшее так не вовремя и не к месту из забытого детства, понял, что знает, чей запрет соблюдали деревенские отшельницы.

Во всяком случае, ради чего.
Они берегли будущих ведуний.
И ведь верили, что однажды кто-нибудь из них да появится. И не ошиблись.
В каждом русском селе рождалась такая небывалочка. В каждом. Их-то и берегли от таких, как мы.
Мы?
Он сжал виски сильными крупными ладо-нями, сжал, чтобы выдавить из мозга оглушив-шее прозрение:

– Я же русский. Вот, почему я так понимаю ее. Я русский. И от меня это скрыли.

Ему не надо было никого спрашивать, по-чему и зачем. Он уже знал это.

– Где?
Вопрос ударил, привел в чувство. Татарин опустился в свое креслице – и как он только помещался в нем? – принялся бесцельно ша-рить большими смуглыми после недавней ко-мандировки на юг руками, по каким-то бума-гам.
Ей он не мог больше врать.
Он знал, что это бессмысленно. Захочет – все увидит и спрашивать не будет.
Спрашивает. Значит из тех, редких, что под Богом.
Кто-то научил ее высшему знанию. Сейчас так учить некому.
Все "работают" бесшабашно, безоглядно, по-цыгански. Шулерски. Последствий не знают.
И вдруг подумал: "А я откуда это знаю?" И тут же понял, или – услышал? – от деда! Дед говорил…

– Так где? – резко сказала Веда, и Тата-рин вздрогнул, словно небесный гром прока-тился сквозь него.
Прохрипел:
– Он у нас.
– Знаю! – оборвала его Веда. – Где? Конкретно!
– Он сейчас… в тюрьме.

Небывалое ощущение счастья захлестнуло Веду. Она засмеялась.
Мужички, сидевшие на стульях вдоль стены, шарахнулись к Татарину.
Веда опустилась на освободившийся стул, откинулась и прошептала: "Слава Богу".

Она улыбалась.
Какой-то черный долговязый  мужичок, одетый не по форме – здесь таких было почему-то большинство, – длинный и плоский, словно ничего на самом деле, кроме этой странной плоской одежды и не было, никакого мужичка вообще не существовало, вдруг это странное, что возникло перед ней, переломилось пополам и спросило холодно:
– А чего Вы радуетесь?
Она удивленно посмотрела на него:
– Так он же живой! Живой, не понятно?!
И тут же, отвернувшись, забыла о нем.

Резко обернулась к Тугарину:
– Где? Адрес, быстро!
Тугарин послушно назвал адрес.
– Надо спешить, Серж,  – прошептала она одними губами. – Он, ведь, сутки не ел.
И они быстро, не попрощавшись, вышли.

Кончалось 5 июля 1999 года.

И перешагнула я кордон, перешагнуть который, казалось, невозможно, немыслимо, безумно.
Но кто знает, что – безумно, а что – нет?
Кто знает, кто определит грань между безумием и гениальностью? И существует ли эта грань?

Не по глупости же, нет, не от нечего де-лать занимал этот вопрос великих мира сего?
Не шутки ради и не для забавы.


---Часть 13. ЗА ГРАНЬЮ ЖИЗНИ---

Добежав до дома, они на скорую руку насобирали все, что на их неопытный взгляд, – неопытный, хоть и жизнь прожита немалая и не из легких, и помотало их по разным землям и разным встречам, среди которых не только воины были, но и ссыльные, – а, вот ведь, слегка растерявшись, надо признаться, хватали все, что попадало под руку и казалось важным.

Обычно это было то, что собирают к туристским походам, не очень близким.

 Приборы для бритья, все то, что нужно для гигиены, – ну, как же! – это в первую очередь. Затем – белье, смена одежды, полотенца, пищу: все для разнообразных бутербродов, супов, каш быстрого приготовления…
Всего понемногу, как им казалось, самого необходимого, но набралось. Да еще посуда и, конечно же, сигареты.
Вот, только тут что-то стукнуло слегка в го-лову: не для туристских привала собираем-то.
И выбрали сигареты – самые плохонькие, самые дохленькие, без фильтра, пробежавшись по соседским мужикам и наслушавшись их со-ветов…

Петербуржская ночь белесо, безглазо взирала на потухший пыльный город.
Они бежали по его гулким улицам, не ду-мая ни о времени, ни о городе, ни о миссии, которая ожидала их.

Для них сейчас важно было одно: найти это странное заведение, которое называлось внут-ренней тюрьмой ФСБ, но народ, еще не усво-ивший новых аббревиатур, по старой привычке именовал ее тюрьмой КГБ.
Что будет дальше, они не думали.
Потому, что главное заключалось в том, что там, в этом странном чужом для них застенке был их сын, их единственный сын, их един-ственная радость и надежда, их беда и горе
Но горе временное, чьей-то черной лапой сброшенное на его белую голову.
И лапу эту – пока невидимую, непонятно откуда высунувшуюся и ударившую, надо было остановить.

Но и эта задача воспринималась как смутная, дальняя.
Сейчас им надо было найти его и накор-мить.
Им даже в голову не приходило, что вели они себя сейчас так, как вело бы себя любое животное, у которого отобрали детеныша.
Впрочем, животное животному рознь, ибо есть третьи, о которых громко не говорят, вслух редко называют, но помнят всегда.
Те, кто могут помнить.

---ЧХОНМЕ---

В маленькой далекой Корее рассказывают, что однажды послал Бог на землю Небесного, или Нефритового Кота.
И должен был он уничтожить злокозненных мышей-оборотней, которые губили людей и принимали их облик.

 Небесный тоже был способен принимать любые облики и уничтожать чудовищ под любой их личиной…

Что это? Из каких глубин коллективной памяти выткалось это предвидение страшных мутаций, в воронку которых попадет  человече-ство в конце двадцатого века почти забытой уже сейчас Чернобыльской катастрофой, а до нее – взрывами двух атомных бомб, сброшенных, как бы между прочим, военными американскими летчиками на города Японии?

Если так, то предвидение гениальное. Да, но из какого опыта?
Ничего на земле не происходит просто так.

Чхонме – Путь Небесного Кота – так пе-реводится это странное корейское словечко.
И обозначено им боевое искусство…
И это – способ сохранить Знание. И это – тоже способ.

P.S. ...Единственное, что следует заменить в переводе с корейского, так это "мыши" на "крысы".

Крысы-оборотни.

***
Тюрьма неожиданно для них оказалась го-раздо ближе, чем они предполагали.
Дежурный у кованых ворот, как-то сразу понял их и пропустил во внутрь двора, показав рукой на следующий "кордон"– высокую за-стекленную будку.
Они подошли к дверце с высокими желез-ными ступеньками. Постучали.
Дверь приоткрыл высокий мужчина, удив-ленно спросил, чего бы они хотели.
Веда сказала:
– Где-то там, у вас, наш сын.
– Так, – сказал мужчина. – И что?
– Он сутки не ел.
Мужчина молчал.
Веда в отчаяньи сказала:
– У него нет даже пачки сигарет. Он вышел из дома за пачкой сигарет и не вернулся.
– Понятно, – сказал мужчина и спустился к ним по ступенькам.
В темноте будки его почти не было видно.
А здесь, в мертвенном свете белой ночи, они увидели перед собой высокого молодого человека в офицерской форме.
Он молча слушал, что говорила Ведаю А го-ворить, собственно, особенно-то и не было о чем. Она все сказала в первой фразе.

Офицер спокойно слушал.
– Вы так не волнуйтесь, – сказал он тихо. – Там тоже люди.
Он глядел куда-то поверх их голов.
– И накормят, и покурить дадут. Идите до-мой. Найдите хорошего адвоката. Я принимал Вашего мальчика. Постарайтесь найти ему хо-рошего адвоката. И все будет нормально. А сейчас идите домой. Уже поздно.

Они возвращались все по тому же бесцветному городу, холодному, безразличному, как им казалось, ко всему, что происходило в его недрах.

***

Дорога домой не зацепилась в памяти ни-чем, словно шли они не по вымершим улицам уже спящего Города, а что-то неведомое, помимо них существующее, перенесло их из тюремного дворика в комнату с полыхающей алым Троеручицей и зеленым, забившемся в угол клетки, молчаливым попугаем.

Птица ничего не сказала, не шевельнулась, хотя по распахнутым лазоревым глазам видно было, что Кирилл Владимирович не спит.

Веда резко подошла к телефону. Набрала номер:
– Зоя Федоровна, Младший арестован.
Что-то выслушала в ответ, произнесла:
– Договорились. Завтра в 9.
Взглянула на часы. Еще пару часов можно было поспать.
…В 9 утра они были уже в отделе. Адвокат ждала их внизу, и они вместе поднялись на второй этаж.
Судя по всему, Зоя Федоровна, их адвокат, хорошо здесь ориентировалась. Уверенным, больше того – откровенно вызывающим, рыв-ком она распахнула дверь в комнату, где они еще не были, но, как оказалось, именно там их ждали, и она знала об этом.
– Это вы за что же нашего мальчика забра-ли?! – весело-возмущенно говорила она, пере-секая комнату по диагонали, к одному из трех и единственно не занятому никем столу. – Это по каким же основаниям? Я его лично знаю! Безукоризненный журналист. Ни пылинки.

Говорила она уверенно и громко, как может говорить только хорошо знающий дело человек, расстегивая при этом свой пухлый портфель, из которого так же быстро, как и все, что она де-лала, достала какие-то бумаги и вызывающе-весело обернулась к замершей, словно парали-зованной ее вторжением и не отрывающей от нее глаз парочке.
Как уже отмечалось, в комнате было всего три стола. Один, пустующий, заняла звенящая ясностью и чистотой помыслов Зоя Федоровна, за другим спиной к окну сидела женщина. Пе-ред не лежал пухлый фолиант не на одну сотню страниц – чье-то уголовное дело.

За столом, перпендикулярном этому, сидел тихо, как Крыса перед нападением на зазевавшуюся жертву, серо-черный, похожий на недораскрывшийся складной плотницкий метр, человечек.

Он почти лежал на столе, прикрывая что-то широко распахнутыми локтями, и голова его была так низко наклонена к тому, что прикрывал он собою, что вошедшим в кабинет людям лица его не было видно.

– Хороший мальчик, говорите? – закричала женщина, сидевшая спиной к окну.– С детства, говорите, знаете? Ваши документы!

– А вот и документы! Я адвокат! – весело, с легким вызовом произнесла Зоя Федоровна, которая успела в какие-то секунды, достав из своего портфеля пачки бумаг, и, разложив их на пустом третьем столе, быстро просмотреть, подписать, где нужно, и, протягивая их жен-щине, лицо которой было похоже на раскален-ный древний чугунный утюг, в два шага пере-села комнату.

– Вот мои документы.

– А вот мои! – злорадно крикнула женщина, нервно тыча пальцем в раскрытый том.

– Это Ваш клиент?

И с порога Веда, наблюдавшая всю эту сце-ну, увидела, как побледнела Зоя Федоровна, услышала, как она прошептала:

— Этого не может быть.

– Ах! Не может быть! Фамилия, имя-отчество Вашего клиента? Посмотрите!
Белыми губами, едва слышно, Зоя Федо-ровна прошептала:

– Да.

– А вот его подвиги, – все так же громко и нервно, на надрыве, кричала женщина:
– На-те, любуйтесь: групповое изнасилова-ние несовершеннолетней, убийство с особой жестокостью… А вот еще одно такое же «художество». И все это в один день! Вот, полюбуйтесь, дата!

Веда рванулась к столу раскаленной женщины и  сразу увидела:  5 июля 1999 года.
Фамилия, имя, отчество – все совпадало с ее сыном.

Только вот год рождения был другим.

И место рождения – другое.

Тихо – так мороз сковывает мелкие ночные лужи – низким не своим голосом произ-несла:

– А при чем здесь мой сын?

–Как?! – взвизгнула женщина-утюг и вне-запно запнулась.

Веда молча показывала на дату. И добавила:

– Это – другой человек. Посмотрите – ни место, ни время рождения не соответствуют нашему. Да и место прописки другое.
И еще одно.
Может быть, Вы не знаете.
Весь день,  о котором Вы говорите, мы были здесь, в отделе.
И наш сын – тоже. И это могут подтвердить все в Вашем отделе. В том числе и начальник Ваш Чиж, и коллега его Утяшкин.

Женщина испуганно взглянула на кривого мужичка, похожего на сжавшуюся, как перед ударом, Крысу.

– Ты что мне подсунул? – крикнула, как ударила. – Ты чего это там прячешь?

– Да я… – не поднимая головы, почти шепотом произнес мужичок-крыса. – Я хотел его к себе  забрать…

И поднял голову.

На скошенном синевато-белом лице Веда увидела, как словно бы на ровном месте в центре лба Крысы набухает, переливаясь все-ми оттенками синюшно-мертвой плоти, огромный, отвратительный жировик.

Мужчина, поймав ее взгляд, резко отвернулся, нехотя, не глядя, вытянул из-под локтей тоненькую папку, распахнул, словно проверяя содержимое.

Веда увидела, что, кроме единственного ли-стика бумаги, на четвертинку заполненного не-знакомым почерком, в папке ничего не было.

Тот, кто поначалу  показался ей похожим на складной плотницкий метр, захлопнул папку, нехо-тя приподнялся со стула, распрямился и оказался очень худым и очень высоким существом неопределенного возраста и без особых примет. Если бы не жировик.

Веда отметила про себя, что странный пу-зырь на лбу – по мере того, как его обладатель распрямлялся – бледнел, уменьшался в разме-рах и, в конце-концов, стал выглядеть вполне себе даже респектабельно.
Мало ли какая бородавка, или что-то вроде того способна вскочить на любом лице без вся-кого на то разрешения его владельца?!
– Ты что себе позволяешь? – кричала Женщина-утюг. – Тебе кто позволил? Ты зачем дела подменил?! Ты что меня под статью подставляешь? Со свету сжить хочешь?
Крыса перегнулся пополам, положил тон-кую папочку женщине на стол.
Но в тот самый момент, когда он пересекал пространство Веды, она отчетливо услышала, как, не разжимая рта, долговязый насмешливо-холодно, с нескрываемой ненавистью и удо-вольствием произнес:
– Считайте, что уже. Только зачем же так кричать-то, голубушка, с того-то света! Все равно никто не услышит.
Женщина, ничего не слыша, распахнула папочку, взглянула.
– Тут ничего нет! – сказала изумленно. – Вы за что парня задержали?
– Извините, простите, – невнятной скороговорочкой произносил Долговязый, насмешливо полусогнувшись и, как бы невзначай, словно между прочим, сгребая со стола женщины фолиант с описанием криминальных ху-дожеств однофамильца Младшего. – Перепутал. С кем не бывает. Простите великодушно.
Но, не удержавшись, все-таки произнес вслух  низким, гудящим, невнятным из-за глу-хих, словно из-под земли идущих, раскатов го-лосом:
– Зря ты в это влезла, Матаня. Ты же ребе-ночка родить собиралась...
– Что?! – вскинулась остывшая было жен-щина. – Что?!
Но долговязый уже исчезал за казенной ко-ричневой дверью, прижимая к себе фолиант с уголовным делом, и ничего не ответил.
И только после того, как дверь затворилась, Веда увидела своего адвоката.
Зоя Федоровна, оглушенная увиденным в фолианте, ничего больше не видела и не слы-шала. Она стояла у пустого стола, отвернувшись от всех, и лихорадочно заталкивала какие-то пухлые, ставшие вдруг непослушными, бумаги в свой изящный портфельчик.

«Все, – подумала Веда. – Адвоката мы уже почти потеряли.»
И, чтобы привести ее в чувство, медленно, внятно произнесла, глядя в светлые, пытающи-еся раствориться глаза:
– Когда мы заберем мальчика?
И та, чуть вздрогнув произнесла:
– Прямо сейчас.
Часть 14. ЗОЛОТАЯ ОТВЕРТКА

Солнце заливало Петербург – щедрое, ласковое, редкостное. Только в июле бывают такие ясные дни, когда всех жителе Великого Города, всех его гостей, все птичье и прочее его население окутывает Нечто вселенской неземной любовью.
И все, не зная названия этому, независимо-го от умения назвать сам удивительный ее ис-точник, чувствуют, что что-то хорошее проис-ходит в мире. Или обязательно произойдет.

Принесла однажды
Леда в цех Крестному его обед, забытый им дома.
Крестного на заводе уважали и поэтому ее всегда пропускали к нему. Крестный спо-койно поел, поблагодарил за заботу, потом говорит, посмеиваясь:
– Ну-ка, Ледушка, отгадай загадку. Жи-ла-была отвертка. Обычная, железная от-вертка. И стала вдруг золотой. Как я это сделал, отгадай? – спрашивал Крестный, посме-иваясь.
И показывает ей отвертку, словно из чи-стого золота отлитую.
– Поколдовали немного? – смеялась Ле-да. – А колдовство, Крестный, – грех. Ты сам говорил.
– Нет, Ледушка-Ледок! Не колдовал я. Я ее в ванну с гальваникой нечаянно уронил. И стала она золотой.
И оба смеялись над таким чудным пре-вращением.
– Только теперь она перестала быть моей отверткой, – сказал Крестный. – И придется мне оставить ее здесь, на заводе.
– Почему?
– А потому, что отвертка, хоть и была мо-ей, одежка-то на ней из золота – заводская.
И опять они смеялись.

Было это так давно, что обычно люди гово-рят: о таком времени:
– А! Сто лет назад!
Да хоть тысячу.
Но сегодня, когда они втроем – Па, Зоя Фе-доровна и Веда – стояли на бульварчике Фурдштадской, Веде казалось, что все вокруг прошли через гальванику Крестного. Все позо-лотились.

Они ждали Младшего.

Зоя Федоровна не подвела, сделала, как сказала – волшебным образом оформила его освобождение, предупредив, что удалось, прав-да, только под подписку о невыезде.
Они не придали значения этой оговорке. Для них важно было другое – то, что сейчас, через несколько минут, увидят сына. Увидят и заберут домой. «Выезжать» они никуда не со-бирались и в смысл адвокатского предупреждения не вникали.
А зря. Но кто все знает наперед?

Разве думала осчастливленная дешевизной сделки бухгалтер Нюшка, с нежностью при-страивая свой пышный зад на водительское сидение свежепреобретенной синенькой кур-гузой машинки, что, однажды, как только вы-берется она на шоссе, жвачка, приклеенная сердобольным барыгой к днищу бака, отва-лится, и тонкой, но непрерывной  струйкой по-льется из бака чистый прозрачный, как слеза ребенка, высокооктановый бензин? И потянет-ся за Нюшкой по шоссе вдоль всего ее пути недобро поблескивающий в лучах фар мча-щихся параллельно ей и поперек питерских машин таких же, как она, счастливых вла-дельцев, гремучий след…

… Да, тогда они и не думали о том, что означает это для них всех.
Главное, Младший возвращается домой.
И даже то, что Зоя Федоровна объявила, что это все, что она могла для них сделать, что им придется поискать другого адвоката, не омра-чило главного: сейчас ворота, за которыми скрывалась внутренняя тюрьма, распахнутся и выпустят их сына.
Так и получилось.
Они увидели, как дрогнули чугунные воро-та, из них вышел Малыш и сразу направился к ним. Веда рванулась к сыну. Но руки ее коснулись вдруг чего-то чуждого, незнакомого ей прежде.

Словно между ней и сыном пытался протиснуться кто-то третий – злой и всесильный, – стре-мительно, на ходу, сбрасывая с себя жесткий, ле-дяной чешуйчатый панцирь, чтобы тот припаялся к кому-то из них и навсегда разделил их.
Его-то и коснулись ладони Веды. И отвели.
Сын прислонился лбом к плечу матери.
И потеплело, захолонуло нежностью, отлег-ло от сердца.
– Ничего-ничего, – сказала Веда сыну, прижимая его к себе за плечи. – Сейчас домой, в ванну, отмокнешь, и все будет нормально.

Зоя Федоровна попрощалась, намеренно развернувшись, пошла в сторону, противоположную той, куда, как она знала, пойдут они.
Несколько секунд они смотрели, как она уходит – плотненькая, летняя, благополучная всегда и во всем. Отныне – чужая.
Вспомнилось последнее, что она полушепо-том сказала Младшему:
– Запомни, шестой подъезд оборудован для лохов. Как ты этого не понял?

Тогда они промолчали. Им это ничего не объясняло, как и то, что муж Зои – высокий милицейский чин.
Но то, что они приняли за ничего не зна-чащую оговорку, на самом деле означало, что ничего не кончилось, что все еще впереди – все их муки и тщетное, как бег во сне, стремление спасти сына. Паутина уже заглотила его и начала медленно пережевывать…
А они все еще жили в своем мире, где все равны перед Законом и Честью, и который давно, еще в конце 80-х рухнул.

Они еще не осознавали, что стоят на ру-инах.

Они не видели этого и не хотели знать, принимая ни к чему не годные уже обломки рухнувшего здания великой страны за строи-тельный материал.
Им все еще казалось, что они все смогут изменить и отстроить заново. Все.

---Глава 3. Вторая ---
---Хазарская революция---

Черный дух Троцкого в развевающемся кожаном макинтоше с невысыхающими кровавыми пятнами жертв Первой Хазарской Революции взвился над  несчастной столицей убитой было им лично Российской Империи и повис, то ли напоминая о себе, то ли разглядывая из великого любопытства  народ, собравшийся внизу и задравший бо-роды к небу.
– Чего это они, – подумал Троцкий. Неужели пронюхали?

Часть 1. КРАСНАЯ ЛУНА

Все ждали Красную Луну, потому что кто-то объявил, что в эту ночь проявится в небесах над Питером редкое зрелище.
Но Луны не было.
Все таращились в небеса, как известно, обетованные, и у всех на душе было одинаково по-гано.
В каждом сердце торчком торчала ненавидящая русь Украина.
Среди ожидающих крутился тихой неза-метной тенью Зяма.
К этому времени он уже избавился от молодецких прыщей. Но те, кто знал его по юности, никогда бы не распознали в этом обрюзгшем, с тяжелыми веками и большим животом, с лысиной, говорящей, разумеется либо о неповторимой гениальности, либо о генетических наследиях, того самого Зяму, без смеха о котором никто не говорил.
Во всяком случае, вспомнить Зяму и не улыбнуться, хотя бы, не было возможным.
Зяма раз и навсегда был привержен одной великой мечте.
Ну и как тут не улыбнуться?
Неважно, что Зяма люто ненавидел. Важно, чему Зяма служил.
А служил он одной мечте – прикрепить к кожанке великого Лейбы Бронштейна эпо-леты убитого тем саморучно дворянина Троцкого.
С фамилией Лейба справился и без Зямы, а вот с эполетами…

…Откуда что взялось и почему, никто не знал.
Так, изредка доносилось что-то неясное, вроде обнаружившегося у украинских баб при-страстия шляться по городам и весям в чем мать родила.
Тот, кто видел такое бесстыдство, хихикал в усы, отворачивался, замолкая надолго, и  на расспросы не отвечал.
А потом пошло-поехало…

Решили, что там, на окраине, с ума бабы сошли без мужиков-то. Те все в отъезде, на за-работках. Сейчас хохла где не встретишь, если в том месте копейку урвать можно? Тут и он.
Вон, в России уже чуть ли не все ходят с фамилиями то на -енко, то на -чук.
А нам чего? Какая разница?
Погуторили и отвернулись.
И вот тут и стали им объяснять, какая…
Но до этого было еще несколько странных событий.

Доносилось до нас, что вместе с перестрой-кой в 90-е годы объявилась на Украине баба. Не то настоящая, не то Таня-Ваня, суть не в этом.

А только объявила она народу окраин-скому, что никакая она не баба, а женская ипостась Самого Иисуса Христа, что называется она отныне – и другим то велит! – Мария-Деви-Христос, а цель у нее – собрать вокруг себя белое братство, да всех заново в Днепре и окрестить.

Даже в суровый рабоче-крестьянский Пи-тер 90-х стали залетать ее портреты.
То к фонарному столбу приклеются, то к фанерной убогой доске объявлений ЖКХ, то к подъезду.
Последнее считали особо плохим знаком.

Потому, что как ни много повидал слав-ный город над Невой и переворотов, и перевертышей, сквозь какие страшные, лютые ненависти ни прошел, а такого вот еще не видывал, чтобы простая хохляцкая бабёш-ка, только что свой комсомольский билет не то съевшая, не то продавшая в майдан-ном чаду, себя, прости Господи, на весь мир вот так вот явно и бесстыдно Богом в юбке выставила.

Про юбку-то я так, для красного словца, только чтобы обозначить, что, может быть, оно и Таней-Ваней было, а имя себе женское взяло.
Может, и юбки никакой вообще не было.
Размалеванные портретики этой самой Оно на фонарях да решетках, на стенах домов да дверных проемах не нравились людям.
Бывало так, что прежде, чем в подъезд вой-ти, рылись женщины в своих пролетарских косметичках, доставали алую помаду, рисовали на бабе этой православный крест, и только тогда, перекрестившись, шли домой.
Может, и нехорошо это, но говорят, что да-же известная в городе либералка и вчерашняя коммунистка сама портретов 5 этой самой деви окрестила губной помадой.
Сама-то она губ такой помадой с некоторых пор из-за нелюбви к цвету не рисовала, а тут и пригодилось – не пропадать же добру, честное слово.
Никто так и не знает, кто развешивал эти жутковатые портретики по граду Питеру, толь-ко не пришлись они, как говорят, к питерскому двору. Посдирали, поотмывали, да и постарались поскорее забыть.

И никогда, может, и не вспоминали бы об этом странном происшествии, если бы вдруг не узнали, что однажды горемычный наш киев-ский люд забурлил, захорохорился, зачервокался, как брюква в горшке, или как молоко про-кисшее в глечике.
А потом разделся весь донага, прости, Гос-поди, прикрылся белыми рубашонками, кем-то заранее заготовленными, да бросился весь, что есть – стар да мал – на берег Днепра.
Все – в белых рубахах. Кто по пуп, кто – до пят.
И мужики, и бабы, и детки малые…
Стояли, стояли над водой-то. Не то бормотали что, не то кого слушали. Да вдруг как ломанутся все в реку!
Бегут, торопятся, как бы Днепра на всех хватило.
Смотрели мы с наших северов на эту кар-тинку и думали: совсем плоховато людям-то, видать, живется, если забыли, что крещены уже, а сказано: дважды да не крестись!
Запрет на это. Древний.
Старики всегда предупреждали об этой бе-де: не приведи, Господи!

---Часть 2.---
 «Без крестов, без священников…»
(из песни)

Русские без святых книг росли. Запрещены они были после первой хазарской революции. Тем же Троцким.
Начисто запрещены. Под расстрельную.
И не просто запрещены.
Тут у них целое событие происходило.
Со взаимным уничтожением, расчленением и пожарами. Да еще и баржами этими жутки-ми.
В них людей на дно залива сотнями, говорят, отправляли. А иные говорят – тысячами.

До тех пор, пока не опустела Российская столица, пока не обескровела окончательно.
Пока не заменили ее обитателей пришлыми людьми с окраин.
В основном, с зон оседлости, потому что и там уже неспокойно стало.

А в дворниках у них татары служили. Так-то. Да хохлы, конечно, куда уж тут. Они наших, белобрысых-то «хохлов», тоже за людей, гово-рят, вроде бы не считали. А ведь они – корень русской нации, что ни говори…
А когда расправилась армада Троцкого с питерским населением, когда поубивали всех, кто народ защитить мог, – священников да офицеров, – кого просто так, а кого, по старин-ной своей хазарянской привычке, хитростью вокруг пальца обведя, – тогда, говорят, Троцкий в Москву столичный трон Российской Империи и перебросил.

Надо сказать, чести хазаряне никогда не знали. Потому так легко с защитниками Петрограда справились. Велели всем под честное офицерское слово придти и записаться.
Только сказать забыли, что списки эти – расстрельные.
У нас на Руси как? Слово дал – держи. Иначе честь потеряешь. А таковому легче уме-реть, чем жить.
Народ слово своё держал.
Что крепче обычая может быть?
«Не солги, да честь с молоду …»
А у хазарян все не так.
Они такого правила не знали и знать не хо-тели. Оно им поперек горла шло. И честь счи-тали глупостью.
И потому по офицерским этим, добровольным дворянским спискам собрали всех на баржи,  привязали к ногам мешки с камнями и  – всех, одного за другим, – сбросили в Финский залив...

Опустела, взвыла раненой волчицей столица Великой русской Империи, да поздно было.
И содрогнулось от страшной этой казни рус-ское сердце…
Но потому, говорят, до сих пор и летает над Градом-Питером непросыхающий окровавленный плащ Лейбы Троцкого, которого современники Иудушкой кликали, и покоя найти не может.
Не заслужил, говорят.

Да народ у нас добрый. Поговаривают, найдись в своё время толмач хороший, переведи им правильно смысл некоторых русских по-нятий, таких, как честь, достоинство да брат свинье не товарищ... Многое по-другому бы повернулось.
Но, видимо, не нашлось такого толмача. И удивительно ли?
По Соборному Уложению 1649 года русскому человеку, если пойдет в услужение к хазарянину, батоги полагались, а то и вовсе ка-торга.
Пожизненная. Чтобы честь русскую помнил и соблюдал.

***
…Засветилось слегка над домами. Народ притих.
И выпульнула на небо луна.

Да такая, какой никто никогда у нас и не видел! Чуть не вполнеба!
Сияет, кокетничает, ухмыляется. И все ярче да веселее становится. Словно народу, поглазеть на нее собравшемуся, рада.
И не краснеет!
А ясная, как зеркальце солнечное.
Уходили по домам разочарованные. Обеща-ли луну-то красную, а тут какая?
Но на душе легко почему-то было.
Кто смеялся, кто файеры жег, а кто и сказал тихонько:
– Не даром хазарин-то пролетал. К нему вся русская кровь стягивается. Вот и не просыхает… Да и не к добру Красная-то луна. Значит, беда минует нас.
– Разбежалась, минует! Как же! Ты слыша-ла про Донбасс да Луганск?
– Ой, мать, не пугай к ночи. Видать, туда Плащ-то хазарский метнулся.
– Не всю русскую кровь выпил.
– Молчи! Свят, свят, свят! Беда-то какая на юге. Беда!

Провидцы! До того, как вспыхнет болью и кровью, пролитой ненасытной киевской нелюдью новая хазарская революция, еще – годы, но уже тогда люди по-настоящему вели-кой страны чувствовали под своими ногами жар тлеющих торфяников, в которые превращалась вся Русская Земля…

---Часть 3. ПО ЛАГЕРЯМ---

Она, беда эта, вторая ее ипостась, как вто-рая, не отрезанная молодецким русским мечом, спрятавшаяся от сечи голова Змея-Горыныча, вспыхнула внезапно, как таежный верховой пал над спящими в ночи палатками, и пошла-поехала по Руси новая жатва. И полетели голо-вы.
Но случилось это не вчера!
Началась беда эта по-воровски, исподволь.
Шепотками на богатеньких кухнях – вот, она родовая неизменимая привязанность куха-рок и слуг! – продолжилась толчеей вокруг иностранцев за унижение известного рода, платили за которое вертлявым то несвежей шмоткой, то жвачкой…
И началась беда эта на Руси в благоденствие 60-70-х когда позади была уже военная разруха, ликвидированы были лагеря Главного Управления для ссыльных и побывавших в плену.
И понемногу начинали привыкать люди к человеческой мирной жизни.
Вот тут и ворвалось в их жизнь это чужое, страшное, инородное и иноверное, что начина-лось, вроде бы с малого – шепотков на кухнях...

Евгений Иванович Быстров, директор запо-лярного совхоза, в котором трудился, в боль-шинстве своем, раскулаченный люд, пригнан-ный на Крайний Север со всеми его немалыми семьями отовсюду, а в основном, с Кубани, из богатых южных земель, сказал мне однажды:
– Ликвидировали мы все лагеря. Все, по-нимаете?
Веда недоверчиво посмотрела на него.

Он покусывал травинку, глядя мимо Веды, куда-то за горизонт.
Глаза сини, как дальнее небо у окоема, и в них – озорнинка, веселая, вызывающая.
– Все лагеря? – усомнилась Веда.
– Да, приказ такой был. А землю отдали совхозу. Хотите посмотреть на них?
– Хочу! – с готовность откликнулась Веда, хотя в ее командировочное задание это не вхо-дило.
Но кто же из журналистов откажется от та-кой поездки, даже зная, что не напишет об этом ни строчки?!
Они стояли в центре Кольского полуостро-ва. Неподалеку от них угрюмо неповторимо, первобытной, неподвластной человеку силищей вздымались в небо рудные горы.
Текла поперек угрюмой долины прозрач-ная речка Услонка, названная так в честь Управления Соловецких Лагерей Особого Назначения, известного в народе как СЛОН.

Неприютная земля на первый взгляд.
Временно побывать тут – куда ни шло, но знать, что навсегда?

Сюда, в Хибины, весной не залетают запахи трав, проснувшихся деревьев, прелой земли.
Здесь запахов весны, нет!

Воздух выморожен, простерилизован ледя-ным дыханием близкого Ледовитого Океана. Он всегда пахнет снегом.
Мелочь? Нееет.

От этого с ума сходят.

И если кто-то считает, что Северный полюс – это так, придуманная учеными для простоты координат точка, то он ошибается.

Полюс дышит, пульсирует, движется неусыпным маятником, реагирует на все, что происходит на Земле и вокруг нее, вби-рая и выбрасывая, как жерло вулкана, лаву информации.

Иногда Веда чувствовала, слышала пульса-цию этого гигантского мозга ноосферы, сосре-доточенного на полюсах земли.
Сопряженные с ними точки выхода, такие, как юг Якутии, или Тибет и Хибины выбрасы-вают, транслируют дальше по меридианам по всей земной сети накапливаемую и извергае-мую полюсами информацию, созданную кол-лективным человеческим мозгом.
Мы даже на йоту иногда не представляем себе, как мы все связаны. Друг с другом. И с планетой. Ни на йоту.
А это ведь мы определяем ее судьбу.

Потому и сказано: не мстите! "Аз воз-дам".
А потом начались аресты. И стало душно.
Почему? Зачем?
Кто предусмотрел и запланировал это чудо-вищное действо, когда из мирной, солнечной, такой светлой и надежной жизни, где все равны по возможностям и ни у кого никаких при-вилегий! – из этого чудного бытия вдруг выдер-гивался кем-то непонятным, но неотвратимым, как злая нездешняя неуправляемая сила, чело-век. Выдергивался и исчезал навсегда.
Только круги по воде  над бездонным чер-ным омутом…
***
Тюремный опыт в то черное десятилетие после переворота вольно или невольно, заслу-женно и нет, – получили тысячи и миллионы не защищенных Законом, который перестал существовать, расстрелянный прямой наводкой из ельцинских танков, московской золотой осенью 1993 года.

---Часть 4. ДОМА---

Я шел домой, защищенный родными людьми, не видя ни домов, ни улиц, ни города, ни солнца над ним
.
Плотный сумрак тюремной камеры, стран-ный сосед и, почему-то тюремный голубь, все пытавшийся заглянуть к нам сквозь металлическую решетку окна, – все это было со мной, не отпускало.

Сосед по камере негромко говорил мне что-то, от чего-то предостерегал. И все поглядывал с тихой непонятной улыбкой. Потом он под-нялся, подошел к зарешеченному окошечку ка-меры и аккуратно ссыпал с ладони за решетку хлебные крошки.
И только отошел, как снова прилетел го-лубь, заворковал, стал клевать.
«Так вот, чего ждал голубь», – подумал я.
А сосед, все с той же тихой улыбкой, глядел на голубя и вдруг произнес:
– Божия птица… А ведь они заклевывают друг друга в кровь.
Он снова покрошил кусочек хлеба и высы-пал крошки хлеба голубю…

Дома все было другим. Я присел на краешек дивана. Я все еще был там.
Из оцепенения меня вывело мамино:
– И ванну! Немедленно в ванну. Все кон-чилось. Отмыкать и все забыть.
Я подчинился.
Действительно, через минуту, погрузившись в ванну, я почувствовал, что нет ничего на свете важнее этого.
Я вернулся.

---Часть 5. ПО ТУ СТОРОНУ ЛУНЫ ---

Они начали с поиска адвоката, обзвонив знакомых. Им кого-то советовали, от кого-то предостерегали.
И, попав в этот странный мир условных взаимоотношений, недосказанностей, лукавой терминологии, Леда, словно вошла в невиди-мую дверь, за которой существовал чужой, не-знакомый, неведомый и непонятный, как белые маки дедушки Лао, мир.
Ушла светлая Зоя Федоровна, оставив их наедине со всем непонятным, непроницаемым, что ворвалось в их жизнь, и непонятное это ощущалось физически, как темное гигантское пространство, состоящее из длинных, перепле-тающихся коридоров и тупиков, куда никогда не проникало солнце.
Здесь царил полумрак, царствовали те-ни, сгущающиеся по углам хитросплетения паутин, кишевших пауками и паучихами.

Леда отметила, что большинство из тех, кого рекомендовали ей как профессиональных и надежных, в испуге отшатывались и навсегда исчезали из поля зрения, стоило ей произне-сти, что речь идет о каких-то мифических «наркотиках».
Странным казалось, что с видимым удо-вольствием готовы были взяться за дело, назна-чив непомерный гонорар, как раз те, от кото-рых предостерегали:
– Она (он) – бывший прокурорский. Рабо-тает только на обвинение.
Выбирать было не из кого.
А время шло.

Легкое, чистое лето ласкало Санкт-Петербург обманными надеждами и кати-лись к закату золотые белые ночи…

***
Однажды раздался звонок. Вызывали Младшего в Большой Следственный отдел: «Для уточнения деталей».

До Крыловского переулка они доехали вчетвером – словно почуяв беду, откуда-то, из глубин совсем иного бытия вынырнула Марго на своей верной машине цвета спинки форели, как смеялся Младший, материализовалась в качестве волшебной палочки-выручалочки, а, может быть, спасительной слеги, без которой человеку не пройти через трясину.
Остановили машину справа от Алек-сандринки.
– Подождите меня здесь, – сказал Младший.
И ушел.

Они ждали час-другой. И Леда, почувство-вав неладное, рванулась из машины, бросив на ходу:
– Я сейчас.
– Мы с Вами, – сказала Марго, и вместе с Па они вышли из машины, догнали ее, и, ми-нуя все кордоны, даже не замечая их, подня-лись на второй этаж и, не спрашивая никого и но чем, резко вошли в кабинет Боровка.

Тот восседал в центре стола, перпендику-лярно которому был пристроен длинный, как стометровка на стадионе, стол. Младший сидел на стуле в стыке столов, вполоборота к Хряку, и Веду поразила его восковая бледность, словно и не человек это уже был, словно вынули из него всю кровь, выцедили по капельке.
Она резко подошла к сыну, прикоснулась губами ко лбу и, почувствовала жар.
Сказала, обращаясь к сыну:
– Да у тебя же температура! Зачем ты здесь?
И без паузы, вскинув голову, бросила Хря-ку:
– Вы что, не видите, что человек болен?

Глазки Хряка, как замороженные, смот-рели мимо Веды в конец «стометровки», по углам которой молча и неколебимо стояли Серж и Марго, с выражением спокойной го-товности ко всему.
Хряк испугался.

– Да-да, конечно, простите, не заметил, – пролепетал он механически, не отрывая глаз от тех двоих, понимая, что оказался в ловушке и, не видя иного выхода, чем соглашаться на все.
У него была своя логика в оценке ситуации, о которой они и не подозревали.

А он замороженно, почти теряя созна-ние, ошалело вглядывался в лицо Маргари-ты, судорожно вспоминая, что такое сто-ит за этой стройной, как гибкая тростин-ка, девушкой, такой обманчиво-прекрасной, что захватывает дух?

Что же кроется за этим ликом, обрамлен-ным каштановыми струящимися по плечам во-лосами?
Что за тени сгущаются временами под чер-ными ресницами в неподвижно глядящих толь-ко на него колдовских зеленых глазах из-под черных дуг  бровей?
И не мог вспомнить.

Одно он безошибочно нюхом чувствовал: опасность.
Смертельная опасность исходила от нее, таилась за молча сумеречно глядящей на него незнакомкой.
Откуда?
Он не мог вспомнить.

– Я забираю сына, – спокойно сказала Веда.
Она помогла Младшему подняться, чувствуя, как безмерно он устал и ослаб.
Они стремительно миновали пространство между начальственным кабинетом и машиной, оставленной у Александринки, быстро сели, за-хлопнули за собой дверцы, и Веда сказала Марго:
– Гони в поликлинику.
И только, когда они ушли, Хряк вспомнил все.
Кресты.
Так нелепо упущенный ими Командир Рижского ОМОНа…
Позорный для всех них, уже поделивших латышский куш, проигранный суд…
Чиж! Почему не предупредил?!
Он схватил телефонную трубку.


Часть 6. СПРАВКА

В тот же день Младшего госпитализировали – слишком высока была температура, а затем прооперировали, обнаружив непонятно каким образом возникшую паховую грыжу.
После операции хирург начал было отчиты-вать за невнимание к здоровью, запущенность опухоли, но потом осекся и вдруг миролюбиво произнес:
– Сейчас главное – правильно пройти по-слеоперационный период, соблюдать все, что я написал. Тогда все будет хорошо.
– Нам нужна выписка об операции, – ска-зала Веда.
– Не вопрос, – ответил хирург. – Сейчас медсестра подготовит. Не забудьте заверить в регистратуре.
Они все так и сделали и, не теряя времени, сразу отправились к Крыловскому переулку.
Не зная тонкостей взаимоотношений внут-ри паутинных коридоров, в которые закинула их волей странного случая судьба, Веда считала необходимым предъявить эту выписку Боровку.
Выйдя из машины, она быстрым шагом направилась к кованым воротам.

Впереди нее шло, подхиливая узким длин-ным корпусом, странное существо.

Веда обогнала его, и краем глаза на ходу заметила, что существо это прижимала к  себе обеими полусогнутыми руками, видимо, тяже-лые папки, бумаги, поверх которых балансиро-вала картонная коробка, небольшая, по виду – из-под обуви, заполненная нательными кре-стами.

Коробка покачивалась от вихляния вла-дельца, и крестики, явно снятые с людей, по-скольку у каждого была своя цепочка или крестильная нить, при каждом повороте остро поблескивали в лучах все еще летнего солнца.
Веда остановилась и в упор взглянула в ли-цо вихлявшего.
Тот замер, словно остолбенел, и Веда уви-дела на лбу незнакомца виденный ею уже в ка-бинете следователей на Мытнинской жировик.

– И чем это Вы занимаетесь? – в упор, не отрывая глаз от жировика, спросила Ве-да.

– Да вот… – бесцветным голосом произнес-ло существо. – Перевожу дела. К себе, в свой…

Веда отметила, что глаз у говорящего как бы не было, словно они вытекли, как это бывает при травмах, или у слепорожденных, или вытащенных из пожара, уже полусгоревших, почти неживых.

Но отвернулась и тут же забыла о нем, вбе-жала в кабинет Боровка, промчалась мимо со-гнувшихся вдоль «стомеровки» приставного стола Хряка каких-то людей, и хлопнула на стол перед ним медицинскую выписку:

– Это – Вам. Изучайте. И оставьте нас в покое.
Отвернулась и вышла.

Часть 7. У ПОРОГА ПРЕИСПОДНИ

Она так же стремительно сбежала вниз по лестнице и вдруг на лестничной площадке уви-дела внезапно возникший боковой ход, которо-го, вроде бы, здесь никогда прежде не было.

Она остановилась, чтобы получше разглядеть, откуда это взялся странный боковой марш и куда он ведет, как увидела, что с третьего этажа прямо к ней бежит тот, с папками и крестами, которого обогнала она посреди Крыловского переулка.

Веда остановилась, не спуская глаз с жиро-вика на его лбу, и стала ждать.
Чем-то он притягивал ее. Была здесь какая-то загадка.
И в те доли секунды, пока она пыталась по-нять – какая? – Долговязый тенью мелькнул мимо нее, и уже был в середине пролета лест-ницы, ведущей куда-то вниз, видимо, в подвал.
Перегнувшись через перила, Веда крикнула ему:
– Вам к хирургу надо! Вы же еще молоды. Очистят лоб – следа не останется.
– Нет-нет! – Донеслось до нее откуда-то снизу. – Нет-нет.
«Как угодно, – подумала Веда, сбегая вниз к выходу по основной лестнице. – Такую мелочь и я могла бы свести».
***

Здесь, в подвале, у Подручного была своя потаенная комнатка, о которой – он был в этом уверен – никто не знал.

Он захлопнул за собой тяжелую металличе-скую дверь. Освободил от поклажи руки, сбросив ее в центр единственного здесь стола и, не включая света, уселся в свое любимое кресло, которое как бы ненароком, независимо от времени и места, всегда оказывалась там, где было ему нужно, оперся локтями о стол и, взъерошив длинными кривоватыми пальцами шевелюру, затих, замер.

На каждой из фаланг гибких причудливых кистей его рук вспыхнули, переливаясь всеми цветами радуги так любимые им бриллианты, отчего в комнатке стало светло и чудно, словно была это не забытая всеми кладовушка в мили-цейском подвале, а роскошные покои в царских чертогах волшебного короля.
С ними он никогда не расставался, но пока-зывать никому, кроме самого Фоксмана не мог. Да и не хотел.
Ни к чему показывать хоть кому-то то, что любишь. Отнимут. Не отберут, так оболгут. Как это они говорят? Сглазят.
«Вот-вот, именно так: сглазят».
 
– Расколола! Она меня расколола! Хряк…  За-чем она – к Хряку?!

Он откинулся в любимом кресле, вытянул руки, оперся о край столешницы, прикрыл гла-за и снова увидел нестерпимый, прожигающий взгляд Веды.
Подумал:
– Игры кончились.

***

Нюшкина машинка неслась по темному ночному городу, и черной змейкой вился за ней по асфальту бензинный след.
Нюшка достала сигарету, и привычным же-стом воткнула в гнездо прикуривателя…
***
Документ, оставленный Ведой на столе Хряка, не давал покоя Подручному.
Он сосредоточился и без особых усилий увидел текст.
– Ах, вон оно, что!
Он рванулся из комнаты, взлетел по лест-нице и оказался рядом со столом Боровко.
– А это что у тебя? – делано-небрежно про-изнес он, присаживаясь на край стола и хватая из-под носа Хряка медицинскую справку. И, не давая тому опомниться, бросил:
– А-а! Это тебе по ошибке попало!
И, засовывая бумажку в карман, на ходу бросил:
– Это из моего дела.
И вышел.
– То-есть?! – хрюкнул Боровко без особого выражения.
Его все еще занимала высокая незнакомка.
Он, наконец, вспомнил, откуда ему знакомо было это неповторимое лицо. Дело Командира!
Дело, за провал которого он еще не расхле-бался. Она была женой Командира!

– Так вот, оно что, – подумал Хряк. – Вот, куда они метили! В самую точку! И еще хотели мимо ме-ня?!

Подручный, почти успокоенный, вернулся к себе, опустился в любимое кресло. Расслабился. Сейчас надо будет заняться медиками. Но это такое пустяшное дело, что и думать о нем не стоит.
 Он закурил причудливое нечто, прикрыл глаза, и окунулся в миры – бывшие и еще не родившиеся, но волновавшие его поэтическое воображение, как мало что другое.
Теперь все у него в руках. Проблем не бу-дет.
Но тут он вспомнил встречу на лестнице, слово «хирург» и, решив отомстить, хотя бы на расстоянии, втихую, исподтишка – авось, не заметят? – нет, пустое: все увидят и все заметят! – пусть не отомстить, а хотя бы слегка раз-рядиться, швырнул под колеса машины, в кото-рой Веда мчалась уже по Суворовскому, одну из своих шутейных забав, названия которой в человеческом языке не найдено.
Но промахнулся.
Взял чуть выше, чем надо бы, и люди из ближайших к Петербургу городков увидели черный смерч, возникший средь бела дня и внезапно изогнувший свой раструб к Смольно-му собору.
А те, кто были поближе, видели, как вне-запная тьма накрыла собор.

А когда она рассеялась, обнаружилось, что не-давно отреставрированный крест главного купола, как срезанный, поник, и только ребра купола удерживали его, не давая упасть вниз…

А может быть, вовсе и не  промах Подруч-ного это был, а некая иная сила, которой он смертельно боялся, в чем даже себе не хотел признаться, напомнила ему про его место лиш-ний раз, потому, что слаб был перед ней, как тростинка болотная. И это она помешала за-мыслу «шалуна»?


Часть 8. КУМИР И ЗЯМА

Отягощенный наследственностью, обурева-емый нездешними страстями Зяма врезался в пласты информации, которые день и ночь гнал по модемным линиям бессонный предшествен-ник интернета Фидонет.
Зяма искал, находил и отсеивал из этого потока, густо перемешанного страстями, шут-ками, делами житейскими и прочим мусором – без мата мало кто обходился, как, впрочем, и без юмора, зарождающегося юного класса рус-ских ITишников, которые на грани тысячеле-тий станут тем единственным интеллектом, ко-торый окажется способным спасти Северную Америку от грядущего Милениума, грозящего ей гибелью, или, по меньшей мере, катастро-фами, подобной пережитой Нью-Йорком тра-гедии Башен Близнецов, в которые с разрывом в 15 минут врезались 11 сентября рейсовые пассажирские самолеты, получившие по ком-пьютерным линиям – случайно ли? – сигнал на снижение ровно настолько раньше, чтобы про-таранить Близнецов…

И погибнут в страшном пожаре тысячи людей, и надолго запомнит  мир эту беду. И это будет только началом безумия безумного тысячелетия.

Так вот, в этом потоке Зяма вылавливал все, что относилось к его Кумиру, имя которого он, хитрый и предусмотрительный, держал, ко-нечно же, в тайне от собеседников, готовя тем самым свой будущий триумф.
А в том, что однажды он выпрямится во весь свой рост и объявит миру то, что сделает его триумфатором перед всеми этими мошками, суетящимися на экране его дохленького компьютера и возомнившими себя человеками.
Нет, однажды он им покажет, что есть Че-ловек!
Но иногда сдержанности ему не хватало, его рвало поделиться, выделиться, крикнуть в это черное виртуальное самоуверенное про-странство такое, от чего содрогнутся все они и преклонят колени.

Походя Зяма позволял себе вставить нечто остроумное, как он полагал, в адрес ненавистного ему эпилептика Достоевского, которого они, эти недочеловеки, недоха-заряне, такие, как Джюниор, считали, по непостижимой для Зямы причине, не просто великим писателем, но и русским гением!

Но получалось мелко и скверно, как у мо-лодого петушка, не имеющего ни голоса, ни чувства, которым одарены птицы, встречающие кликом восход солнца.
Стоило ему проклюнуться, они все встреча-ли его намеки дружным хохотом: кто-то не ле-нился бросить в сеть и эпиграммку в его адрес, и наградить его такими ремарками, от которых Зяма готов был забиться в угол и плакать от бессилия и злобы. Но он только грыз ногти, не в состоянии оторваться от тускло мерцающего монитора.
Он ненавидел их всех. Но больше всех Джюниора. За то, что его любили, за то, что уже сейчас цитировали и дорожили его словом. Он был уверен, что такие, как Достоевский и Джюниор не имели право на жизнь. Они не должны были родиться.
Его не смущало ни то, что между этими двумя людьми – столетия, и Джюниор не напи-сал томов книг, как Достоевский, и не покорил мир, как тот. Но он люто ненавидел Джюниора за то, что тот может. И написать. И покорить.

Но предчувствие триумфа своего Кумира, а значит, и его, Зямы, личного триумфа покрывало все.

Уж кто-кто, а он-то знал, за кем победа.
Да, у него было много противников.
Но были и те, кто понимал, разделял его страсть и помогал доставать из недр библиотек всего мира такие сведения, перед которыми меркли все уколы фидошного собратства.

Да и кто из подлинных гениев не испытал не себе всего того, что переживает Зяма, кто из великих не пережил травли и гонений?
Вот и сейчас, шныряя в толпе, глазеющей на гигантский диск восходящей луны, боясь упустить момент, когда она станет кровавой, он, как немногие из зевак, разглядел в темном небе то, на что уже и не надеялся.

С замиранием восторженного сердца он увидел на фоне бледной луны кожаный макинтош Кумира.
Он сразу узнал его.
В лунном свете поблескивали пятна не-исчезающей крови…
Но плечи Кумира были безнадежно пу-сты.
На непросыхающей от людской крови ко-жанке эполеты не держатся. Даже чужие. Даже украденные  у расстрелянного владельца.

Этого Зяма не знал.

Есть у хазарян уникальное свойство, отличающее их от людей: в том месте, которое заменяет им душу, доброе ржавеет быстрее, чем железка в сырости, и рас-плывается эта ржавчина по всему нутру ха-зарянина, и отравляет его, превращаясь в зло.
Оттого они невежественны и грубы, оттого так притягателен для них запах непотребно-стей.
«Да, – думал Зяма, уныло бредший домой вдоль сумеречной улицы Декабристов. – Офи-церских эполет на нем как не было, так и нет… Но он гений. Гений! Я всем докажу это. Я!»
 
Заканчивалось первое десятилетие Второй хазарской ркволюции.
«Если бы  ни все эти джюниоры, все их до-стоевские, если бы!» – Зяма, поежился.
До нового тысячелетия оставалось всего-ничего – с полгодика.

Но Зяма был уверен, что время за такими, как он и Троцкий. Он все сделает для этого.
Даже если при этом погибнет полпланеты. Вторая часть будет за ними.

---Глава 4-я. ЖЕРТВА ВЕЧЕРНЯЯ---

Мелькнуло Прощенное воскресенье, начался Великий пост…
Вот, и закончилась третья глава. Внезапно и неожиданно.
Потому, что казалось мне, никто и никогда грязное надругательство 1989 года верхушкой страны над великим ее народом – никто и никогда! – революцией не назовет.
Но прошли годы, страны не стало, надеж-ды, сжавшись в уголек, рассыпались в пепел. И налетел ветер. И опустел ящик Пандоры…

Но все было не так-то просто.
И те, кто по сию пору, до наших дней, поют мантру о том, что Советский Союз рухнул сам по себе, под собственной тяжестью ли, под гру-зом ли непосильной гонки вооружений, грубо врут.

Преданный и проданный Союз от этого предательства рвануло по всем швам.

И взлетели кровавые куски космической ката-строфы, словно взорвалось само солнце, и, осты-вая, становясь безжизненными, падали вниз.
И долго еще пылали и дымились его обуглен-ные руины, хороня под собой людей и рождая чудовищ.

Аукнулось всему миру.
И содрогнулся космос.
А когда чуть-чуть очнулись, поняли: это была вторая после 1917 года хазарская револю-ция.
Поняли поздно, когда озверевшая за чет-верть века Украина стала убивать своих детей.

Но это все – в будущем, и мы пока ничего не знаем о нем.



Часть 1. ПЕРЕДЫШКА

Младшего освободили, но освободили не вполне – «под подписку». Без права выезжать их города.

А Петербург словно все понял, быть может, даже лучше всех их, охваченных иллюзией зыбко-го счастья снова быть вместе.
Город затуманился, потускнел. Слились воеди-но дни и ночи, из них ушли краски, смех, ощуще-ние безгрешности бытия.

Младшего перевели в домашний стационар. Это означало ежедневные перевязки, капель-ницы, уколы в поликлинике.
Почему-то шов не закрыли до конца, сказав, что нужен дренаж во избежание инфекции.

Веду удивило, как мастерски, аккуратно сделаны были стежки вдоль левой стороны, в паху, словно шили не руками, а швейной ма-шинкой.
Непонятна была и незаконченность опера-ции, и кровоточащий дренажный материал, не позволявший зажить ране.

И сам этот след, оставленный хирургическим скальпелем, слишком длинный, похожий на след от аппендицита, сделанный не то в по-левых условиях, не то не очень опытным, но талантливым хирургом, если бы не другая сто-рона и не операция, пережитая Младшим еще в армии.

Но уже становилось явным, что в их жизнь проникло нечто огромное и необратимое, быть мо-жет, больше, чем она сама, чем все, что превращало маленькую русскую девочку с древним именем Леда в сильную охранную, не ведающую ни страхов, ни непосильных преград Веду.

Происходило это по-разному. И объявляло о себе по-разному.
Не часто. Но так, чтобы она вспомнила, что она – Веда.
Или, напротив, забыла.
Это были два начала. Две силы.

Часть 2. ПОСЕТИТЕЛИ

Когда-то давно над дверью в свою комнату Младший прикрепил маленький золотой крестик.
Однажды утром, выбегая из ванной комнаты, увидела Веда у двери сына странную молчаливую фигуру, закутанную во все белое. Как в саван. Не было даже лица.
Она была очень высокой, почти вровень с верхней планкой высоких ленинградских ста-ринных дверей, веками вытачиваемых по особым, столичным лекалам.
Веда почему-то сразу увидела, как сверкнул он в полутемном коридорчике.

Странная женская фигура, с головы до пят закутанная в белое, – плотно и странно – будто бы тщательно обернутая, как оклеенная, широкими белыми бинтами-пеленами, словно запеленанная в саван, – ни лица, ни ног, – стояла у двери в комнату сына. Она стояла, опершись о стену неподалеку от двери с крестиком над ней.

То ли крест не пустил, то ли ждала ее, Веду.
Веда не удивилась, не испугалась. От фигу-ры в белом не исходило никакой враждебности. Напротив. Веда поняла, что та пришла к ней. И поняла, зачем.
Она еще несколько секунд молча стояла пе-ред посланницей, всматриваясь в  плотно заку-танное белыми пеленами лицо, всю фигуру сверху до низу, вслушиваясь…
Внешне та молчала.
Не произносила ни слова.
Но Веда поняла, кивнула и побежала даль-ше, в комнату с венецианским окном и соб-ственной миниатюрной прихожей, что делало ее совершенно отличной от всех прочих жилых помещений квартиры.
Здесь царило солнце, осеннее утро, тишина.

– Серж, сказала Веда, усевшись на диван и поджав под себя ноги, как когда-то в дет-стве, у макового поля дедушки Лао. – Я сей-час Смерть Младшего видела. Она к нам приходила.

Солнце уже не поднималось так высоко, как летом и светило-грело мягко, ненавязчиво.

Серж молчал…

***

Долго я к этому времени подбиралась. Почитай, лет 15.
Давно все концы и начала написаны, так давно, что уже и сдвигаться стали, вытесняться иными концами-началами.
Видимо, так устроено человеческое существо, что все время в памяти его, в мозгу да душе все кипит-покипячивает, и контуры событий начинают сдвигаться, а иногда и вовсе подменяются другими очертаниями и образами, хоть и с тем же смыслом.
Концы-начала…
Но между ними-то и зависает само со-бытие. И вот, были такие моменты, о ко-торых ни рассказать, ни записать до сих пор не могу.
Вот, все кружу вокруг да около, как по берегу омута, а ступить в воду боюсь.
Утянет.

И не вернет.
– Ага! – думаю. – Ледушка, бояться стала. Страх для человека – смерть. Чело-век в страхе и не человек уже. Каждый его раздавить может. И не оглянется.
Страх – самая тяжкая из всех болезней. Ну, да хватит. Много чести ему.
И вот, представьте себе, стою я босая, в черной юбке до пят, да футболка на мне черная с рукавами по ладони. И никаких ожерелий на мне.
 
Одна золотая змейка с белыми колючи-ми камушками по хребту да двумя зелеными изумрудиками на мордочке вместо глаз.
А почему камешки-то колючие?
Да потому, что чуть шевельни рукой, от них иглы цветные, как тонкие стрелы, на всю округу как высверкнут, ослепят, а потом спрячутся вдруг, да снова – в лёт. Не удержишь, не поймаешь, не наглядишься.
Люблю эту змейку, хотя давно подарила ее одной мало знакомой художнице из Па-рижа по имени Шарлотт.

Она называла змейку мою «русским подарком» и держала на особой полочке.
Я предупредила ее:
– Шарлотт, камешки-то не всамделишные, фальшивые. Ты не бойся подарка-то моего.
– Вижу, вижу, – говорит.
И смеется. С тем и уехала.

А как-то раз возникает Шарлотт вне-запно из своих заграничных далей и приво-зит мне туесок – с ладошку.
А в нем – семь человечков. По числу дней в неделе.
– Когда будет плохо, – говорит она мне, – положи одного «человечка» под подушку. Он беду отведет.
И все приговаривает:
– Это не из Парижа куколки-то. Из Гватемалы.
– Ладно, – говорю.
И тоже на полку поставила туесок-то тот колдовской. Ненашенский…
А сама все хожу босая вдоль омута, и змейка моя на запястье моем огнями игра-ет, посвечивает. Пора и историю дорассказывать. Время пришло.
Только…
Заметили ли вы, что рассказчики-то мои двигаться стали, и все норовят вместо меня о себе рассказать?
Ну, что ж, пусть так будет. Знать, так тому и быть.
Март… Чайки за окном, как дети пла-чут. Потеряли нас?
Но до того марта еще целых полгода не прожито.

---Часть 3. ПРЕДЗИМЬЕ---

Следаки нас не очень мучили. Так, позвонят: зайдите, мол.
Ходили. Всякий раз в разные места и к новым людям. А почему – не знаю.
Сначала встретила нас девица лет 20, весь макияж – стандартно на физии и парфюм от души, чтобы, видимо, надолго хватило, на дол-гий рабочий день.
Зада от стула не оторвала, когда мы вошли. Глаза сытые по нам скользнули и уплыли куда-то.
– Что надо-то от нас? – спрашиваю.
– Да так, детали кое-какие уточнить.
– Ну, уточняйте. Да только просьба одна у нас есть: Вы по закону действуйте, пожалуйста, по закону.
Глядит, глазки запомаженные сузились. И на потолок пальчиком показывает.
– И что? – спрашиваю я.
– А то, отвечает, что весь мой закон, как Вы выражаетесь, не выше моего начальника. Не-понятно говорю? Как начальник скажет, так и буде вам Закон, понятно, нет?
И опять в потолок пальчиком ткнула.
Сказано – сделано.
Созвонились. Договорились. Пошли к ее начальству – Закону, значит.
Дело было уже к вечеру – так Закон решил.
Постучались в указанную дверь. Вошли.
Кабинет длинный и узкий. Как гроб. Два стола буквой «Т» к стене придвинуты.
За перекладинкой, что поперек комнаты, спиной к окну, лицом к входящим Закон сидит. Да не один, а сразу парочкой. Хряк и Козлик, плечом к плечу. Монолитно так сидят. И на нас смотрят.
Наконец:
– Проходите, – говорят дуэтом.
Зада от стульев не отрывают. Не принято, видать, в этих стенах, входящих приветствовать.
Прошли. Сели по обе стороны стола-приставки, который к начальственному при-ткнут.
Веда спросила в лоб:
– Вы чего это в нашего сына вцепились?
Двое начальственных переглянулись, и лица у них стали вдруг совсем одинаковыми. В кабинете повисла тяжелая, как сырой крахмал, тишина.
– Ну, - повторила Веда. – Что вам надо от нашего сына? Рассказывайте.
– Да тут… Вы понимаете… – замямлил Козлик, едва слышно, не подымая глаз от стола.
– Да тут, на вашего сына, – резво перебил было его Хряк, но в это время Козлик зачем-то лягнул его.
Хряк замер.
– И почему это чеки в паспорта ныне все класть стали? – задумчиво произнес Козлик и покосился на Хряка.
– Какие чеки? – спросила Веда. – Вы это о чем?
– Понимаете ли, – резво заверещал Хряк, непомерно при этом розовея.
– Понимаете ли, — У сына-то Вашего я сам чек в паспорте нашел!
И он, откинувшись на спинку стула, слегка, но явно торжествующе, покачался, опершись пухлыми ручками о стол. 
— Наркотик, то-есть. И не один чек, а пол-тора!
– Что? Какой наркотик? – рявкнул молча-ливый обычно Андре, знавший сына и все о нем, как редко, какой отец.
Младший - и наркотики! Придумали тоже мне. «В паспорте он нашел»!
А что ты в этом паспорте сам-то делал?
– Какой наркотик? – прогремел снова Ан-дре, и Хряк, такой реакции никак не ожидав-ший, сжался, сузился до картонного профиля.

– Точно не могу сказать, – возвышая го-лос начал было он. – Но вот я сам…

– Почему ты? – вздулся вдруг Козлик. – Ты-то здесь при чем?! – повернувшись к гостям в профиль и едва не касаясь крючковатым носом Хряка, зарычал, свирепея на глазах, Козлик.
Он был на грани истерики, и забыв о по-сторонних вдруг явственно, четко заблеял: 

– Ты мне как рассказывал, а? У парня три отсидки по тяжким, а четвертую вы сами решили…

Тут уже Хряк стал подавать Козлику какие-то странные знаки то бровью, то щечками, то глазками, намекая, что в родном служебном помещении они не одни.
Но Козлика понесло!..

– Паспорта! – гремел Козлик. – Ты мне про какие паспорта тут полдня заливаешь, а? Ты, Петька, с какого дуба свалился? Ты чего это со своими охломонами опять учу-дил, а? Под меня копаешь?!
Козлик вскочил. Ему вдруг неуютно, тесно стало  сидеть вплотную плечом к плечу с пот-ным, обильно политым одеколоном Чижом за торцом узкой столешницы.

Чиж, который, явно, что-то опять та-кое-этакое замыслил и опять без его, Коз-лика ведома, его же и вкрутил, чувствовал себя вроде бы слега виноватым перед его, Козлика, сединами.

Во всяком случае, на его малоподвижном пухлом лице сквозь пласты жировых отложений пыталось пробиться какое-то чувство не то вины, не то злорадства…
— Вы… Вы…

Присутствовать при этом было просто не-прилично. Веда резко поднялась, сказала спут-нику:
– Пошли, отец, отсюда. С этими все ясно.
И они ушли.
Контакта с «Законом» не получилось.
Подспудно Веда понимала, что это – провал, что хуже быть не может.
Но тут же выбросила из головы эту мысль, потому что с ней жить было нельзя.
Невозможно.

Главное – ребенок был пока рядом.
 




 

И остановиться бы на этом, и не идти дальше.
Но так уж все в этом мире устроено, что ничего от нас не зависит. Я не о мелочах.
И знание не спасает.
И все-таки, только для того и должна по-явиться на свет эта быль-небывалочка, что, может быть, кому-то поможет.
Подскажет в трудную минуту. Как посту-пить, или отмолчаться.

---Часть 4. ГОЛЫЙ ДЕД---

И пошли-покатились долгие денечки, мелькали сорочьим крылом ночи одинокие.
И никого не было рядом со мной.

Как-то вдруг, внезапно исчезли все.

И Регина, которой я помогал пережить страшную пору необъявленной люстрации – безработица, беспросветность, что слишком долго не могло продолжаться, потому что в КПСС было народу больше, чем в иной армии – более 18 миллионов и, кроме упырей при московской власти, мало кто радовался горба-чевско-яковлевским приказам.
Я по расписанию, почти автоматически хо-дил на перевязки.
Шов медленно эатягивался, но дренаж не убирали. Мне казалось, что вся моя жизнь све-лась к этому.
Иногда ненадолго забегал Майк.
Мы много не разговаривали.

Латали, в основном старенькие наши ком-пьютеры, которые чудом выдерживали нагрузку, работая круглосуточно, поскольку с того, горящего, расстрельного 1993-го, я стал сисадмином, нодой, точкой, одной из сотен добро-вольно передававших всяческий вздор от тех, кому не спится, к таким же.
Редким еще словом было «интернет».
Да и сам он находился в зачаточном состоянии, и его коммуникабельные функции пол-ностью взял на себя ФидоНет, состоящий практически целиком из добровольцев, желающих общаться.

Фидо – так звали лопоухого милого пса, принадлежавшего изобретателю паутины, – первой, созданной руками людей.

Мы в большинстве своем были просты и наивны, каждый старался внести свою лепту в то, чтобы приодеть нашего Голого Деда – по-английски он звучал совсем уж мало вырази-тельно: «Golded», но задуман был идеально просто.

По крайней мере, так многим казалось.
Потом внутри него разрослась сеть «эх», паучки разбежались по интересам.
Но строгая система, каркас, лежащий в ос-нове Фидо, никто не трогал.
Его чтили и уважали, потому что именно он создавал возможность перекидываться инфой через континенты.
Точки-ноды обеспечивали бесперебойное существование сети. Я не имел права пре-рвать ее работу ни на секунду. В определен-ном смысле, это теперь наполняло пустоту, в которую я был сброшен не по своей воле…

Но появилось, наконец, время читать. И время навести порядок в архивах – блокнотах, аудиозаписях - километры интервью - судеб людей, голосов эпохи.

***
Молчаливый Кирилл Владимирович очень помогал мне.
Он, примостившись на моем плече, так дол-го смотрел, как я набираю тексты на клаве, что не единожды порывался попробовать сделать это сам.
Я его едва отговорил от этой затеи.

Но то ли от того, что говорили мы редко и только по делу, он схватывал речь на лету – во всех смыслах.
И общался вполне осмысленно.

А может быть, мне это просто казалось.
Потому, что других собеседников не было.

---Часть 5. МАРГАРИТА---

Маргарита вернулась внезапно. Так же внезапно, как и исчезла из моей жизни четыре года назад.
  Просто стремительно влетела в мою ком-нату, предварительно легко стукнув костяшками пальцев в дверь.
Я отложил книгу, сел.

Она уже стояла в центре комнаты, сияющая, гламурная, вся в каких-то дальних странствиях, заморских ароматах… Чужая.
– Привет! – шелестнуло, нарастая, как
предвестник грозы, заполонило комнату лихой безудержной веселостью, оборвалось, остановилось за пару сантиметров от меня, не кос-нувшись, звонко рассыпалось, ударившись о невидимую хрустальную стену между нами.
– Здравствуй.
Остро, зеленой змейкой скользнул по мне взгляд Маргариты, просветил рентгеном, точнее которого не бывает.
И тут же прикрылся белыми веками, чер-ными ресницами, спрятался.
– У вас все еще курят? – спросила Марго, плюхнувшись в кресло напротив.

Она была легкой, почти прозрачной, наверное, о таких говорили: «Кисейная…»
Только вот кисею, из которой было со-ткано это существо, ткал железный паук.
Оттого ей, наверное, и удавалось быть прозрачной и неотрицаемой одновременно, быть-не быть, появляться-исчезать, вновь возникать ниоткуда.
Плюхаться в кресло без звука и без сле-да…
Наотмашь.

Нас разделял только журнальный столик, древний, как все в этом доме.
Я подал ей чистую пепельницу.
Тонкими пальцами пианистки она достала из маленькой изящной сумочки едва различи-мую в руках белую узкую пачку длинных белых сигарет, – только их она курила.
И всегда они пахли луговой мятой.
– А кофе в этом доме подают?
– Кофе, кофе, – проворчал Кирилл Влади-мирович, прогуливаясь по ветке. – Кофе!

В его голосе светилась нежная радость. Он любил Маргариту.
– Сейчас сварю, – бесцветным, все еще за-мороженным голосом сказал я, чувствуя, с ка-ким трудом прорывается он, царапая гортань.
– Тебе как обычно?
– А то!
Она просто светилась оптимизмом, не зна-ющим поражений.

Я вышел на кухню. Я ни о чем не думал. Откуда, зачем, почему, – какая разница?
… Мы пили кофе. Осенний тополь загля-дывал в комнату сквозь простенок меж двух уг-лов дома.
Кирилл Владимирович молчаливо и дело-вито прохаживался по ветке, словно обдумывая что-то.
Рита долго пристально смотрела на него. Спросила:
– Он, что? Теперь не летает?
– Да, – сказал я. – Он сломал крыло.

О чем-то далеком, нездешнем, никак не коснувшимся моей жизни рассказывала Рита.
Сосны, пляжи, океаны, и люди, люди – сонм людей, которых я никогда не увижу.
Она ни о чем не спрашивала.
Просто рассказывала, влекла от черных мо-их мыслей, развлекала…
Мало, кто умел так вот из всякой пустяков-щинки вырастить целую историю и преподне-сти ее, как волшебный дар, увлекательно и неповторимо.
Она была из тех редких людей, с которыми скучно никогда не бывает.
В этом она напоминала мне аметисты.
Те, которые я видел на мысе Корабль до то-го, как их взорвут.
До.

– Ты надолго? – спросил я.
– Навсегда! – весело, неопровержимо за-звенело в ответ. – Ненавижу Москву, никогда не променяю на нее Питер, моя жизнь здесь. Нет-нет, ты скажи, разве можно жить где-то еще?
И засмеялась.

С тех пор она было везде с нами, она снова стала нашей командой.
Это было очень кстати.
И ей не надо было ничего объяснять.


---Часть 6. В ЧЕРТОГАХ--

– Троцкий!

Подручный усмехнулся, достал свою знаме-нитую пилку для ногтей, сверкнули каменья алмазные, и в его подвальчике стало светло, как в каменных чертогах подземного Короля.

– Они думают, что это Троцкий! Не-е-т! Сидит он в темноте, где ему и быть по-ложено, и ничего не помнит. Ничего.

И так будет до той поры, пока кто-то один, – хотя бы один! – публично не скажет: «Трудовые армии!».
И все поймут, о чем он и что заготовили нескончаемые соратники Лейбы, пережившие его на многие десятилетия, по великому делу – крушению России.
Он знал, что так будет.
Но до этого пройдет еще ровно 15 лет. А потому и думать сейчас об этом не стоит.

 Кто знает, что будущее есть, что оно ждет?

Только того и ждет, чтобы Нюшка, заметив, что нужный ей поворот свободен, сделает последнюю затяжку дешевенькой сигареткой и, швырнув горящий окурок в боковое окно своей голубенькой машинки с продырявленным баком, за которой тянулась сверкающая змейка бензина, свернет с Невского…

Иногда прошлое еще меньше известно нам, чем будущее.

***

Санкт-Петербург был охвачен очередной горячкой выборов кого-то и куда-то. Срочно формировались вместо закрытых районных и местных советов «муниципальные образова-ния» – термин для русского уха дикий и ничего не говорящий.
По чьему-то решению их должно было быть чуть больше ста – кто-то сутками корпел над картой, когда-то бывшей столицы Русской Им-перии, раскраивая ее вдоль и поперек, с хит-рым умыслом – нарезать клочки так, чтобы в совершенно определенных местах, в заведомо лакомых уголках Старого Города еще до объяв-ления выборов прошли «свои» люди.
Откуда и кому «свои», народ не знал.
Да ему это и неважно было: появилась воз-можность каждому, наделенному по глупости ли, по невежеству или по убеждению в соб-ственной значимости «выйти в люди», занять места отодвинутой перестроечными мутными водами партийной номенклатуры.

Тем более, что так уж совпало, так уж свезло народу нашему, что за горюче-фейерверной чертой тысячелетий пред-стояло народу вместе с прочими, а, может быть, и помимо них, впервые за тяжкие беспросветные, немыслимые годы бытия вместо обезумевшего, пустившего под откос великую страну Беспалого выбирать нового президента.

И появилась у народа надежда.
В каждое образование требовалось 10-20 человек, – разброс, понятный только тем, кто изобрел хитрую систему новой демократии.
Но народ завелся, зашебуршился, рванул вперед – так близкой казалась каждому желан-ная власть. Не важно, какая.
Зачем?
А кто его знает?
Вон Петька идет, а почему Федьке в стороне сидеть?
А выборы предстояли обширные – от муни-ципальных, местных, до Государственной Думы и Президента.
Но вскоре после нарезки территорий кто-то объявил, что не все так просто.
Надо быть кем-то, или членом чего-то, и рванулись организовывать партии и партийки, общественные организации.

И опять никто не знал, зачем. Стихия втянула всех.

Однажды позвонили и Веде:
– Мы ждем Вас сегодня там-то и там-то, во сколько и столько. Обязательно всех.
– Все не можем, – сказала Веда. – Нас будет двое.
– Хорошо, но обязательно, – сказали ей. – Потому что вы оба – кандидаты в депутаты Государственной Думы.
– Ладно, – сказала Веда. – Мы будем.


Часть 7.  СОБРАНИЕ

Ехать надо было почти за город, за старое Серафимовское кладбище, за которым словно бы уже и не было города.
Но лес редел и обрывался, появлялись 
 какие-то новые строения, на вид полупромышленные, вроде бы.
Они нашли нужный адрес, вошли.
Их встретили спокойно-дружелюбно. Жда-ли, зная, что не подведут.
На этом полупартийном балу царицей была Татьяна Тимченко – высокая, дородная, выросшая на молоке коров, сотворявших его из раздольных новгородских луговий, где что ни травка, то – былинка, что ни цветок, то  – сказочка, что ни яблочко, – то волшебство…
Но пьющие молоко не знают этого. Их задача - расти поскорее да поздоровее.

Сколько тысяч лет ведомо русским людям про волшебство Сибирских, Ильменских да Волховских трав да ягод! Шепотком передают друг другу, а вслух, или кому чужому - ни-ни.
Потому-то старухи да матери знают да помалкивают. Чтобы не сочли соседи-то за людей темных, а, главное, чтобы не сглазили…

И дочь под стать себе вырастила Татьяна - белую да синеглазую. Ну, ни дать ни взять – молоко да васильки полевые, в разгар солнечного полуденного сенокоса настоянные.
Много Земля-матушка, может, и красивее придумала, а таких – нет!
Собрание обсуждало, думало, составляло что-то.
Веда заметила, что ни суеты, ни бедлама. Все слаженно да красиво идет.
И то сказать, серьезное дело серьезные люди вершили.
Как-никак в Государственную Думу собрались – не к теще на блины.
 А Москва питерских не очень любит, поскольку давно москвичи-сородичи питерским перевелись в ней.
А новозаселившие столицу мало, что знали о кровном родстве двух великих городов России. Да оно им и ни к чему было, ничем не привязывало – ни памяткой, ни зазубринкой, ни судьбой…
Стемнело. Татьяна-царица чаи наготовила, угощала. Дочь, вымахавшая под материнскую – чуть не в три аршина! – стать, помогала споро и молчаливо.
Тут же подружка-чернявочка под рукой была – все знала, все умела. Такая же молчаливая, не хохотушка.
Только глазками скоро так зыркала да все подмечала.
Попрощались, вышли в поздний темный заснеженный вечер.
В декабре рано чернеет…

Часть 8. ЛЕШАК

До метро их кто-то подвез. Они однажды и навсегда отказались от собственного автомобиля, хотя пришел он к ним в руки нежданным подарком. И больше к этому вопросу никогда не возвращались.
Они вошли в вестибюль, и обрушилось на Веду нечто, чему и названия она не знала. Только почувствовала вдруг, что какая-то неведомая ей сила не пускает ее к эскалаторам. Словно не надо ей туда.
Незачем.
Она взглянула на Андре.
Лицо его было отрешенно, нездешне.
 Отчего-то непонятно долго они кружили, топтались на месте в вестибюле метро «Пио-нерская»…
Само название было странным, каким-то некомфортным, словно выпавшее из иных времен.
«Пионерская»…

Что мешало ступить на эскалатор, что откручивало, заворачивало, отводило?
Ни понять, ни объяснить.
Но прошло не меньше часа, может быть двух, даже может быть трех…

Что за леший водил их, кружил вокруг да око-ло, отводил, заметая прямой путь домой корявым кружевом необъяснимых передвижений – вдоль, вокруг, поперек, словно была это таежная марь, с которой не было выхода, или нездешний цирковой круг, а они, как взмыленные невидимым седоком лошади, все кружили и кружили по кривым, невидимым никому кругам, шарахаясь от людей, потоками устремлявшимся к эскалаторам?

Что это было?
Но что-то толкнуло вдруг, вытряхнуло их из заколдованного круга, заставило вспомнить о проездных, сунуть их в прорезь тумбочек за-граждений. Они ступили на эскалатор.
Ехать пришлось не так уж много, не так уж долго: три остановки метро и вот, они снова на Суворовском.

***
Санкт-Петербург погрузился в черную мрачную сумеречную ночь декабря. Ледяного по-настоящему, по-русски холодного декабря, хотя по извечной своей привычке они этого не ощущали, поскольку, в принципе, все было нормально, а мороз?
Что для русского мороз!
Бесшумный лифт поднимает на 5-й этаж, они распахивают почти – по современным меркам – не закрывающуюся входную дверь в квартиру, стремительно минуют длинные коридоры, – прямо, туда – к нему, к сыну.
Распахивают, не постучавшись – почему даже не постучавшись? – дверь в его комнату.
 И  видят, что она пустая, что сына нет…
 
Тихий вечерний уют, мягкий свет, молчащая зеленая птица, не спящая в столь поздний час… Без хозяина?
Да нет же, этого не может быть, все в этой комнате им дышит. И тихо посапывающий бессонный компьютер, передающий круглосуточно мегабайты информации от одного человека к сотням других, невидимых и чаще всего никогда так не ставших знакомыми…
И привычный малиновый плед на диване, и полураскрытая покойно лежащая на нем книга.
Оглянись, и вот. Он!
Но она уже знала, что не так что-то в этом покое, что случилось что-то, непоправимое и страшное, что-то стряслось, пока кружил их невидимый лешак по кругу станции метро, вращал, как щепки в водовороте, не отпуская…

И, не сделав в комнату ни шага, прямо от порога, увидела Веда то, чего не было, когда они уходили, и не должно бы быть: на пюпитре старого беккеровского рояля лежал белый, ни-чем не напоминающий ноты, странный листик, словно аккуратно вынутый из школьной тет-радки, – записка, которая была как бы из дру-гого, недомашнего, не их мира и которая пере-вернула в их жизни в один миг все.
Веда рванулась вперед, схватила.

«Родные мои!» – было написано почерком сына в записке. – «Меня арестовал следователь Маликов.
Ищите меня в отделении…»
И подпись: 
«Ваш сын.»
 
Не задерживаясь, не раздеваясь, бросились они из дома назад, в черный провал зимней ночи туда, на Мытнинскую, к тому самому 76-му, который все знал, потому что заведовал всеми жизнями многотысячного людского района Великого Города, всеми порядками и всеми беспорядками в нем.
 Их встретила милая женщина, словно ждала именно их, неспешно прогуливаясь по коридору.
Бросилась к ним навстречу, пытливо-холодно всматриваясь в их лица:
– Вашего сына только что увезли. Его арестовал следователь Маликов. Хотя мы все отговаривали. Но он никого не слушал. Вашего сына еще можно догнать, его увезли в соседнее отделение.
– Куда?! – резко спросила Веда.
Женщина колко взглянула, но тут же снова стала милой, сердечной:
 – Его увезли в соседнее отделение, тут неподалеку, попробуйте догнать, может быть, вы еще успеете что-то изменить, потому что он болен, и они это знали, но у них был приказ… А арестовать больного ни у кого нет права! Идите туда, поговорите! Может быть, еще удастся все изменить…
Она говорила неспешно, словно тянула кота за хвост.
И, поняв это, они рванулись к выходу, надеясь догнать тот несуществующий шанс, о котором так сладко-распевно, так неспешно повествовала им статная немолодая, но все еще красивая женщина, поджидавшая их в милицейском коридоре.
Все было не так.
И эта странная колюче-любезная женщина.
И странный коридор, словно и не существовавший здесь ранее, освещенный голубовато-зеленым свечением, каким оснащены обычно супермаркеты с залежалой зеленью, чтобы та выглядела посвежее…
Коридор, словно приподнятый над переходами, уголками, лифтами, дежурными, охранниками… Веда никогда не была здесь днем. Да и существовал ли он на самом деле?

Ее ничего не удивляло.
Ей хотелось единственного – найти сына.
Найти его живым.

И опять бежали они по ночному Санкт-Петербургу, не думая ни о времени, ни о декабрьском морозе…
Они успели вовремя, потому что он еще был там, в пятом отделении. Безнадежной радостью вспыхнули им навстречу его глаза. И погасли.
Окруженный плечистыми и особо грозными своей внешней одинаковостью из-за форм, броников, автоматов и прочего, чем обряжаются в свой боевой путь против мирного и не очень населения всевозможные представители охранных структур, они выглядели страшно, но привычно.

Часть 9. ЯЩИК ПАНДОРЫ

За десять недобрых лет перед новым веком народ питерский уже попривык, что в любой момент, в любую машину на любой городской улице могут затормозить, и первое, что увидят сидящие в ней люди – это дула автоматов, направленные им в лицо.

Попривык… Не советская же власть, ей-Богу! И не человек ты теперь…
Среди здоровенных «воинов», обвешанных своими горючими цацками, Веда увидела сына.
Он был бледен и чуть-чуть улыбнулся, когда они вошли.
И сразу же вслед за ними, спокойно и деловито, в тесное помещение вошла бригада скорой помощи, профессионально-искусно, как бы невзначай, отсекла Младшего от группы вооруженных людей и склонилась над ним.

Сколько раз манила и обманывала нас наша надежда, приютившись в уголке Ящика Пандоры!
Сколько раз манила несбыточным, звала в небывалое и неслучившееся! А мы, все веря, всегда ждали и шли за ней…
Какой-то высокий мужчина из бригады медиков наконец распрямился и резко сказал:
– Его нельзя арестовывать. Он болен!
 – Вот видите, – воскликнула Веда. – Я же говорила вам! Вот его медицинская карта, посмотрите, здесь все записано… Ему утром – на капельницы, он находится на домашнем медицинском стационаре…
И поняла, что все, что она говорит, – зря.
И произнесла, как тысячи матерей, жен, сестер до нее:
– Куда вы его забираете? Что он сделал?!
Кто-то добренький сказал:
– Я все понимаю, но, знаете, приказ сверху.
И повторил:
– Мы бы отпустили его, вот и врач говорит… Но, вы понимаете, – приказ сверху! Мы не можем нарушить.
А кто-то другой неожиданно, словно прозрев, досыпал соли на рану:
– Если вы можете, бегите в то отделение, откуда пришел приказ арестовать вашего сына. Найдите там начальство, объясните. Нам по-звонят, если отменят приказ, то  все. Ваш сын будет дома.
Времени было близко к полуночи.
Но почему-то они поверили и опять помчались по ночному Питеру, не замечая ни огней, ни снега, ни холода…
Одна мысль, одна надежда гнала их по пустынным улицам: успеть!
Успеть застать того, кто решает.
Они не успели…
Та же милая женщина сказала, что, к сожалению, они опоздали:
– Вашего мальчика уже отправили в «Кресты», точнее, на Лебедева: там было место.

– Где это? – спросила Веда. – Что это такое
– «на Лебедева»?
– А это подразделение «Крестов», учрежде-ние номер…
Они не стали слушать, развернулись и вышли.
Им удалось остановить такси.
Таксист только странно хмыкнул, услышав адрес, подкрутил ручку приемника, из которого неслись какие-то отвратительные монотонно скачущие песенки про легкую любовь – ими в 90-е были забиты все радиоволны, стоило включить приемник, чтобы по уши провалиться в трясину бессмысленной, рвотной, отврати-тельной музычки…
Это было неизбежно, как наказание за жизнь.
Кто-то зарабатывал деньги, заполняя музбредом информационное молчание.
 Таксист включил музычку и рванул резко по промозглым колдобинам каких-то проулоч-ков, срезая путь.
Наверное, только он один понимал, что ехать по такому адресу в такой час бессмыс-ленно и не нужно.

Они молчали, не говоря ни слова, совер-шенно не представляя, не предполагая даже приблизительно, что делать, о чем и с кем говорить.

Глубоко в подсознании, наверное, таилось это: тюрьма есть тюрьма…
Но как обращаться с нею, они не знали.
Они ничего не знали о тюрьмах с этой, подвластной не им, стороны.

Они всегда были извне, даже тогда, когда им пришлось вытаскивать из тех же «Крестов» человека.
Но тот человек был чужой им.

А чужим, вы знаете, помогать всегда легче.

Часть 10. ПЫТКА

Черный декабрь.
Ночь.
Окраина города.
Квадрат – огромный квадрат, огороженный непроницаемым забором. Спирали колючей проволоки сверху.
Одинокие автоматчики в вышках по пери-метру освещенному прожекторами квадрата.
И внутри всего этого – замкнутые, отрезан-ные от всего мира – здания на снегу, за забором.
И чей-то бесконечный, несмолкаемый крик…

Веда никогда не признавала препятствий.
Она просто этого не умела. И научилась она этому в те времена, когда была молчаливой и невозмутимой девочкой Ледой.
Всем своим таежным детством она была подготовлена к тому, чтобы выжить при любых обстоятельствах, сохранить себя в любых условиях, сколь жесткими бы они ни были.
Кроме,  одного-единственного, пожалуй, определенного всем людям Богом, – срока.
Да, срока. Не препятствия.
А потому то, что она увидела, чем отделили от нее сына, препятствием воспринимать не могла. Как не могла понять, как это сумели вырвать прямо из ее рук больного, едва стоящего на ногах ребенка.
Это было неправильно и несправедливо.
И она должна была исправить это немедленно.
– Джюни! – кричала она из темноты в освещенный тюремный квадрат. – Малыш, где ты? Мы не видим тебя! Откликнись, Малыш!

Но ничего, кроме непонятного, рвущего душу человеческого крика и лая собак, ничего…
 
Ища хоть какой-нибудь вход, они побежали вдоль тюремной  ограды, увенчанной колючей проволокой, предназначенной рвать на части человеческую плоть – посмей только приблизиться в греховной попытке освободиться, преодолеть препятствие!
Они попытались обойти ограду по периметру, как сразу увязли по пояс в рыхлом снегу.
Снег не мог ни испугать, ни остановить. Она росла в снегах, она выросла в сугробах Якутии и в ее морозах – что могло быть такому человеку препятствием?
Она совсем забыла об Андре в его мелких городских сверкающих ботиночках, забыла про его больные ноги, которые при каждом осмотре хирург издевательски предлагал ампутировать, зная, что тот откажется…
Андре шел рядом, словно не замечая ни боли, обжигающей ноги, ни безнадежности их странного предприятии.
Он был рядом. И это было главное.

Временами сугробы поднимались почти до верха ограды, и Веда, вскарабкавшись на них, оглядывала двор, вышки с охраной – тонкие фигурки автоматчиков поворачивались к ней, но никто не стрелял.
И стоило ей закрепиться повыше, она снова и снова звала сына. В наивной несбыточной надежде, что если не услышит он, ему скажут другие, – те, кто услышал.

Что?! Что скажут?!
Что пришли чужаки вырвали ее больного ребенка прямо из материнских рук, а она не удержала? Это он и так знал.

Черные птицы из детских глаз
Выклюют  черным клювом алмаз,
Алмаз унесут в черных когтях.
Оставят в глазах
черный угольный знак…

Они вязли по пояс в снегах. Веда распахивала полы дубленки, опиралась ими о сугробы, и ползла по ним - так было легче передвигаться.
Ей хотелось добраться до большой березы, которая проросла на стыке, почти вплотную с тем местом, где тюремный забор поворачивал на 90 градусов, замыкая непроницаемое каре.
 Дерево возвышалось над забором, и неко-торые тонкие, как пряжа, ветви покачивались по ту сторону.
Добравшись до угла, они увидели странные – почему странные? – полосы рельсов, чуть видные в снегу. Значит, дорогой пользуются.
Она стала быстро подниматься по стволу, чтобы оттуда, с высоты, над тюремным забором позвать сына или сказать, чтобы – что?!

…Возьмите мое царство,
Возьмите мое царство,
Возьмите мое царство,
И возьмите мою корону…
Только сына единственного моего верни-те!!!

Она видела, как в будке наискосок автомат-чик повернулся к ней.
Она знала, что он не будет стрелять.
Откуда она это знала? Она просто не думала об этом.

–  Возьмите мое царство,
Возьмите мое царство,
Возьмите мое царство,
И возьмите мою корону!

– Нам не нужно твое царство,
Нам не нужно твое царство
Нам не нужно твое царство
И корона твоя из клена.

– Сына верните мне! Сына!

Она пыталась рассказать автоматчику в будке, смотревшего на нее, рассказать через весь тюремный двор о  том, что произошло.
Она не знала, слышал он, или нет…
Но никто не стрелял и не поднимал тревогу.

Только выла внизу собака и все кричал и кричал безутешный безумный голос, так и не дождавшись помощи.
Леда спрыгнула в снег. Они молча огляделись.
Напротив через дорогу стоял огромный остов недостроенного кирпичного здания – будущая тюрьма: в старых тюрьмах мест не хватало.
– Пойдем, – сказала Веда. – Пойдем-ка туда! Почти четыре этажа выложено! Поднимемся наверх, может быть, оттуда будет лучше видно? И… мы увидим сына?
Это было глупо, безнадежно глупо, и он знал это. Но возражать было еще глупее.
Они обогнули недостроенное здание напротив тюрьмы, нашли подобие входа.
Окна зияли черными провалами – в них не было стекол, у лестниц еще не было перил.
Снег нетронутым лежал у окон, дверных проемов. Только внизу на первом этаже чернел след от кострища. Наверное, здесь бытовали бомжи.
Но эти  двое – отец и мать – и не думали, что могут помешать кому-либо. Они уже никогда никому ничем не могли помешать, как никому не могут помешать нищие, у которых отобрано все.

– Возьмите тогда глаза мои,
Возьмите тогда глаза мои,
Возьмите тогда глаза мои,
Чтоб они вас вовек не видали!
– Нам уже не нужны глаза твои
Нам уже не нужны глаза твои
Побывали уже в глазах твоих
И все, что нам нужно, взяли.

Это про нее пелось в песенке Наутилуса. Но она не знала еще этого…

По заснеженной лестнице без перил они поднялись на третий этаж…
Но и оттуда ничего не было видно, кроме тюремный территории с ее странными зданиями, где были заключены люди, тысячи людей в ожидании суда, который еще не известно, что скажет.
 
Лаяли псы и кричал бесконечный голос – то ли от невыносимой боли, то ли о сумасшествия.
 Они вышли и снова принялись искать хоть какой-то вход в тюрьму, куда можно постучаться.
Хотя будь они хоть чуть-чуть в себе, они бы только это и делали бы…
Наконец, они обнаружили каморку, в кото-рой дежурили охранники.
Постучали.
Один вышел к ним. Выслушал. Спросил:
– Вы откуда приехали?
– С Суворовского, – сказала Веда.
– А, тогда все проще. Езжайте домой, отдохните. Вам потребуются силы. Купите что-нибудь из еды – вон, на двери список того, что можно, видите, там, под лампочкой? А сейчас езжайте домой. И хоть до утра отдохните. Тут совсем уж мало времени осталось…
И Веда сразу поверила ему.
– Хорошо, – сказала она. – Спасибо.
И они отправились по темной, забитой снегом улице, искать такси…


Часть 11. КЛЮЧ ОТ БЕСА

Она не помнила, сколько времени прошло с той минуты когда, по совету охранника, они вернулись домой и сразу, не раздеваясь, заснули.
Может быть, несколько минут. Быть может, час.
Но в ту секунду, когда Веда проснулась, она внезапно вспомнила, что у нее есть ключ от этих бесовских затей, ключ от самой тюрьмы!
Она бросилась к полкам, где хранились пленки с репортажами, впечатлениями, записями.
Она тогда редко пользовалась японским цифровым магнитофоном. Был у него один, но очень серьезный минус: записать легко, а вот текст снять намучаешься…

В тот самый день – неужели это было только вчера? – когда Младший вернулся из клиники домой после медицинских процедур бледный, уставший, почти обессиленный и прилег на диван, чтобы придти в себя, ему позвонили.

Признаться, Веде до сих пор невдомек, как это она в долю секунды поняла, что звонок из важнейших, и записать его совершенно необходимо.
Как это она догадалась об этом?
Словно шепнул кто.
Единственное, что отчетливо помнила она потом всю жизнь, так это то, что с этим звонком ворвалось в комнату  что-то черное и опасное.
Настолько отчетливо опасное, угрожающее, что она рванулась из комнаты сына в их редакционную, где была соответствующая аппаратура для записи интервью, срочных репортажей, свидетельств.
Она никогда не думала прежде, что когда-нибудь сможет воспользоваться этой, чисто профессиональной аппаратурой, для какой-то иной цели. Но сейчас это было необходимо.
Она обязана была записать того, черного, невидимого, но словно выжидавшего, когда Младший доберется из клиники домой и приляжет, уже не опасаясь ничего. Так поступают измученные звери.
Каждый охотник это знает.
Любой промысловик знает, что почти не летающая, хлопающая по земле крыльями куропатка, вовсе не ранена, а уводит его, опасного дурака, подальше от гнезда, к гиблым болотам, а волк скорее загрызет, или погибнет, чем приведет чужого к логову, где его дети. Все охотники знали и чтили этот закон природы.
Тот, кто нарушит его хоть однажды, изгонялся из общества. Ему ничего не говорили. Но он знал это.
Звонил не охотник. Звонил не человек.
И Веда это услышала.
Это насторожило ее.
Ударило.
Бросило через всю квартиру в комнату с ве-нецианским окном, где круглосуточно был включен параллельный телефон, и заставило вдавить кнопку их обычно бесперебойной ре-дакционной связи на запись.
Против воли своей, не желая того, и не до-пуская разумом, что это когда-либо  вообще возможно, Веда слушала разговор сына с каким-то странным, похожим на скользкий бес-цветный и бесконечный, как  солитер, голос.

Голос крутил, лгал, изворачивался, гово-рил явно случайное и невпопад, словно для кого-то, сидящего там, рядом с ним.

Она знала этот голос – голос нового следо-вателя Маликова.
И слушала, и слушала этот странный разго-вор, который вроде бы и звал Младшего в отдел и тут же резко отказывался от встречи:
– Что Вы, что Вы! Вы мне нужны здоро-веньким. Поправляйтесь… Нет-нет, не надо се-годня приходить, ко мне, я Вам это официаль-но заявляю.
И тут же, как бы невзначай, пробный укол:
– У Вас, ведь, есть документы о лечении, с ними все в порядке, конечно?
Вильнул, замер.
И Младший все понял.
Он видел Маликова в клинике, видел, как тот брал его больничную карту и как тщательно изучал его ежедневное послеоперационное расписание.
Стоял рядом и спокойно ждал, когда тот вернет документы – их вместе с Младшим ждал хирург.
Было ясно, что следователю почему-то остро необходимо, чтобы именно сегодня он, Младший, не смог придти в отдел.
– Послушайте, Маликов, – пересиливая боль, резко произнес Младший. – Я сейчас же приеду, если Ваш звонок – официальный вызов.
Он говорил медленно но очень внятно, вдруг отчетливо поняв, что Маликов записывает все его ответы. А потом - нарезка, склейка, перезапись... Он работал на радио и знал, как это делается. И повторил:
– Я сейчас же выезжаю к вам в отделение.

По его голосу Веда осознавала, как он устал, как истрачен психически до полной исчерпанности. Но как держится!
«Ничего, Малыш, – подумала Веда. – Ты соберешься, когда потребуется. А я под-ключусь».

– Ну что Вы, ни в коем случае! – на одном дыхании, словно свинья завизжала, заторопился Маликов. – Не надо сегодня приезжать! Ни в коем случае сегодня не надо, слышите! Вот поправитесь, тогда и встретимся!
И не удержался:
– Кстати, сколько Вам там еще времени по-требуется?

И Веду хлестнула крученой плетью наотмашь его бесконечная ненависть к ее сыну.
Эти «внезапные» вопросики, когда все из-вестно, и все сказано. Она знала им цену…
Теперь она даже не думала о том, что когда-нибудь эта случайная запись попадется кому-то на глаза, кому-то потребуется.

Она была убеждена, что все это вообще не имеет смысла ни для кого, кроме нее и сына: врага надо знать.

Ни на секунду не сомневалась она в том, что никто и никогда, кроме нее, не увидит и не услышит эту пленку. Это было для внутреннего потребления. И только.
Леде было бы бесконечно стыдно, если бы кто-то мог даже предположить, что она может вот так, не договорясь ни с кем, записывать, просто фиксировать чужой разговор.
Но сейчас это была не Леда. Это было нечто больше и сильнее ее.

***
 Есть в жизни человека секунды и мгновения, в которые он вдруг как бы выпадает сам из себя и становится не тем, что был до сих пор. И если бы в этот миг кто-либо внезапно привел его в чувство, в реальность, общую для всех, он не сразу бы узнал ни себя, ни все то, что вокруг.
Так лунатики ходят ночами по карнизам домов, так человек сдвигает с места поезд, так слабость побеждает необоримую силу…
И много чего может произойти в таком изме-ненном состоянии всякого…

***
Пару часов спустя после этого разговора, Маликов уже стоял перед Прокурором, дока-зывая, что Младшего необходимо срочно «за-крыть», потому что его подопечный злостно уклоняется от встреч с ним, следователем Ма-ликовым, и может скрыться в любой момент.
И ни одна жилка  не дрогнула в нем, когда он говорил это, хотя еще и телефонная трубка остыть не успела  от той горячей настойчиво-сти, с которой он, Маликов, - эта мелкая служка Подручного, этот «следователь» все повторял и повторял Младшему свое: «Нет-нет, не надо, не приходите сегодня, зачем же? Вы мне здоровеньким нужны…»

***
Едва проснувшись в то черное утро, в кото-рое так и не заглянул свет спящего декабрьско-го солнца, Веда сразу вспомнила об этой запи-си.
– Уклоняется от встреч?!
Веда похолодела. Так вот оно что!
Разговор, записанный ею на магнитофон,  доказывал противоположное.

Она вспомнила, как сжигал ее стыд, как она, Веда, сжимала ладонями лицо, и слушала, не имея силы остановиться, необъяснимым об-разом предощущая такую важность этого раз-говора, перед которой все – ничто.

И это самое предощущение, неназванное, неосознанное, заставляло слушать и записывать, так естественно необходимо, как обычно обязывал ее журналистский навык фиксировать документальные доказательства, слушала и, словно даже эту пропасть между собою «я» и «не-я» как-то миновала, пролетела, не замети-ла, не зацепила ни на секунду. А теперь от того, сохранилась ли эта запись, этот разговор сына со следователем Маликовым, зависело все.
Веда бросилась к полке с дискетами, нашла нужную, вставила в диктофон и услышала этот разговор…

Через секунду она уже была в коридоре, в старой своей дубленке. Вся одежда осталась в Вильнюсе, и Веда запретила себе думать об этом. Если бы только одежда!
 
Она не помнила, удалось ли проглотить ей чашечку горячего кофе. Была ли это новая чашка кофе на ходу, а может быть, и нет.
Помнит только, как стояла в прихожей до-ма, 44 по Лиговскому проспекту, куда переехала недавно удобств и комфорта ради Прокуратура центрального района Города.
Веда стояла возле старого, вонючего, как прокисшая вобла, охранника, а тот упорно по-вторял ей едва слышным скрипучим голосом:
– Вас Прокурор не примет.
– Меня?
– Именно Вас. Он депутатов сегодня вообще не принимает.

При чем здесь это? Откуда он знает обо мне?
Они тут все свихнулись, что ли, поду-мала Веда, или?..

Ей удалось уговорить его дать ей телефон с уже набранным номером прокурора района.
– А нам не о чем с Вами говорить! – вместо приветствия рявкнуло в трубке. – Знаю я это дело!
– Нет, не знаете! – сказала Веда. – Вы даже не знаете того, что у меня в руках пленка, на которой записан разговор вашего подопечного с моим сыном. Это было вчера.
И вчера после этого разговора его арестовали. Вы хотите послушать эту пленку?
Если нет,  я отдам ее тем, кто захотят ее послушать.
 – Нет-нет, что Вы! – сказал прокурор. – Конечно же, я хочу что бы Вы зашли ко мне, мы всегда были с Вами в отличных отношениях…

Ни в каких отношениях мы с Вами никогда не были, зло подумала Веда.
Лжет. Зачем?

– Так я иду к вам,  – спокойно и твердо сказала она, сжимая в ладони свой маленький рабочий диктофон.
 – Да-да, передайте трубку дежурному.
Веда бросила трубку в протянутую лапу служителя, пригнувшегося к окошечку в мучительном старании не пропустить ни звука начальственного голоса, доносившегося из старой черной скрипящей телефонной трубки, и услышала, как в ней рявкнуло:
– Не пускать!

Но, предчувствуя это, она уже бежала по лестнице старого, знакомого дома, в который недавно перевели это заведение, и в одной из квартир которого всего несколько десятков лет назад в черный блокадный февраль 1942-го умер от голода отец Андре, дед Младшего, которого тот так никогда и не увидел.

Это был дом их родителей.

Только вот война давно кончилась, и властвовали на земле люди, родившиеся после нее и ничего о ней не знавшие, ни одной царапинкой.

– Не пускать!
Но уже далеко была Веда от этого окрика.
Ступени широких лестниц сами бежали ей под ноги, унося все дальше и дальше от проку-рорского охранника, широкие стеклянные две-ри распахивались перед ней сами собой, словно знали, зачем и куда бежит она, и были с нею заодно.
Только в одном каком-то коридорчике, разодетый в пух и прах – костюмчик с иголочки да на заказ  шитый за такие деньги, которых иному и в год не заработать, при свежей руба-шечке и в наглом своей вызывающей лихостью красном, по-гарвардски, галстучке хлыщ, ви-димо, из местных высокослужащих, нагловато поинтересовался, к кому это она спешит.
Но Веда уже распахивала дверь прокурор-ского кабинета и, крепко прихлопнув ее за со-бой, шла прямо на пухленького и добренького, в полстола растекшегося хозяина, на ходу про-тягивая к нему руку с узким черным магнито-фоном в ладони и, произнеся только:
– Слушайте!

И включила на полную громкость вчераш-ний разговор следака с Младшим.

Он слушал, не шелохнувшись, уткнувшись глазами в черненький маленький маг-нитофон, из которого лилась речь, с первых фраз которой было ясно, что следователь наврал, что арестован Младший незаконно.
И ему, самому прокурору, следует реагиро-вать на все это немедленно, не разводя при-вычных паутин-сеточек, в которые так легко и привычно ловились всякие мошки.
Но перед ним была не мошка. Он это хоро-шо знал.
Как и то, что против предъявленного ему сейчас у него нет хода.
Доказательство их неудачной хитрости, предъявленные ему сейчас, были в руках не просто журналиста, не просто издателя извест-ной в городе непокорностью и независимостью газеты, наделавшей его когорте уже немало не-приятностей, но и депутата того самого округа, на территории которого находился и сам он со своей прокуратурой и прочими, подчиненными ему подразделениями, но и к которому не еди-ножды приходилось обращаться за помощью.

Но, главное, с этим человеком договориться было невозможно.

Иногда ему казалось, что все эти русские, вернувшиеся с окраин вторично раз-рубленной Империи, были совсем из другого теста, чем местные, принятые Великим Городом по оргнабору.
Словно через все эти поколения и десяти-летия кровавейшего из истреблений сохранили эти русские свой имперский код и вернулись с ним, чтобы передать дальше. И не признавали того явного факта, что на их землях поселились чужие люди. Словно говорили всем: да пусть живут!
И за эту непонятную никому иному доброту и щедрость их сторонились, избегали, ненави-дели…
Диалог, записанный на магнитофон, закон-чился. Щелкнула кнопка «стоп».

И этот щелчок вывел его из чувства ошеломленности и полугипнотического со-стояния нереальности происходящего, не принять которую он не мог.

– Да Вы присядьте, присядьте, – произнес вдруг почти ласково прокурор.

Неспешно, замедленно протянул руку, взял телефонную трубку, негромко сказал кому-то:
– Ты чего это меня подводишь? Ты чего это по ночам больных людей арестовываешь?
В трубке заверещал пронзительный по-бабьи голос, который все говорил что-то в свое оправдание.
– Послушай … Ты что, меня не понял?
Веда отчетливо слышала, как тот, на другой стороне провода, униженно плаксиво начал просить:
– Можно, я сейчас приду к Вам? Примите меня, пожалуйста, я сейчас все объясню… Можно?
– У тебя две минуты, – жестко сказал про-курор.
И, кладя трубку, зло произнес, словно бы про себя:
– Ничего никому ты уже не объяснишь.
И - к Веде:
– Мы обязаны сегодня же освободить Ваше-го сына.
– Да, – сказала она. – Обязаны.
В кабинет прокурора влетел похожий на длинного дождевого червя человек лет двадцати с чем-то.
Не замечая Веды, мимо нее, прямо к начальствующему субъекту:
– Я его должен был закрыть! Понимаете…
– Нет!
Прокурор приподнял тяжелые веки, словно не хотел ничего и никого видеть:
– Нет. Ты пойдешь сейчас к себе и офор-мишь его освобождение. Кстати, ты разрешение на встречу с матерью выписал?
Червяк молча вильнул всем телом.
– Садись, пиши при мне! – почти крикнул Прокурор.
И, пробежав бумажку глазами, тихо спро-сил:
– Ты на кого пишешь?! Здесь его мать, между прочим.
Червяк не обернулся.
– Ой, простите…  Щщасс… Исправлю!
Червяк протянул руку за бланком, и Веда увидела, как сверкнула на его запястьи тяжелая витая цепочка, похожая на женский браслет.
Прокурор протянул ему новый бланк…
– Если позволите, я у себя напишу. Что здесь-то? Позвольте! – извивался, чуть не до колен прокурора нагнув голову, ныл Червяк.
– Ладно, иди, – крякнул прокурор.
Он давно понял, что этот спектакль не стоил его сил.
Женщина казалась каменной, и только хо-лодные глаза ее следили за всем происходящим с каким-то непонятным ему, прокурору, пре-восходством.
На миг ему даже показалось, что она видит все их задумки и ухищрения насквозь. Мороз прошелся по его коже и вне себя, он крикнул Маликову:
– Да иди же ты наконец!..



ОГОНЁК

– Было это в году так 1999-м, как раз под Новый год, – задумчиво заговорила вдруг  Зи-наида. – И не просто год, а новое тысячелетие, помнишь?
– Как не помнить? – усмехнулась Людмила. – Милениум!.. Только и трещали о нем. Раз в тысячу лет такое бывает!
Подруги уютно сидели вдвоем на кухне, по-началу, перекидываясь словечками вроде бы ни о чем,  пока посуду мыли, да стол убирали.
Дети уже спали, и можно было вот так, по-домашнему, тихо отдохнуть, раз уж так повезло, что смены мужей совпали, и у них, соседок, совпали выходные

– Может, потому и запомнилось, –  про-должала Зинаида. – А может, и не потому… Хотя историй странных случалось тогда много, а почему, не знаю.

Словно с людьми что стряслось. Словно крутил их кто-то, как кудельку на верете-но, в жгутик судьбы скручивал.
Кто?
Да кто ж это знает?

Работала я тогда в учреждении на Лебедева. Ну, ты знаешь, филиал "Крестов" для малоле-ток.
И вот, с одной декабрьской партией при-везли к нам парня. Не заметить невозможно его было.
Свет от него шел. Не поверишь. Идет он в строю наших, а никого, кроме него, не видно. Потому, что свет от него.
К нам редко такие-то попадают. Очень ред-ко.
Я в охране всю жизнь прослужила, семей-ная профессия, можно сказать. Но такое пер-вый раз видела.
Отец мне рассказывал о них, он их чаще видел. Ну, так это в какие времена! Не в наши.
В наши времена на Лебедева народец попа-дал простой и одинаковый. Все серые, скошен-ные от страха и безнадеги. Потухшие. Потому, что вину свою знали и выкаблучиваться перед нами резона у них не было.

В сизо, или в тюрьме человека в первые же минуты видно. Вот как войдет он, так и вся его судьба перед тобой, как букварь раскрытый. "Мама мыла раму…"

Гляжу я на этот Огонек и думаю, не про-жить тебе здесь долго-то, гасить сразу начнут. Если только кто из дедов под крыло не возьмет.
Да кто ж такого возьмет? Яркий больно.
Да и дедов у нас таких уже не осталось. Сильных-то… Подчистила их судьба под новый год, под новое-то тысячелетие. Все по моргам развезены, как и остальные, попроще. Все вес-ны ждут. Весной землю рыть легче. Бульдозе-ром ли, лопатой. Весной оно легче.
И тут вспомнила я про Пахомыча. Был у нас в одной камере такой жилец. То ли о нем забыли, то ли что.
Родни у него, видимо не было, передачками не напоминали, а у следователей свое что-то стряслось, видимо.
Может, прибили его следователя, и лежит он в каком-нибудь из подвалов с номерком на пальце среди таких же "безымянных", весны ждет, а дело Пахомыча затерялось.
Но не наша это епархия. Наше дело – охра-на. И чтобы порядок, как положено.

Шепнула я Сашке из конвоя:
– Откуда такой-то парнишечка к нам при-нарядился?
Тот плечами пожал, отвернулся.

Неразговорчивые они у нас, это понятно. Но уж больно нервно он в отказ-то слинял, больно скоро…
Глянула я на новенького, а он стоит, словно вокруг него не тюремные стены, и не воры-убийцы да насильники.
Спокойно стоит. Твердо и ясно. Не то что-бы улыбается, нет. А так, будто за плечами у него вся наша грешная Россия, в нищете и сле-зах скукожилась от непосильного горя, а он не то плечами своими ее прикрыл, не то молитвой.

Сейчас и не скажу, почему я тогда про молитву подумала.
Кресты-то с них всех при аресте сры-вают. Давняя традиция. Нельзя, считается, с крестом в тюрьму-то. А про молитву словно шепнул мне кто-то.
И помчалась я по этажам-переходам к Ни-колаичу, заму нашему и говорю:
– Николаич, там новеньких привезли.
– Ну, – говорит. – Знаю. И что?
А я обомлела вся, что сказать, не знаю. Что в партии новеньких один святым светом све-тится?
– Ты чего, – говорит. – Ты чего, Зинаида побелела-то? Присядь. Чай будешь?
Головой мотаю, нет, мол, не буду, а ска-зать не могу. Все будто вижу, как их сейчас по камерам-то распределят, да как шагнет мой Огонек в бездну-то…

А Николаич поднялся аж во весь рост, наклонился ко мне через стол, шепотом мне хриплым таким:
– Что? Кого-то из твоих привезли?
Опять мотаю головой: нет, мол.
И чувствую, что, если не скажу ничего, выпнет он меня сейчас из кабинета, как горо-шинку и лететь я буду далеко и долго.
– Пахомыч, – говорю.
– Что – Пахомыч? Помер, что ли?
– Нет, – говорю. – Парня новенького опре-дели к нему, к Пахомычу. Нельзя такого к обычным-то, нельзя. Забьют.
– Какого "такого"? – Николаич аж в бас рванулся.
Не любил исключений. Не потакал.
Афганец он.
Они особенные у нас были, афганцы-то.
С ними не пошутишь. Они свой ад прошли. Свои контузии.
– Святой он, Николаич, понимаешь? Святого к нам привезли. Мне отец о них рассказывал… Бывают такие…
– Пошли, Зинаида, посмотрю-ка я на твоего святого.
И пошагал впереди меня.

А у нас форма была, как у военных в Вели-кую Отечественную. Видимо, много ткани наготовили, да шить из нее уже не для кого бы-ло, вот нам и досталась. Сапоги высокие, юбоч-ки узенькие. В них колени как связаны. Широ-ко не шагнешь. Но ничего, бегу я мелкими шажками за Николаичем, едва поспеваю.
Пришли мы, а половины уже нет. Опреде-лили.
Николаич глянул на оставшихся и сразу увидел моего-то. Сразу. Вот, не зря, видимо, люди говорят, что те ребята, что служили в Аф-ганистане, особенные какие-то. Может, для того их Бог и в живых оставил, чтобы немного хоть мир наш, с колес сорвавшийся, подправляли, не знаю…
Взял списки, что-то выяснил, что-то сказал, кому следует, и ушел.

А день к вечеру уже. Новая смена подъехала и Ванька мой с ней. Они с Николаичем дру-ганы были, служили вместе. Я ему все и выло-жила – так, мол, и так.
Засмеялся:
– Езжай домой, Зинаида, – говорит. – Сме-на твоя уже приехала.
И опять смеется.
– А как же мой? – спрашиваю.
– А твой перед тобой, – говорит.
И опять смеется.
Чмокнул в щеку:
– Марш домой, дети ждут!
И ушел.
Поняла я, что ничего от меня уже не зави-сит, что могла – сделала, а сделала ли что, не знаю. С тем и уехала.
А назавтра узнала, что не подвел меня Ни-колаич, что взял Пахомыч Святого-то под кон-троль.
В тюремной науке много тонкостей. Не зная их, не всегда выживешь, а если и выживешь, то неизвестно, каким. И человеком ли…

Но вот, что интересно. Дня через три-четыре выводят группу на свиданку с матерями. Кому они, кроме матерей-то нужны, когда к нам попадают? А о матерях я молчу, потому, что говорить о них еще больнее, чем о сыновьях их под заключку подставленных.
И смотрю, в центре группы как светом сверкнуло. Мой Огонек стоит.
Значит, и к нему мать пришла.
А система свиданий у нас такая: одну группу заводят в комнату – по числу телефонов у звуконепроницаемой стены, застекленной от приступочки, на которой телефоны, до самого потолка.
А с другой стороны впускают столько же матерей.
И дают им несколько минут – по телефону поговорить и через стекло друг друга увидеть.
А мы в это время в комнате, из которой оба эти отсека просматриваются, смотрим и слуша-ем, о чем говорят.
Я схватила ту трубку, на которую разговор моего Огонька с матерью выведен, и слышу, она кричит ему:
– Сыночек, я у прокурора была. Тебя по ошибке арестовали. Двойник какой-то у тебя есть. Рецидивист. Все совпало – фамилия, имя, отчество. По ошибке, слышишь, сыночек!
Я пробилась к прокурору, не пускали сна-чала, пробилась. Оформляют сейчас освобож-дение твое, слышишь, сыночек?
А он тихо так:
– Ма, ты успокойся. Присядь, слышишь? Как отец? Успокойся, Ма. Присядь.
– Не могу, – говорит. – Мне в туалет надо. Я 178-я в очереди-то была!

И ладошку, на которой они, родные наших "подопечных", фломастером номера в очередях пишут – на сдачу продуктов, или на свидание, если следак разрешил, – показывает сыну, к стеклу прижимает ладошку-то с номером.
И вижу я, не в себе женщина.

– С утра я здесь. Тебя по ошибке взяли, слышишь, по ошибке! Прокурор обещал сего-дня все оформить, потерпи немного, завтра я заберу тебя отсюда, сыночек!
А он ей:
– Ма, не уходи, побудь немного. Успокойся.
И так говорит, будто знает, что врет проку-рор, и одним днем ничего не обойдется.
Не выдержала я, вмешалась в разговор:
– Я сейчас подойду к двери, как услышите, что ключ поворачивается, бегом ко мне. Про-вожу Вас, вернетесь и еще поговорите с сыном.
И ему:
– Ты жди. Сейчас мать вернется.
А она не понимает:
– Кто это? – спрашивает.

К сыну спешила, не огляделась даже. И не подумала, зачем тут в третьем отсеке за стеклом наша команда с телефонными трубками сидит.

– Посмотрите налево, – говорю. – Видите меня?
– Вижу, – говорит. 
Рванулась я к материнской половине, клю-чом дверь отперла:
– Пойдемте!

Она идет ко мне, а сама голову к сыну по-вернула и все приговаривает:
– Я сейчас, я сейчас!
И не думает, что сын-то ни слова не слы-шит.
 Без телефонной трубки.
И все улыбается растерянно. Словно тоже ничему видимому да обещанному не верит, во что-то другое смотрит…

Я таких людей не встречала больше. Ни до, ни после…
Пробежались мы с ней по железным тю-ремным лестницам, по ним же вернулись. От-крыла я двери своими ключами, закрыла ими же.
И стояла я, и смотрела, как разговаривают два этих человека, которых случайно зацепила какая-то нечисть черным когтем и уволокла из нормальной жизни в нашу зарешеченную, и вроде бы отпустить даже обещала…
И не было у меня ни сил, ни желания про-слушивать дальше их разговор…


Часть 12. ЧЕРВЯК

– Вам придется пройти со мной. Мой каби-нет через пару остановок отсюда.
Веда молча кивнула.
Они прошли пару улиц, небольшой сквер, поднялись на второй этаж.
Маликов открыл своим ключом какую-то дверь. Здесь был полумрак.
– Вам придется подождать. Сейчас я все переоформлю.
Веда молча ждала. Наконец Червяк, не отрываясь от стула, протянул ей два листика:
– Вот и все. Вы свободны.
– Я-то свободна, сказала Веда, а потому мне придется все это проверить.
И она села на стул, так и не предложенный ей, и стала читать.
Предчувствие не обмануло.
Нарочно ли, нечаянно ли, но Маликов выписал два разрешения - на сдачу продуктов и свидание с человеком, о котором Веда вообще ничего не знала.
 – Вы что здесь понаписали?! – спросила она и протянула бланк, подписанный Червя-ком, ему под нос.
 – А что? – наивно удивился Маликов. – А что? Что-то разве не так?
– Все не так! Вы что тут понаписали, а? Ку-да я смогу пройти по такому документу?
 И опять удивился Маликов и, сделав боль-шие глаза, повторил:
– А разве что-то не так?
 Глаза у него были белые, отвратительно белые глаза, как у жаренной рыбы.
В них не было зрачков.

– Здесь все не так, – сказала Веда. – Год рождения, место, прописка! Вы с кем мне сви-дание даете?
Маликов молчал.
– И… почему Вы не указали время осво-бождения?! Вы его сегодня освободить должны! Прокурор приказал вам.
– Да? – удивился Червяк.
Выхватил у Веды бумажку пропуск-разрешение на передачу продуктов и на свида-ние, скомкал.
– Ах, простите, я думаю о другом совсем де-ле… Вы знаете, сколько у нас таких дел? Нет, Вы представить себе даже не можете, как на наши-то зарплатки приходится крутиться…
– Представляю, – холодно произнесла Веда, и он осекся, метнул в сторону белый взгляд.
– Да-да, конечно. Сейчас я все исправлю, секундочку…
И принялся снова что-то царапать на про-штампованном бланке.
– Ну, вот, теперь все в порядке. Завтра Вы можете пойти. Идите с утра, пораньше, потому что у нас там очереди, понимаете сами, вы не одна! Там у нас знаете, сколько…
Он не стал договаривать.
Но это, недосказанное, рассчитанное на унижение, на укол в самолюбие, Веду не вол-новало. Ей было все равно, что может сказать это существо. Ее заморозило, заледенело, укрыло ледяным саваном, словно попала она в прорубь, другое слово: завтра.
– Почему? – тихо, жестко произнесла она. – Почему – завтра?!
– А по Вашей же вине! По Вашей! То Вам не так, это… Вот, и потеряли время-то, упусти-ли…
И он странно, утробно гукнул. Напряжение дня выплеснулось неприличным звуком.


Часть13. АННИГИЛЯЦИЯ  

Утро было ледяным, морозным. Такие не-часто бывали даже в декабре.
Все последние десять лет после начала пе-рестройки, а точнее, почти все 90-е годы,  зимы в Санкт-Петербурге были не по-здешнему теп-лыми.  И  они, оказавшись не вполне по своей воле на Суворовском, 38,  часто шутили: это за нами следом тепло из Прибалтики пришло, и  Балтика потеплела…
Но незадолго до стыка двух тысячелетий, в канун Миллениума вернулись  настоящие мо-розы.
А, может быть, ощущение холода усилива-лось из-за плохо отапливаемых помещений, где людям приходилось жить и работать, рожать и растить детей.
Впрочем, теряли и хоронили чаще.

И от этого только усиливалось внезапно (для большинства народа)   свалившиеся на всех, и все еще не осознанные до конца – из-за невозможности и невероятности самого происходящего – разобщенность и сирот-ство.
С великими странами так часто происходит. Это их главная беда и уязвимость – разоб-щенность людей непреодолимыми расстояния-ми.
С маленькими, хуторскими странами этого не бывает. Там сарафаны да лапти все разнесут во время. И почты не надо. И телеграфов.
Но здесь все иначе.
И всегда найдется кто-то, кто очень поста-рается усилить все, что приближает неосознан-ную еще большинством катастрофу.

Перед Новым годом разбалансировка челове-ческого быта достигла такой степени, что пронизывающий холод шел изнутри, от одного сознания, что не будет ни способного обогреть отопления, ни еды, ни обнадеживающих известий.
И холод захватывал человека, сковывал, лишая многих воли жить.
Невидимое, но явное обморожение шло из-нутри, от постоянного  недоедания и безна-дежности.
Но мы жили, у нас была цель, думала Веда.  Если бы мы остановились, рухнуло бы все.
 И в первую очередь, с Земли исчез бы тот великий закон нравственности, благодаря ко-торому, как общеизвестно, Земля наша еще не опустела.

Среди чудовищ, все больше вытесняющих ее коренное население, людей больше бы не осталось.

***
Андре ушел на работу в свою много лет неотапливаемую и, за отсутствием государства, растащенную по новым «владельцам» обсерва-торию.
Веда взяла такси и поехала на Лебедева.
И в этой машине, как во всех других, играл все тот же музончик, отвратительный до тош-ноты.
Он сопровождал ее всюду, в каждой ма-шине, метро, в толпе прохожих, словно, люди, не желая иметь ничего общего с действитель-ностью, тонули в нем, чтобы добровольно оглохнуть и ослепнуть.
Особенно часто били по людям шедевры типа «бухгалтер, милый мой бухгалтер», «ябло-ки на…» и «Ксюша-юбочка-из-плюша…»
И все это стремительно, внезапно обруши-лось на людей, вместо привычной классики, льющейся из консерваторий и театров, филар-моний и радиотарелок, доставлявших в самые отдаленные, медвежьи уголки великого Совет-ского Союза шедевры уровня мирового, а то и выше. Они вызывали иные разговоры, иные раздумья.
Люди качественно были иными.
Внезапная и моментальная подмена бы-ла невыносима для людей, живших в совер-шенно ином пласте культуры, привыкших к высокой музыке и высокому слову.

Театр, в котором не страшно наткнуться на извращения и просто извращенцев, восполня-ющих свою неполноценность тем, о чем и ска-зать  невозможно – язык не поворачивался, пришел на смену настоящему, возвышающему театра.
Одно это отталкивало.
Одно это заставляло не смотреть «новое» кино, не ходить в театры и не включать телеви-зоры.
Для миллионов жизнь потеряла привычный смысл.

Девяностые годы ворвались в жизнь рус-ских черным провалом, где похорон было больше чем рождений.

На людей обрушилась чья-то чужая игра, она захватывала их мозг и тело. Но смысла ее они не понимали, и все ждали, что однажды как-то все само собой разъяснится…

Одни, так и не дождавшись, гибли, другие все еще думали что не может же госу-дарство поступать с человеком вот так: бросить его на съедение реинкарнациям  фантастических кикимор.

***
Комната, в которой толпились женщины, где лишь изредка мелькала мужская шапка, была забита до отказа.
Люди стояли плотно, с мешками и пакета-ми, наполненными, в основном, макаронами, сигаретами, хлебом, – тем немногим, что раз-решалось принести раз в сутки заключенным.
Собственно, это были не вполне заключен-ные, поскольку судов над ними еще не состоя-лось. Это было лишь предварительное досудеб-ное заключение, в так называемые следствен-ные изоляторы – СИЗО.
Но человек, попавший сюда, был уже лишен и свободы и практически всех прав, кроме одного – голосовать за президента.
Как только Веда вошла в плотно набитую комнату, какая-то женщина подошла к ней:
– Давай руку!
Веда протянула руку.
Та схватила, перевернула ладонью к верху, откинула.
– Нет-нет! Всегда давай сначала левую ла-донь, и запомни: на ней – номер свидания! Поняла? Первый раз, что ли?
Леда кивнула.
– На правой пишут номер в очереди на сда-чу продуктов, поняла? Запомнишь? Продукты ты успеешь сдать, а вот если упустишь номер в очередь на свидание, никто не пропустит впе-реди себя. И тогда жди следующего разреше-ния. А его могут и не дать.
Леда опять молча кивнула.

Она снова чувствовала себя маленькой девочкой, и перед ней была не коротенькая, плотно укутанная от бесконечного  холода женщина-ленинградка, а тот самый старый скрипач-эвенок, который обучал ее в детст-ве, как ходить по тайге, как выйти к людям, не заблудиться…

– Потому не пропустят, что каждую уже ждут. Они там ни на одного человека не оши-бутся. Если она пропустит тебя вперед и из-за этого не попадет на свиданку сама, ее сын по-думает, что с ней что-то случилось, или его бросили. Поняла?
И она  написала на левой ладони Леды фломастером   номер: 178.
На другой – еще какой-то, но это для нее уже не было важно.

Главное, сказать сыну, что он не виновен, и это признал прокурор и обещал немедленно освободить.
Она взглянула на левую ладонь – 178.
Так долго? Так много людей?
– А я успею?! – спросила Леда. – Почему 178? Почему так долго?!
– Теперь только ждать! – сказала женщина. – Ждать.
И добавила:
– И отмечаться в очереди, чтобы знали, что не ушла.
– 178-й – это долго? – снова спросила Леда.
– Часа четыре, – сказала женщина.
И растворилась в толпе таких же, похожих чем-то трагичным, неизбывным, несмываемым.
Веда вышла на свежий воздух, чтобы хоть немножко отдышаться и подумать, что теперь делать.


Часть 14.  АЛАЯ ПАЛАТКА

Недалеко от помещения, где принимали продукты для заключенных,  на белом, истоп-танном сотнями ног, замороженном снегу  сто-яла алая, как пионерский галстук, палатка. Веда заледенела...

Как повяжешь галстук,
Береги его:
Он ведь с нашим знаменем
Цвета одного…

На декабрьском снегу, изрытом ледяными вмятинами от множества застывших с утра сле-дов, стояла алая  палатка, алая, как пионерский галстук, который нельзя было где-то забыть, бросить, оставить, не отгладить так, чтобы морщинки на нем не было…
Нельзя осквернить, отдать другому.
У них на груди в их детстве всегда был кро-хотный кусочек алой ткани – символ знамени их фронтовых отцов…
Веда стряхнула с себя морок – привиде-лось…
Палатка  больше была похоже на шатер степного хана.

Это было широкое низкое, невероятно ало-го почти кровавого цвета сооружение, распла-станное на белом снегу вширь, с угловатым верхом, похожее на гигантскую туркменскую тюбетейку.
Видимо, в центре ее удерживал столб, из-за чего сходство с шатром дикого степного хана усиливалось.
Надеясь немного согреться, Веда вошла в палатку.
Пола не было. Все тот же истоптанный морозный белый снег, и на нем такие же алые, как палатка,  – круглые пластмассо-вые столики и стульчики, словно перене-сенные сюда чудо-ветром из летнего кафе.

Только тепло ветру не удалось удержать.
Здесь был тот же промозглый ленин-градский декабрь, самая его половинка, во всяком случае, очень близкое к тому время, которое так любила Веда в Вильнюсе за предрождественскую суету, бесконечные декабрьские дожди и неповторимый запах лучшего из зимних праздников: хвоя, рас-цветшие во всех цветочных магазинах именно к этому торжеству цветы – лило-вые, сиреневатые, алые…

В углу палатки было сооружено нечто вроде бара. Впрочем, почему «нечто»?...
Веда подошла к окошечку:
– Кофе есть?
– И кофе, и чай. Что будете?
Женщина отвечала спокойно, не проявляя ни раздражения, ни приветливости. Она просто работала. И мысленно Веда была благодарна  ей за это невмешательство, некасательство ее пространства, в костре которого билась, плеща крылами, большая белая птица, зная, что пламя это – коснись только! – взорвет и спалит все вокруг.
– Кофе, – ответила Веда. – Покрепче, если можно.
Женщина кивнула.

Кофе был действительно крепкий и неверо-ятно горячий.
Надо было не снимать перчаток, подумала Веда, шагнув к столику – просто так, чтобы по привычке присесть в уютное пластмассовое красное креслице.
Но как только она присела, холод, прони-зывающий, не признающий никаких границ, холод вонзился в нее сквозь мех высоких сапог, дубленую шкуру бизона, отделанную длинной шерстью ламы. Портной говорил ей, что в этом и на Северном Полюсе не замерзнешь.
От холода кофе терял вкус.
Но она допила его, вернула стаканчик женщине в бар и вышла.


Часть 15. ЖЕНЩИНЫ

Уже светало, и народу становилось больше. В основном женщины. Молчаливые, замкнутые каждая в своей беде.
Два старичка в ушанках показались странно веселыми - то ли привыкли, то ли не хотели подавать виду, демонстрировали, что и у них все  в порядке. Крепились.
Женщины с пакетами, набитыми продукта-ми, подходили к барьеру, отгораживающему их от других женщин, – тех, которые забирали па-кеты.
В отличие от всех, кто набился в комнату для прием а продуктов, те, за барьером были в армейской, наверное, форме - Веда в этом со-всем не разбиралась.

Их, за барьером, было несколько и перед каждой – подобие квадратного стола, на кото-рый женщины в форме вытряхивали содержи-мое так тщательно, аккуратно собранных по домам пакетов. 
Из-за стеклянного барьера иногда что-то возвращали: нельзя.

Никто не роптал, все принимали все молча – и кивок, и отказ.

Веда засмотрелась, как рядом с той, которая прощупывала принесенные ею продукты, другая приемщица методично ломала пополам си-гареты, предварительно вытряхнув их из пачек и оторвав от каждой фильтр.
– Зачем вы это делаете? – спросила Веда.
– Так надо.
Не прерывя своего занятия, на секунду вскинула глаза, словно сфотографировала.
 Здесь шла иная жизнь. Здесь царствовали свои порядки.
Веду поразила тихая обреченность женщин в толпе на сдачу продуктов.

Работницы покрикивали на них, но те вос-принимали все молча, опустив головы, никто даже не пытался что-то объяснить в свою за-щиту.
Иногда в толпе глухо перешептывались по поводу скверных порядков, но тут же замолка-ли, заметив интерес Веды.

Ее сразу выделили и отделили. Но она при-выкла к этому и только по самой этой привычке неопытного человека, не прошедшего огни, воды и медные трубы, не выдержав всеобщей унизительной покорности женщин, спросила громко:
– Что же мы молчим? Что же мы не возму-щаемся, почему не объединимся,  почему мы все врозь? Почему вы не бунтуете?!

И удивилась, что все вдруг замолчали, склонились к своим пакетам, укладывая все принесенное получше.
И только одна из женщин, стоявшая почти вплотную к ней, тихо, почти не двигая бледны-ми губами, произнесла, не оборачиваясь к ней:
– А что, Вы не понимаете, что любой наш «бунт», как вы сказали, любое наше высказы-вание недовольства обернется нашим мальчи-кам таким образом, что ни одна мать не решит-ся,  что-то сказать против власти.
Любая все стерпит, лишь бы сыну хуже не стало.

Веда огляделась вокруг. И поняла, что так думают все.

...Поначалу ей казалось, что сделано все. Казалось, все кончится довольно быстро. Но прошло около двенадцати дней, а Младший все еще оставался в тюрьме.

И ничего не менялось.

Тот же черный декабрь, тoт жe ужас, та же бесконечная необходимость покупать и покупать продукты. Потому что сказали ей: покупайте на всех, тогда и Вашему мальчику что-нибудь да достанется…

…Много лет спустя в томике стихов Ахма-товой она наткнулась на строки:

Я видела,
Как опадают  лица…

«Я видела…»
И вспомнит эту комнату, тюрьму на Лебе-дева и женские лица, окружавшие ее тогда в одном омуте.



 




Часть16. АДВОКАТ

Черная зима похоронила намертво лето, незаметно перешедшее в осень, ненадолго по-золотившую Петербург тишиной, надеждами на неясное и почти не тревожное.
Им сказали, что необходим адвокат. Это оказалось непростым делом: при слове «нарко-тики» все адвокаты словно каменели. И исче-зали.
— В чем дело? — спросила она у одного мо-лодого, одетого с иголочки красивого и холод-ного, явно заточенного на великий успех в ближайшем же будущем.
— Видите ли, — задумчиво произнес он. — От Младшего за километр интеллект виден. К нему с «чеками» не подъедешь. А другого они пока не придумали. Значит, очень уж великая нужда была в том, чтобы решиться на такое. Очень великая… Потому, что ясно с первого взгляда, что ни к каким наркотикам никогда такой человек не имел и иметь не будет.
— Естественно! — холодно сказала Веда.
— Это-то всех и пугает.
Адвокат говорил негромко — ровный, без эмоций голос. Словно прожил этот человек уже лет триста и ничем никогда его не удивишь и с места не сдвинешь.
— Почему?
Она недоумевала.
Он задумчиво посмотрел на нее.
— Доказать обратное ни в каком суде почти невозможно. Значит, дело не в наркотиках. Наверняка их вообще не было. Следовательно дело в другом. Потому и бегут от Вас мои кол-леги…
— Ничего я не поняла, — призналась Веда. — Ничего!
Он снова задумчиво посмотрел на нее.
— Ладно, — сказал так же негромко и ровно. — Я возьму это дело.
— Хорошо, — холодея, произнесла Веда.
Денег не было. И надо было их где-то найти. Где и как?
Адвокат протянул ей визитку.
— Звоните в любое время. А я пока позна-комлюсь с делом. И… Договор надо заключить. Мой день дорого стоит.
— Хорошо, — произнесла Веда. — Давайте, перенесем это на сутки.
— Поищите кого-нибудь подешевле? — спросил он.
— Да, — просто ответила Веда.
— Попробуйте. Только никто другой ничего делать для вас не будет. Только деньги потра-тите. Зря потратите.
Он оказался прав. И в конце-концов, она решилась, позвонила ему снова:
– Если Вы не раздумали, мы согласны.
– Хорошо, – сказал он.
Адвокат был холен, одет, как гробовщик вы-сокого класса, молчалив.
Они даже не спросили, есть ли у него, хоть какой-то опыт, хоть одно выигранное дело.
Он иногда появлялся, ходил позади Веды, как тень.
Иногда, извинившись исчезал, оставив ее один на один с каким-нибудь милицейским чином, бродил по каким-то кабинетам, якобы что-то выясняя, но вернувшись, снова молчал.
А дни шли.
И неделя прошла.
И уже началась вторая.
Свиданий Веде больше не разрешали, и она ничего не знала о сыне.
И вдруг осознав, что вкрутившись в инер-цию обязательных поездок на Лебедева то с продуктами, то в надежде непонятно на что, она теряет время, и этим кто-то умело дирижирует.
Вечером одного из таких дней она позвони-ла адвокату:
– Федор, завтра в 9 утра у Чижа.
И положила трубку.
Чиж их не ждал, а потому от неожиданно-сти даже привстал на стуле. Видимо, адвокат его впечатлил.
Тот  бесшумно прошел к столу Чижа, пока-зал ему какую-то бумагу.
Чиж протянул было руку.
– Не надо, – сказал адвокат и спрятал бума-гу в портфель. – Вы почему не выполняете рас-поряжение прокурора?
– Да тут, Вы понимаете… – защебетал было Чиж, не вполне понимая, с кем имеет дело.
– Не надо, – сказал адвокат.
В начальственный кабинет стали загляды-вать люди, тут же исчезали, захлопнув дверь.
– Вы видите, меня ждут! – сказал Чиж.
И развернув брюшко вдоль стола, неожи-данно быстро шмыгнул мимо них и вышел из кабинета.
Веда взглянула на Федора. Каменное, ни о чем не говорящее лицо.
Но как только дверь за Чижом захлопну-лась, адвокат рванулся за ним следом и в цен-тре небольшого холла, скорее предбанника остановил Чижа, негромко, но властно, произ-неся:
– Не слышу ответа.
Чиж суетливо оглянулся по сторонам. Но на лицах окружающих его сотрудников ничего не читалось. Одни спешно отводили глаза, другие же делали вид, что и не слышали, что кто-то что-то  здесь произнес.
– Грамотно ведут себя, – подумал Чиж. – Но все-таки сволочи.
А вслух сказал Адвокату:
– Видите-ли… Дело за небольшим. Доку-менты давно готовы, но их что-то все задержи-вают в следственном отделе. Следователь Ма-ликов, видите ли, мне не подчиняется, я не мо-гу повлиять…
– Не надо, – громыхнул Адвокат, возвы-шаясь над Чижом во всем своем черно-белом великолепии первоклассного хозяина морга, если уж не солидного кладбища. – Не надо!
– Ах, да, простите. Я не посмотрел сего-дняшнюю вечернюю почту… Люда!
Секретарша с волосами цвета красного де-рева взглянула на него исподлобья узкими по-чему-то злыми глазами и, не вставая со своего трона у дверей начальника, насмешливо сказа-ла:
– Давно у Вас на столе, 10-й день. Вы под-писать забыли.
– Вот оно что! – неопределенно произнес Чиж. – Вот оно что! И чего это ты выдумыва-ешь, Людмила? С чего это ты взяла, что не подписал?  Давно подписал.  Везти некому!
– Людей не хватает, – пояснил он Адвокату. – У нас всегда не хватает  на что-нибудь людей. На что-нибудь не так и важное…
И тут он сделал ужимочку, означавшую не то подмигивание, не то попытку смягчить ад-вокатское рвение, перевербовать на свою сто-рону.
А может быть, у него просто тик такой об-наруживался временами в ситуациях, не очень определенных.
– Я отвезу, – прогремел Адвокат. – Давайте документы мне.
– А вот этого Вы права не имеете! – вскри-чал Чиж. – Не имеете права!
– А кто имеет? – спросила молчавшая до этого Веда.
Чиж крутнулся в ее сторону и так же резко отвернулся.
– Без сопровождающего не дам!
«Театр абсурда», – подумала Веда. – Что это он тут устроил?
И двинулась на Чижа.
Сотрудники расступились, образовав кори-дор.
Чиж не то шевельнул фирменными боти-ночками, не то шаркнул, устраиваясь покрепче – очень уж велик был живот, перевешивающий все, живот, по вине которого он так часто терял равновесие.
– Сына верни мне, Чиж! – Сказала Веда. – Сына верни.

– Да Вы понимаете… Я ведь только что объяснял вашему адвокату, что некому везти документы на Лебедева, нет сопровождающего, я неясно…
И вдруг из самых дальних рядов, почти от столика секретаря Людмилы чей-то женский голос произнес спокойно и неколебимо:
– Я отвезу.
И опять сомкнувшийся было круг подчи-ненных разомкнулся, и в конце его все увидели статную женщину в коротких армейских са-пожках и офицерской форме, какие носили еще во времена Великой Отечественной войны, а сейчас лишь кое-где в спец. учреждениях.
– Прапорщик! – грозно рявкнул Чиж. – Как Вы смеете…
– Капитан Журавлева, к вашему сведению, господин Чиж. Смею. Я здесь за этим и нахо-жусь.
Она тряхнула пухлым армейского цвета портфелем.
– Все собрала. Да не все отдали, оказывает-ся. Пройдемте-ка к Вам.
И тут же, к Веде:
– Мама?
– Да, – беззвучно произнесла та.
– Не ждите никого. Немедленно на Лебеде-ва. Адвоката своего мне доверите?
Веда слабо улыбнулась, женщина поторо-пила:
– У нас свой транспорт. А Вы – туда, не-медленно. День кончается… 
 

 



Часть 17. ОСВОБОЖДЕНИЕ

В помещении, где выдавали родным лебе-девских узников, горел желтый, совсем домаш-ний свет. Когда Веда вошла, народу было не-много. А, может быть, так казалось, потому что от входной двери до окошечка, за которым си-дела дежурная, было всего метра три.
И в этом небольшом пространстве люди ждали, когда дежурный офицер, проведя через все решетки, выведет, наконец, одного из тех, кого ждут.
Начинались тихие разговоры, сборы.
Входили новые встречающие, забирали своих и уходили.
Веда ждала.

На улице мело, а выходили к родным из узилища, как правило, без курток, без шарфов и шапок, без обуви – в казенных тапочках.
Родные принесли одежду с собой, пригото-вив ее заранее, видимо, уведомлены были. И, поняв это, Веда похолодела:
– А вдруг и мой?..
Временами помещение пустело. И тогда Веда оставалась одна. Неподвижно ждала, при-слонившись к торцу комнатенки. Прошел час, другой…
Откуда-то вынырнул адвокат. Подошел. Постоял рядом. Посмотрел на часы:
– Мой рабочий день кончился. Я вынужден оставить Вас, – произнес он деревянным голо-сом. – Все свое я сделал. Его сегодня освободят. Ждите.

Веда с изумлением взглянула на него.
– Вы оставляете меня одну?
– Да, – сказал он и ушел.

Крохотный зал временами пустел.
И вдруг она поняла, что вот уже с полчаса никого не выводят, никто не заходит, и только дежурная в наблюдательной комнате за ма-леньким окошечком о чем-то разговаривает с кем-то, не видимым Веде.
Она бросилась к оконцу.
– А мой?! Почему не выводят моего сына?
Дежурная наклонилась к окошку, внима-тельно посмотрела.
– А все уже вышли. Разве Вашего не выве-ли?
– Нет.

В окошечко Веда увидела ту женщину, ко-торую Чиж назвал прапорщиком. Видела, как та обернулась, взглянула на Веду и сказала де-журной:
– Я сама привозила документы на освобож-дение этого мальчика и оформляла его на вы-ход.
– Ты же знаешь, – возразила ей дежурная, мы отпускаем всех только до восьми. Все. Время кончилось. Пусть еще ночку переночует здесь.
Собеседница что-то ответила. Веда не рас-слышала.

Все внутренне в ней протестовало. Это не-возможно – еще ночь вне дома. Нет, это невоз-можно.

Веда чувствовала, как что-то огромное начинает наполнять ее, вытесняя терпе-ливое ожидание всех этих проклятых де-кабрьских дней лжи, когда Маликов то те-рял, то путал документы, выкручивался и лгал.

И сутки за сутками горячим пузырящимся черным варом заливали ее веру в законность происходящего и надежду увидеть сына.
Дежурная наклонилась к окошку, разде-лявшему два мира.
– Мама? — спросили ее.
– Да.
– А жена у него есть?
– Да, где-то… – растерянно ответила Веда.

– Ну, вот, – тихо сказала  дежурная. – Когда приходит беда, они только матерям и нужны! Подождите еще немного. Мы сейчас все выясним.
 
Что-то очень личное прозвучало в этой фразе, и Веде вспомнился тот высокий офицер у внутренней тюрьмы ФСБ, который сказал им летом, когда сын так внезапно был вырван из их рук:
– Не волнуйтесь так. Везде люди…

Женщины о чем-то переговорили. Дежур-ная взяла телефонную трубку на длинном витом черном шнуре и стала набирать номер.
Вторая ушла.
Вскоре в комнатку для дежурных вошел офицер, такой же молодой, спортивный и сдержанный, как обе женщины.
Они о чем-то быстро переговорили, потом он повернулся к Веде:
– Подождите еще немного.
В руках у него были ключи.
Веда кивнула и прислонилась к стене.
Тускловато-желтым светом горела в потолке зарешеченная лампочка. Было очень тихо.
Наконец, из-за поворота узкого коридора, уходящего куда-то в глубь тюремных помеще-ний, показался тот же офицер с ключами, и по-зади него Веда увидела сына. Он не видел ее. Даже не смотрел.
Они быстрым шагом прошли коридор, и офицер сказал:
– Ваш?
Веда молча кивнула.
– Принимайте, я все оформил, – офицер чуть улыбнулся уголками глаз, словно напут-ствовал.
– Спасибо, – едва слышно произнесла Веда.
Младший скользнул взглядом по ней, по комнате для уходящих. Помещение показалось незнакомым.
– Что случилось? – холодно, отчужденно спросил он.
– Вы свободны, – сказал офицер.
И ушел.
Младший взглянул на Веду, словно очнулся.
– Я спал. Разбудили. Сказали – на выход.
Голос был тусклый, холодный, чужой.
– Все, – сказала Веда. – Идем домой.
И потянула его за рукав куртки к выходу.
– Я отдал свитер и шарф парню. Ему завтра на этап. И обувью мы обменялись. Это его кеды. В них много не пройдешь. А мои ботинки со шнуровкой и мехом. Размер подошел.
– Забудь, – сказала Веда. 
 Весь декабрь сумерки лежали на городе чуть не до полудня и тут же, словно спеша куда-то опоздать, всей неуютной чернотой нава-ливалась на Город ночь.
К середине декабря снега не стало.
Сырая морось, в которой утонул Петербург, дробила ночной неяркий свет на капли тумана, и казалось, что люди, как придонные рыбы, сплющены на дне под толщей черной воды.

Они вышли в темноту. Этот квартал вообще был плохо освещен.
Веда стала голосовать. Ни одна машина не останавливалась. Веда взглянула на сына.

Жесткое, замкнутое лицо, обнаженная шея без шарфа, узелок в руке, странный, серый. Белые растоптанные кеды посреди декабря, больше похожего на слякотное межсезонье…
– Давай-ка отойдем отсюда подальше, – сказала Веда.
Он молча кивнул. И они пошли вдоль за-снеженного тротуара. За углом какого-то дома Веда снова попыталась остановить машину.
Никто не останавливался.

И ветер.
Ледяной, пронизывающий.
И декабрьская чернота…

– Знаешь что, Малыш… Ты отойди немного в сторону, я попробую одна поймать машину.
Он отошел к дому, в тень, слился со стеной.

Вскоре они были на Суворовском.




 





Глава 5-я. АД

 

И
 стали ночи мои пусты и страшны.
Если бы я попытался объяснить самому себе, отчего, то едва ли решился бы на это.
Почему?
Не решился бы потому, что прозрачным стало все, что предстоит мне.
И это, предстоящее, было столь страш-ным, что назвать его, обозначить словами даже для себя, я не хотел.
И не заметил я, как ночи перешли в дни, и время слилось в ожидание.

Одного только хотелось мне: успеть сделать хоть что-то хорошее для этих двух бесконечно  родных мне людей, которые были рядом и ко-торые еще не знали, как скоро это оборвется.


ЧАСТЬ 1. Чудо Георгия о Змии

Снова стали появляться знаки. Все чаще и яснее. Однажды, открыв дверь к себе в комнату, я увидел, что она заполнена странным дымом. Он был без запаха, без той удушливой горечи, которая чувствуется задолго до того, как увидишь нечто горящее. Но он был такой плот-ный, что сквозь него ничего не было видно.
Ничего!
Где-то в глубине комнаты у рояля затих, притаился невидимый, – живой ли еще? – Ки-рилл Владимирович.
Я распахнул окна.
Было так темно, что казалось: протяни руку – пальцев не разглядишь.
Вошла Ма, бросилась к Кире, точнее, к тому месту, где он обычно дремал, протянула руку. Он, невидимый, учуял ее в сплошных густых клубах дыма, прыгнул на ладонь и быстро засеменил по руке, вонзаясь в нее тонкими острыми коготками, добежал до плеча и при-жался к шее Ма.
«Живой, – радостно подумал я. –  Живой!»
Огня нигде не было видно.
– Я сейчас, – сказала Ма. – Только унесу Кирюшку.
Она вернулась очень быстро, включила свет.
Мой рабочий шкаф, с вместительными ящиками для всего, что мне может пригодиться – инструменты, запчасти для компов, платы и т.д., шкаф, за это сое свойство, свою особую вместительность, позволявшую не превращать хранение самых разных вещиц в хаос, и удосто-ен был чести находиться здесь.
В верхнем его ящике я хранил и канифоль для скрипичного смычка, и драгоценные кусоч-ки пайки, подаренные мне вильнюсскими по-лиграфистами,  — любимый и надежный шкаф, вмещавший все мне дорогое, был обуглен по центральной крестовине – слева и справа от стоящей на ней всегда иконе Георгия Победо-носца.

Огонь, обугливая древесину, из которой был добротно сработан шкаф, дошел, пре-вращая все в черный уголь, до Георгия, про-скользнул под ним, не задев, и лизнул тре-угольным, отчего-то вдруг ослабевшим языком пламени низ иконы.
След этот прожег образ насквозь — вни-зу, в самом центре. Черным колючим жар-ким языком своим пламя разрезало Змия как раз посредине и погасло.

 «Чудо Георгия о Змии» - так называлась эта икона – точнее, ее образ, тщательно сотво-ренный из репродукции, вырезанной из како-го-то иллюстрированного журнала, и заботливо и прочно наклеенной на дощечку, – образ, ка-кие, тайком от атеистически настроенных вла-стей, хранились во все времена гонения на веру во многих русских избах, этот хрупкий образ остановил огонь.

Только Змий был перекушен языком пламени пополам.

Это было чудно и необъяснимо.
И то, что не было запаха гари, и вал дыма, забивший комнату – так бывает перед тем, как вспыхивает пламя, которое пожирает все, что есть на его пути.
Но что-то оказалось сильнее его. Что-то по-гасило.
Дым вытянуло в окна. Обугленную кресто-вину шкафа – поперечную несущую толщиной
с кулак – я тщательно пролил водой.
Ма прижимала к себе икону Святого Геор-гия, а она, надо сказать,  не была обычной!

Юноша на золотом фоне в развеваю-щемся алом плаще верхом на белом коне в роскошной, волшебно разукрашенной сбруе, привстав в стременах, тонкой пикой прон-зал пасть Змия. И глядела на пораженного Змия со щита юного воина страшным, все превращавшем в камень, голова Горгоны Ме-дузы.

Веда долго всматривалась в образ святого, потом тихо прикоснулась губами к прожжен-ному краю, сохранившему форму языка пламе-ни.
– Это он спас?
– Да, – сказал я. – Он победил.
На плече Ма сидел молчаливый Кирюшка, и цвет его был горчичный. От алого клюва, до краешка длинных обычно сапфирового цвета хвостовых перьев он был тускло-горчично желт.
– Чего  же ты молчал? – спрашивала у него Ма. – Ты почему не звал нас?
Кира переминался у нее на плече и не про-износил ни звука.
– Пойдем, – сказал я ему. – Пойдем-ка ку-паться!
Птиц прыгнул ко мне на плечо, и мы с ним отправились в ванную комнату, прихватив с собой его любимую ванночку.
Мы больше никогда не говорили между со-бой об этом случае.
Не было в нем ничего зловещего, скорее наоборот.
Поэтому и молчали, пока не произошло не-что не менее странное и символичное.

***
Неожиданно позвонил академик Углов:
– Мне нужна Ваша помощь.
–Да, да, конечно.
Федор Григорьевич — человек легенда, фронтовой хирург и основатель общества трез-вости в далекие 20-е годы.
Маленький, сухой, сдержанный, он прожил уже почти сот лет, имя его занесено навеки в книгу Гиннеса, как самому великому и воз-растному хирургу на планете.
Но строго говоря, Федор Григорьевич был настолько уникальным человеком, что будь моя воля и талант, я написал бы о нем так, чтобы люди увидели его. И запомнили. Навсегда. Как помнят Авиценну, Гиппократа…
Может быть, древние умели ценить лучше нас? Ценить, любить, помнить?
Может быть, человечество не совер-шенствуется. а деградирует и совсем скоро его заменят собой мыслящие моллюски?

Федор Григорьевич задумал новую книгу, а у меня работы было не так много, чтобы отка-зываться.
Практически, ее не было вовсе: я все еще находился там, на Лебедева, хотя это не совсем точно.

Меня выбило встречным ветром из того черного кокона, в котором я пробыл бесконечные две недели, и теперь я словно висел в окне мчащегося поезда по ту, внешнюю, сторону вагона, и навстречу мне, как нескончаемый бесконечный удар, дул ледяной встречный вечер. И кончики пальцев рук моих, которыми я зацепился за металлический обод вагонного окна, окоченели настолько, что я их уже не чувствовал.
Я не замечал, что ложась спать, всегда за-стывал на спине, в одной и той же позе  - стро-го по центру дивана, поджав ноги, – так чтобы они не выходили за пределы шконки, хотя и понимал, наверное, что не она теперь подо мной, но инерция пережитого заставляла меня подсознательно опасаясь коснуться чего бы то ни было.
Даже во сне я сохранял подверженность тюремному закону – не нарушать границ моей части шконки, не двигаясь, не шевелясь, чтобы не коснуться чужого.
Так меня научил Пахомыч, странный чело-век, чьи уроки спасли меня от всего, что могло бы произойти с новичком в камере.
Из-за нехватки мест спали поочереди, – од-на шконка на двоих, каждый на своей части и в свое время.
– Рай, – смеялся Пахомыч. – Это рай, Младший.
Я понимал, что рай этот создал он сам.
В других камерах не догадались поделить время.

Однажды Ма разбудила меня полувопросом:
– Ты странно спишь. Слишком скованно. Тело не отдыхает. Иди, отлежись в ванной и никогда больше не надевай прежней одежды. Я приготовила все новое. Возьмешь в ванной.
И засмеялась: ты уже два дня как дома, Малыш, слышишь?
Два дня!
Вот только после этого и сошла с меня «ле-бедевская окалина».
Но по-прежнему ночи мои становились адом. И всегда спасали меня книги.

***
Он поднялся с кресла, взял любимую.
Он знал ее всю, каждый листик и строчку. Именно этого тома, появившегося на свет чуть позже него.
Да, чуть позже, но достаточно, чтобы он мог уже тогда прочитать, чтобы с тех самых пор возвращаться и возвращаться к нему.
Впрочем, Младший перечитывал так много, что даже Веда удивлялась скорости и памяти сына — он легко мог подсказать, где найти сре-ди тысяч томов нужное. Или просто процити-ровать.
Он отбросил все и погрузился в вечное.


Часть 2. ЕРШАЛАИМ

«…Прокуратор дернул щекой и сказал тихо:
– Приведите обвиняемого.
«… И сейчас же с площадки сада под ко-лонны на балкон двое легионеров ввели и по-ставили перед креслом прокуратора человека лет двадцати семи.
Этот человек был одет в старенький и разо-рванный голубой хитон. Голова его была при-крыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной.
Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокуратора.
Тот помолчал, потом тихо спросил по-арамейски:
– Так это ты подговаривал народ разрушить Ершалаимский храм?
Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить:
– Добрый человек! Поверь мне…
Но прокуратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут же перебил его:

– Это меня ты называешь добрым че-ловеком? Ты ошибаешься…»

***
Я достал сигарету, закурил.
В принципе, я видел весь этот текст с тех самых моих девяти лет, когда мама впервые принесла его в дом и сказала:
— Это стоит почитать. Правда, тебе всего девять… Но это — для тебя. Потом мне рас-скажешь кое-что, хорошо?
И она убежала.

Давно мне не нужна была эта книга, что-бы читать ее. Я знал каждую ее страницу, видел перед собой, даже закрыв глаза.
Я хотел понять, нет расшифровать тайну ее автора.
А он, Булгаков, один из дальних сороди-чей наших, он-то сам знал расшифровку?
И он ли – шифровальщик?

***
«Прокуратор обратился к кентуриону по-латыни:
– Преступник называет меня «добрый чело-век». Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить…»

«…Через минуту он вновь стоял перед про-куратором.
Прозвучал тусклый больной голос:
– Имя?
…
– Иешуа, – поспешно ответил арестант.
– Прозвище есть?
– Га-Ноцри.
– Откуда ты родом?
– Из города Гамалы…
– Кто ты по крови?
– Я точно не знаю, – живо ответил аресто-ванный, – я не помню моих родителей. Мне го-ворили, что мой отец был сириец…»
…– Знаешь ли какой-либо язык, кроме ара-мейского?
– Знаю. Греческий.
…Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на аре-стованного. Другой глаз остался закрытым.
Пилат заговорил по-гречески:
– Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ?»…
…Голос отвечавшего, казалось, колол Пи-лату в висок, был невыразимо мучителен, и этот голос говорил:
– Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины…

– Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?
…И тут прокуратор подумал: «О, боги мои! Я спрашиваю его о чем-то ненужном на суде… Мой ум не служит мне больше…» И опять по-мерещилась ему чаша с темною жидкостью. «Яду мне, яду!»
И вновь он услышал голос:
– Истина прежде всего в том, что у тебя бо-лит голова, и болит так сильно, что ты мало-душно помышляешь о смерти…
…Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет…
…– Сознайся, – тихо по-гречески спросил Пилат, – ты великий врач?
– Нет, прокуратор, я не врач, – ответил аре-стант…
– Я не спросил тебя, – сказал Пилат, – ты, может быть, знаешь и латинский язык?
– Да, знаю, – ответил арестант.
…– Так ты утверждаешь, что не призывал разрушить… или поджечь, или каким-либо иным способом уничтожить храм?
– Я, игемон, никого не призывал к подоб-ным действиям, повторяю. Разве я похож на слабоумного?
– О да, ты не похож на слабоумного… так поклянись, что этого не было.
– Чем хочешь ты, чтобы я поклялся?...
– Ну, хотя бы жизнью твоею, – ответил прокуратор, – ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это!
– Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? – спросил арестант, – если это так, ты очень ошибаешься.
Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы:
– Я могу перерезать этот волосок.
– И в этом ты ошибаешься, – светло улыба-ясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант, – согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил?...»


Часть 3. УТРЕННИЙ ГОСТЬ

Однажды рано-рано, так рано, что уже вро-де бы не ночь, но и не вполне утро – солнца не видно, а так, чуть развиднелось, растаяла ноч-ная темнота перешла в белесый туман, Веда проснулась от того, что кто-то пристально, в упор, не мигая, смотрит на нее.

Она открыла глаза и увидела прямо перед собой на прикроватной тумбочке больного чер-ного мокрого голубя.
— Привет — сказал она ему. — Что случи-лось?
Голубь опустился на лапы и все глядел на нее круглыми немигающими глазами.
— Ты болен, — сказала Веда. — Тебе нужна помощь. Тогда сиди здесь и жди. Я схожу за Младшим. Лучше него тебе никто не поможет.

Голубь прикрыл глаза, словно задремал.
— Вот и хорошо, — сказала Веда. — Сейчас я позову Младшего. Ты подожди немного здесь.
Надо сказать, что до этой самой секунды она, разговаривала с птицей, не двигаясь.
Лежала в том же положении, в котором разбудил ее птичий взгляд — то ли сон, то ли явь, то ли полудрема...
Но она не думала об этом.
Поговорила, потом просто поднялась, накинула халатик и побежала в комнату Младшего.
Было очень рано.

Весь декабрь сумерки лежали на Городе чуть не до полудня, ненадолго светлея, снова погружа-ли Санкт-Петербург в сырой, плотный морок.
По-прежнему в тот последний декабрь уходя-щего века не было снега.
И воздух, казалось, — всегда черен.
И нечем дышать…

Но и в таких условиях люди как-то жили, двигались, думали и говорили, стараясь молчать о том, что было самым больным и безна-дежным.
По русским снова прокатилось безжалост-ное колесо истории, в очередной раз запущен-ное кем-то, о ком они и думать не хотели.
Младший уже не спал. Выпукло светился древний монитор, прогоняя какие-то тексты.
Младший вчитывался а них, что-то иногда помечая, притормаживая, откладывая в цитат-ник ссылочкой, по которой нетрудно будет найти первоисточник.
«ГолДед» трудился во-всю, и Веда подумала, сколько же парней  по всей стране — от Владивостока и Казахстана, от Чукотки и до Прибалтики и дальше, дальше — вот так же не спят, исполняя бессонную свою работу, не по-лучая за это ни гроша и не копейки, ради толь-ко награды, выше которой нет — сохранять в людях и самих себе чувство причастности к то-му великому, сжигающему нутро до горячего пепла, что называется Родиной.

— Там птица пришла, — сказала Веда. — Ты бы посмотрел. Больная она, похоже.

Младший пристально всмотрелся в лицо Веды. И вдруг отчетливо понял, что она даже не думает о том, что птица пришла за ним.
Словно ослепил ее кто, оглушил, отгородил от такого ясного мира, в котором они всегда суще-ствовали вместе.
Что-то разладилось.

Он подошел к черному голубю. Тот даже не шевельнулся. Младший взял его в ладони, взглянул на лапы, сказал:
— Да ты совсем простужен! Придется поле-читься.
Они устроили в эркере что-то вроде гнезда, поставили блюдечко с водой.
Птица не шевелилась.
Веда пристально посмотрела на голубя, по-няла, что он поправится и улетит. И больше ее эта история не занимала.
Только иногда, сидя за вечерним кофе с Младшим, она словно спотыкалась об его взгляд на птицу.
Слишком внимательный, слишком…


Часть 4. УРАГАН

И снова была ночь, и ветер небывалой силы гремел по крышам Города, словно все-ленское зло обрушилось вдруг на дельту Невы, дома и  улицы, разметая по дорогам седую ледяную порошу.
И струились, змеились в диком  танце торжества зла  нечеловеческого, хлестали по людям ледяные ведьмины косы…

— Голубь, — думал он, — этот черный голубь…  Значит, у меня еще есть с полгода…
Он знал, что и эта ночь для него спокойной не будет. И понимая это, стараясь не думать, не заглядывать в события, которых еще нет, под-нялся с кресла, подошел к книгам, взял люби-мую.

 «…Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта – ссадина с за-пекшейся кровью...»

— След удара в лицо, запекшаяся кровь… — мысленно, прикрыв веки, повторил Младший. — Да-да… Следы ударов…
Он прикрыл глаза. И проплыли перед ним другие строчки, начертанные древней славян-ской вязью:

«Что спрашиваешь меня? спроси слы-шавших, что Я говорил им; вот, они знают, что Я говорил.
Когда Он сказал это, один из служителей, стоявший близко, ударил Иисуса по щеке, сказав: так отвечаешь Ты первосвященнику?
Иисус отвечал ему: если Я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьешь Меня?...»
***
Так вот, почему была кровь на лице Его, подумал Младший, вот откуда она…
А что было дальше?
И послали Его иудеи  — связанного и изби-того, — уже не видя в Нем человека, не видя ничего, кроме жертвы, да-да, для них Он уже был по ту сторону жизни, которую определяют они, иудеи только жертве, отправили к перво-священнику иудейскому Ка;афе.

Чтобы соблюсти все формальности.
Не было для них ничего важнее в эту пят-ницу, чем соблюсти каждую трещинку Формы.
Потому, как знали, что делали!

«От Ка;афы повели Иисуса в преторию. Было утро; и они не вошли в преторию, чтобы не оскверниться, но чтобы можно было есть пасху.
Пилат вышел к ним и сказал: в чем вы обвиняете Человека Сего?..»
Евангелие от ;оанна (21-24; 28, 29)

Младший сжал тонкими пальцами рук пе-реносицу, чтобы отогнать видение и снова от-крыл книгу:

«…Прокуратор был как каменный, потому что боялся качнуть пылающей адской болью головой.
Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить:

– Добрый человек! Поверь мне…»…

***
…Кто из наших говорил так всегда и каж-дому? Митя.
Ну, конечно же, Митя! Высокий, насмеш-ливый, но чаще всего спокойный и невозму-тимый, как белый гипсовый сфинкс, — Митя никого не называл иначе.
Конечно же, Булгаков! Да древняя семей-ная привычка.
Да неистребимое влечение к тайнам, за-рытым, замурованным по всему Петербургу, — в стенах домов, облицовке рек и каналов, под старым паркетом, под черной чугунной краской сооружений, к которым ненадолго привязывали каретных лошадей…
Митя чуял их кожей, нюхом, как натас-канный на утиную охоту пес. Впрочем, их присутствие чувствовали многие…

За окном почернело внезапно, словно оборвал кто-то все провода над Городом, или Некто всесильный, от делать нечего, просто так, в полном безразличии к судьбам окру-жающих взял да выключил все электриче-ство.
И еще явственнее стал шторм, налетев-ший с Балтики, еще отчетливее и невыноси-мее его нечеловеческий голос.
Словно густой бас развлекался, надувая щеки и прогоняя утробный воздух сквозь космическую раковину.
И еще беззащитнее и тоньше стали голо-са рвущихся на ветру деревьев, еще звонче и назойливее стук и скрип отрывающихся кусков  жести о крыши.
И все-таки, подумал он, прислушиваясь к урагану за окном, есть в этом разладе своя необъяснимая гармония. Ее хотелось слу-шать.
Наверное, для того, чтобы понять из чего же возникает она в хаосе случайных звуков? Из какой невозможности беспорядочного нагромождения несовместимых звуков, со-здающих этот жуткий, неестественный чер-ный грохот, вдруг возникает великолепная мелодия неземной, космичной, всеохваты-вающей силы?

***
«…Прокуратору захотелось подняться, под-ставить висок под струю и так замереть. Но он знал, что и это ему не поможет…»

***
Младший подошел к окну. В небе над то-полем висели, мерцали, три звезды, и  он удивился тому, что туч не было.
Ураган был где-то рядом, быть может, над Заливом и дельтой Невы, а до квартиры на Суворовском, 38 долетали лишь слабые его отголоски.
Младший подумал о наводнении, но тут же забыл о нем, и снова взял Книгу.

***
 «…Пилат заговорил по-гречески:
– Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ?…»

***
Младшего снова отвлек необычный  небесный грохот, он попытался не думать об урагане, кружившим вокруг комнаты, в ко-торой он был один со всем, что осталось ему в жизни…
И снова рыкнуло, но уже вдалеке, явно стихая, или стремительно увлекая всю свою мощь в иные широты, где люди, возможно, уже спали крепким сном, или только проснулись.

***
«…В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка… В течение ее полета в свет-лой теперь и легкой голове прокуратора сло-жилась формула. …Бродячий философ оказался душевнобольным.
Вследствие этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает.»

***
А что те хитрецы, игравшие перед со-бравшимся народом в высшую справедли-вость и скрывавшие от непосвященных одну единственную истину-хитрость? Что стояло за их непонятным постороннему необоримым упрямством, диктовавшим ловкие ходы и решения?
Что настолько горячило убогие головы полукровок, что, возбужденные предстоящей казнью, они уже не сдерживались. Намагни-ченные толпы носились по Ершалаиму. От-голоски черных страстей их врывались даже во дворец римского прокуратора Пилата. То в виде отвисшей нижней губы, то…
Впрочем, вот оно, это описание:

«Так, померещилось ему, что голова аре-станта уплыла куда-то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове сидел редко-зубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запав-ший беззубый рот с отвисшей нижней каприз-ною губой…»

Или, вот еще:

«Пилату показалось, что исчезли розовые колонны балкона и кровли Ершалаима вдали, внизу за садом, и все утонуло вокруг в густей-шей зелени Капрейских садов. И со слухом со-вершилось что-то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянущий слова: «Закон об оскорблении ве-личества…»

Да, подумал Малыш, этот донос был по-следним аргументом. Против него оружия не было.
Значит, для казни им обязательно нужен был праведник?
Разбойники – так, для отвода глаз.
Им нужно было пролить чистую кровь.
И испить чистой крови.
Не с бодуна же они старались собрать всю Его кровь! До капельки!
И только она, по их убеждению, была той самой единственной жертвой, которая спо-собна была смыть с них грязь страшных гре-хов их, и продлить им жизнь.
По крайней мере, еще на год – до следу-ющей казни, до следующей жертвы вечер-ней…
Они искали бессмертия!...
Вот, в чем смысл этого диалога:

« …Итак, прокуратор желает знать, кого из двух преступников намерен освободить Синед-рион: Вар-раввана или Га-Ноцри?
 Каифа склонил голову в знак того, что во-прос ему ясен, и ответил:
– Синедрион просит отпустить Вар-раввана
…– Как? Даже после моего ходатайства? Ходатайства того, в лице которого говорит римская власть? Первосвященник, повтори в третий раз.
– И в третий раз мы сообщаем, что осво-бождаем Вар-раввана, – тихо сказал Каифа.
Все было кончено, и говорить более было не о чем. Га-Ноцри уходил навсегда…»

Младший вернулся к началу книги:
«Москва 1984
Текст печатается в последней прижизнен-ной редакции (рукописи хранятся в рукопис-ном отделе Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина), а также с исправлениями и дополнениями, сделанными под диктовку пи-сателя его женой, Е. С. Булгаковой.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ»

Эта было то самое давнее издание, которое предложила прочитать ему когда-то Ма.
***
Прошло несколько дней, был тихий вечер.
Па был уже дома и поэтому, по давней се-мейной традиции, они сидели вокруг журналь-ного столика, пили привычный черный кофе, изредка переговариваясь.
Было легко и покойно.
Легкий шум в эркере заставил всех огля-нуться.

Голубь стоял на небольшом валике, которым они отгородили эркер от комнаты, и глядел на них.
Они молча смотрели, как он спрыгнул, как уверенно пошел по древнему дубовому паркету вроде бы к ним, не спеша и не суетясь.
Невидимая прямая, словно надвое раздели-ла комнату бесшумными птичьими шажками, когда они увидели, что он плавно поменял напрвление своего уверенного хода, и они от-четливо поняли, что странная птица направля-ется к Младшему.

— Странно, — подумала Веда. — Странно, поче-му не ко мне?
А голубь подошел вплотную к Младшему, вспрыгнул к нему на колени затих.
Словно задремал.
Но через несколько секунд он поднялся, взглянул в лицо Младшему, повернулся и прыгнул на колени к Па.
И тоже задержался на несколько секунд, словно прощаясь,  а потом перепрыгнул на ко-лени к Веде.
— Ну что? — весело спросила Веда. — По-правился?
И в этот самый момент голубь бесшумно взлетел, пересек комнату, залетел в эркер, где была открытая форточка, и исчез в черном де-кабрьском сумраке за окном.
Они — все трое — молча проводили его взглядом.
Странная тишина повисла в комнате.
— Я сейчас тут все уберу, — сказала, подни-маясь из-за стола, Веда.
Быстро прошла к эркеру, также стреми-тельно скатала то, что служило черному голубю лежанкой, и вынесла из комнаты.
Вернулась, подсела к столу, взяла свою чашку кофе:

— Наверное, — безмятежно сказала она. — Он из голубятни на крыше.
— Возможно, — сказал Младший, пожелал всем спокойной ночи и вышел.


Часть 5. …И таяло тысячелетие…

Весь декабрь сумерки лежали на Городе чуть не до полудня.Ненадолго светло, и снова погру-жался Санкт-Петербург в сырой, плотный морок.
По-прежнему в тот последний декабрь уходя-щего века не было снега.
И воздух, казалось, — всегда черен.
И нечем дышать…
Но и в таких условиях люди как-то жили, двигались, думали и говорили, стараясь молчать о том, что было самым больным и безна-дежным. По русским снова прокатилось безжа-лостное колесо истории, в очередной раз запу-щенное кем-то, о ком они и думать не хотели.

Кончался 1999 год. Человечеству предстояло в сумеречную неясную пору перешагнуть через грань тысячелетий.
Не на каждую жизнь выпадает такое собы-тие, и лихорадка предстоящего перехода охва-тила всех.
Младший смотрел на всю эту суету отстра-ненно, словно был уже не по ту сторону всех людей, всего их пространства. Словно не при-надлежал уже им. Путы обвинения сковывали его мозг, желание жить. Он не привык и не умел оправдываться.

Вся его жизнь, все его бытование приучило его к тому, что честь, как платье невесты, можно испортить одним пятнышком. И неважно, словом, или сажей.
Он жил с сознанием, что никогда себе этого не позволил. Но доказывать это? Никогда.

Все, забыли.
Надо готовиться к новому году. Надо при-думать что-то такое, что запомнится им, как самое светлое и ясное.
В те минуты, когда ему удавалось вырваться из цепкой мглы, из плена черного предчув-ствия, не оставлявшего его ни днем, ни ночью он думал только над этим.

Однажды осенило: это же праздник. Надо отремонтировать старый «Беккер», который все еще не потерял прекрасного своего звучания, но более, чем за век, колки ослабли настолько, что настроить его даже я уже не могу.
Роялю нужен был ремонт. Полный и безумно дорогой.
— Для нас сейчас — просто недоступный, — подумал Младший. — Ну, что ж, придется мне заняться этим самому.
Он поднял крышку, внимательно осмотрел любимое с детства пространство рояля, в кото-ром для него поначалу все было тайной, все — открытием. И позолоченные Императорские Орлы, и старый бархат - зеленый и красный и невероятной красоты перекрестия струн.
Он аккуратно снял первую струну и вдруг подумал:

— Не успею…

Праздник неумолимо приближался. Он ре-шил, что сам накроет стол, приготовит для него все,  что нужно, самое вкусное и изысканное.
Он знал, что они любят, хотя и относятся к обедам почти равнодушно.

«Они всегда думают о чем-то другом, они все-гда заняты чем-то скрытным, потаенным, внутрен-ним» — подумал он. — «Но ничего! Я постараюсь. Они будут довольны.
А Ма спросит: и как это тебе удается угадать, о чем я и помечтать-то боялась? И засмеется.
Это должен быть веселый вечер.
А потом они втроем, все вместе пойдут вниз, к почти оттаявшему газону и будут запускать там фейерверки, конфетти, петарды — он постарается подготовить целый арсенал, чтобы фейерверк был ярким и незабываемым.»

Решение было найдено, он с головой ушел в то, чтобы купить, раздобыть в эти скудные на все дни, то, что нужно.
Он объездил елочные базары, выбрал кучу самых разнообразных шутих — все было поче-му-то китайским, и парень, продававший их, тихонько сказал ему:
— Китай. Будь с ними поосторожней. Браку наверняка много и в этой партии, хоть и хва-лили…
Они нарядили елку, так хорошо, так сильно пахнущую лесом, зимней хвоей, праздником.
Стол был великолепен. Они включили ма-ленький телевизор и, дождавшись центрального события ночи — поздравления из Кремля, стали поздравлять друг друга.
Было светло и празднично, и казалось, что они высоко в горах, куда никогда не доберется ничто из того, что пузырилось и пенилось зло-бой у подножия их убежища.
Они словно вернулись в те старые времена, когда не надо было никого остерегаться и не от кого было ждать подлости.
— А теперь пойдемте вниз, к скверу! Я при-готовил вам сюрприз, — сказал Младший.

Он ждал, все еще радостно улыбаясь и представляя, как они спустятся вниз и к ним соберутся, по старому обычаю, люди, и они вместе будут запускать в небо  цветные огни.

— Нет, — сказала вдруг Веда. — Ты иди, а мы посмотрим отсюда, из окна. Отсюда прекрасно все видно. Смотри, народ уже собирается там, внизу!
— Ма! Пойдемте вместе…
— Нет-нет, — сказала она. — Мы будем смот-реть отсюда. У Па опять разболелись ноги. Не бросим же мы его одного!
Отец молчал. Жаловаться он просто не лю-бил, но Младший поверил и сокрушенно поду-мал: значит, они оба не видят…

Он спустился вниз. Пересек Суворовский проспект. Там уже были люди — поодиночке и с детьми, и тоже пытались зажечь свои салюты.
Когда салют был один на всех, высоко-высоко в небе, и весь Ленинград стонал от сча-стья и восторга. Когда-то…

Он оглянулся на дом. И сразу увидел их.
Высоко, на пятом этаже, в центре огромного венецианского  окна, освещенные ярким, почти нереальным, светом изнутри дома, они смотрели на него. Ждали.
Он почувствовало, как сжалось сердце, наклонился к сумке, набитой смешными, слов-но понарошечными шутихами, и достал, как ему казалось, самую яркую, самую надежную.

Земля у его ног, с вмерзшими в нее остатками жухлой травы и листьев, казалась черной, влажной от таявшего днем снега, на самом деле была каменно-жесткой…  Он снова оглянулся на окно.
На этот раз оно показалось ему высоко, недосягаемо высоко, где-то в небе…
А, может быть, все было наоборот? И это он смотрел на них откуда-то из неведомой вышней дали?
Он содрогнулся.
Предчувствие непоправимого снова нава-лилось, сдавило.
Рядом с ним кто-то тщетно пытался закре-пить ракету в мерзлую, почти январскую землю — еще пять-шесть минут, и они перешагнут круг тысячелетий.
Вспомнилось:
— В Новый год надо быть вместе.

И опять кольнуло предчувствие, и подумалось: близко…
Новый год остался почти незамеченным. Он не воспринимался как рубеж, как Millennium, которого все так ждали.
Так ждут в детстве, когда еще верится в чу-деса, когда еще снежинки на окне кажутся спо-собными рассказать сказку про Кая и Герду, про Злую Колдунью, которая исчезнет, как только появится Добрая Фея…
Но Волшебная Новогодняя ночь словно бы ускользнула в серых мутных льдистых снегах, не смогла дойти до их дома на Суворовском, 38, запуталась  где-то на подходе в холоде сумерек слабо, непразднично освещенного Города.
И все-таки ждали, не расходились чуть не до пяти утра, а к полудню обнаружилось, что в эту ночь, непонятно, когда именно и как, сго-рела квартира в угловом доме на втором этаже, над аптекой.
Черные обгорелые, зияющие провалом чу-жой беды окна сиротливо глядели в серые лица тех, кто пережил ночь и вышел в первый, пас-мурный день нового тысячелетия.
Работа, которую предложил профессор Уг-лов, была кстати.
Младший думал о ней с благодарностью. Для него это была счастливая возможность окунуться в привычное дело – читать и наби-рать текст, проверять и обговаривать детали с человеком, которого он любил и которому до-верял несмотря на гигантскую разницу в воз-расте. Углову было уже далеко за 90.
Он был очень занят, и все-таки, мысль сде-лать что-то очень хорошее, очень понятное для них – отца и Ма – не оставляла его. Он не мог даже представить себе, что будет с ними, если что-то случится с ним, если с ним что-то про-изойдет и они останутся одни.

Да он старался и не думать об этом, отма-хивался от назойливого жужжания черноты, наползавшей на него снаружи.
Как-то, улучшив минутку, Младший решил обзвонить все фирмы и фирмочки, каких рас-плодилось в Городе к новому тысячелетию как поганок после затяжных дождей, и надо было найти то единственное, что ей понравилось бы.
Он знал, что она мечтает о столике на коле-сах, чтобы не бегать взад-перед с тарелками и подносами по коридорам между кухней и гос-тиной.
Купить такой столик в магазинах было практически невозможно. Но помимо них шла своя таинственная торговля всем и вся, непо-нятно, откуда взявшимся, из каких закутков выбранное, из каких стран завезенное. Прода-валось-менялось-перепродавалось, казалось бы, все, но все это было некачественным, уже кем-то использованным однажды...
Обзвонив все возможные адреса, он нашел древний столик на металлических колесиках.
Конструкция была жесткая. Столик не умел складываться, занимал довольно много места.
Поэтому он спросил на всякий случай:
– Ма, а как ты смотришь на то, если столик окажется не очень… ну, модным? Ну, не по-следней модели. Но зато очень-очень прочным. И стоит копейки!
– У него есть колесики? – спросила она.
– Вот, как раз колесики у него очень креп-кие и очень надежные! И два «этажа»!
Он улыбался.
– Тогда о чем речь! – радостно воскликнула она. – Я тысячу лет мечтаю о таком столике!
 Ехать за подарком пришлось на окраину города. Они поехали вдвоем с Майклом, чтобы все проверить и посмотреть.
Майкл покупку одобрил.
Малыш подумал, что в такие времена даже это может стать радостью.
Они привезли столик домой.
Ма действительно обрадовалась тому, что он двухэтажный что, можно, нагрузив его верхнюю столешницу посудой и пищей, складывать вниз на нижнюю полку то, что уже за столом не нужно.
Она сказала, что это как раз то о чем она мечтала.
 И действительно, ему показалось что она по-настоящему рада этому столику, потому что она сразу принялась его мыть и протирать.
Он, понаблюдав, предложил:
–  Давай его покрасим.
– Я сама все сделаю! – весело откликнулась сказала она. – Он у нас будет белоснежным! Надо только достать где-то эмали.
– Я знаю, где, – сказал Малыш. – Мы сейчас привезем.
Столик получился на славу.
Он смотрел и думал о том, как мало то, что он может сделать, как безнадежно мало!

А дни летели, как сумасшедшие, и не было времени ни считать их, ни думать о них.
Надо было срочно заканчивать работу над книгой профессора.
К тому времени они задумали издать новую книгу, о которой Ма говорила уже не один ме-сяц, понемногу собирая материал к ней.
Глядя, как уходят люди вокруг, как целое поколение тех, кто воевал в  Великой Отече-ственной войне, кто был еще живым носителем ее памяти еще вчера, а сегодня уже уходил в землю без какой-либо возможности вернуться, они принялись за обещанное ею своим избира-телям на одной из встреч:
– Я обязательно напишу книгу о вас.
Однажды она сказала сыну:
– Мы должны успеть записать то, что они знают. Пока они еще с нами. Мы должны успеть, Джюни!
Он все понял. Ему не надо было ничего объяснять. И они стали записывать интервью с теми, кто прошел войну, кто сохранил память о том, как это было – прожить четыре года на фронтах ли, в тылу…
Большинство из их собеседников были женщины, вдовы ушедших на фронт.
Они так и назвали книгу: «Солдатские вдо-вы».
И администрация города пошли им навстречу, выделив грант на печать небольшого – в 1600 экземляров – тиража.
Иногда и вдов уже не было в живых, и рас-сказывали о войне их уже немолодые дочери. Мужчин почти не было…
Книга давалась сложно.
Однажды, разговаривая с теми кто, кто пе-режил войну и блокаду, Старшая вдруг поняла, что невольно начинает ощущать на себе их бе-ды, боли, болезни.
И казалось, что это она мечтает о кусочке хлеба в городе, где нет ничего – ни света, ни солнца. Только свист снарядов, да вой сирены и метроном.
А с ними вползли в ее жизнь все их болезни – слабость, кашель, головокружение…
Тем не менее, работа шла быстро. Быстрее, чем они могли бы предположить. Это должно было бы радовать. Но, видимо, так уж сложи-лось, что мир их не расширялся, как это обычно бывает с пишущими о других судьбах, а сузился до автоматного зрачка…
Вспомнилось, как бы невзначай, что в канун Нового года он начал ремонтировать старый рояль, и что на это потребуется много времени, а значит, Ма остается без музыки. И это надо, хотя бы временно, чем-то заполнить…
– Ты не обидешься, если я предложу тебе вариант… ну, с роялем близко, конечно, не стоял, но… – сказал вдруг молчаливый Майкл, умевший понимать, что беспокоит человека.
– Ну? – сказал Младший.
– Давай купим синтезатор. Там даже орган есть. И флейта. Не рояль, конечно…
– А что? – сказал Младший. – А, ведь, это мысль!








ГЛАВА ВНЕОЧЕРЕДНАЯ
НЕПРЕДУСМОТРЕННАЯ

Застопорило. Щепкой в центре омута за-кружило. Вот-вот остановит, развернет голо-вой вниз и рванет ко дну.
И всплыть никакого кислорода не хватит. Никаких человеческих легких. Их на глубине разорвет, кровью губы окрасит и только че-рез неважно какое время к людям выбросит – неживую, неузнаваемую.
Вот так кружит меня над омутом милле-ниума, а рассказать надо.
Сыну поклялась.
Поклялась… А ведь я мертвым-то его и не видела!
Быть может, в этом дело?

Как долго и убежденно говорил Саша Ро-манов! Как долго и убежденно – до громово-го повышал свой великий романовский го-лос, спрашивая одно:
– Как вы могли закинуть человека в морг без освидетельствования, без констатации смерти?!
Мялись, молчали, глазки в пол закапыва-ли.

– Покажите мне свидетельство о его смерти! – оглушал окрестности запрятанного в пригородном лесочке суперморга, обо-рудованного и стерильного…

Нечего им было показывать.
Не было у них никакого свидетельства.
Только санитар, нескладный, долговязый, сумасшедший, пробормотал говешке-паталогоанатому:
– Я же говорил, что его искать будут! Я же говорил, что за ним придут! Вы что, не видели, какой он ухоженный? Один на тыся-чу такой-то у нас. Все зубы на месте, ни од-ного попорченного, ни одного кривенького. Этот человек даже кариеса не знал! Я Вам говорил?

Слова сыпались с безумной высоты на макушку сникшего до закраешка морговского топчана доктора. Но ни голоса, ни жеста в ответ. Одно молчание. И дрожь. Нет, тряска. Его трясло, колотило, и он не мог ничего с этим поделать.

Лучше бы врал, лучше бы оправдывался, лучше бы орал, по земле катался, ища поща-ды. Лопнул, как китайский надутый говном шар. И  брызги никого не задели  – все под него и стекло бы.
Он бесконечно, мелко, отвратительно дрожал. Виттова пляска.
Видать, многих русских парней на органы распотрошил хитрый маленький дрожащий доктор-паталогоанатом Юрий Кара. А мать впервые увидел.

 Веда не выдержала, сказала:
– Сядьте, не тряситесь же, наконец! Не могу больше смотреть.
И протянула к его губам диктофон:
– Было освидетельствование?
– Не было…
– Повтори по всей форме, мне, матери, повтори!
– Я, доктор Юрий Кара, подтверждаю, что пациент не был подвергнут процедуре освидетельствования на предмет наличия или факта отсутствия смерти.
– Ты по-русски говори! – взревел доктор Романов. – Смерть была констатирована?
– Нет, факт смерти не был установлен. Не констатировали смерть этого пациента. К нему даже врачей не подпустили. Те издали пытались рассмотреть… Он на земле лежал…
– Кто не подпустил? – спросила Веда.
– Милиция. Пациент…
– Какой, к черту, в морге пациент? – снова загремел Саша Романов. – Вы тут чем в лесочке при Всеволожске занимаетесь, а?
 Ты мне, 15 лет на «Скорой» проработав-шему, расскажи, а? Да еще приплюсуй мои 15 хирургических в Мечниковской. И расскажи, как надо действовать, когда к тебе привозят человека без сознания, а? Я пойду свидете-лем на суд и докажу, что вы здесь – оба преступление совершили, тебе это понятно?

Сколько Веда билась за установление ис-тины – полгода, год, полтора?

Но как только ей удалось добиться – не истины, нет! – лишь возбуждения уголовного дела, и родителей Младшего признали по-терпевшими, Сашу убили.
Последнего, из остававшихся в России государевых Романовых – Александра Ми-хайловича.
Убили как-то тихо и без свидетелей, вы-звав по срочной в полночь в родную Мечни-ковскую, а затем бросив на межлестничной клетке одного.
Кто-то из женщин, видевших все, тихо и незаметно ни для кого, позвонил домой Саше – маме и его сестре-врачу. Сестра приехала сразу. Он был еще жив, но рассказать ничего не мог.
Отпели, похоронили. На фамильном Ро-мановском погосте за Петербургом. А через год и отца не стало. Не выдержало сердце.
Больше, столь портретно схожих с двумя линиями Романовых наверняка нет на свете. Наверняка…

***
Но я опять птичкой легонькой перемах-нула через Милениум – не на дни вперед, а на дни-недели, месяцы и годы… 
Что Монбланы, что Эвересты перед го-рем, которое комком скрутило душу? Что все перед ним?

***
Дядя… О каком дяде говорил Александр Михайлович? Он все мечтал поставить ему крест из черного мрамора. И имя называл… Я ничего не помню…
Милениум! Да. И все еще живы…



 


НО однажды, когда город был залит мартовским предвесенним звоном, МЛАДШИЙ НЕ ВЕРНУЛСЯ…







ГЛАВА 6. ФИНАЛ ПоДРУЧНОГО

 


И
 возникает вдруг с отчетливостью невероятной и совсем ненужной воспоминание-видение.
И ты выпадаешь из времени, событий, прикле-ивающих это время к истории, и помещаешься в некий герметичный куб, которого ты сам и не ви-дишь, и не ощущаешь.
Но ты знаешь, что он есть. И за пределами его ничего нет.
Ты погружен в событие, которого никогда ни-где больше не будет.
***
Веда дождалась 9 утра и снова обзвонила все отделы милиции, больницы, морги.
Не мигая, напряженной стрункой сидел напротив нее на своей ветке зеленый Кирилл Владимирович, вслушиваясь в каждое ее слово.
– Нет… Нет… Нет…

Она накинула плащик и помчалась, забыв о лифте, по ступеням широкой парадной, с пятого этажа – вниз, вниз, в грохот Суворовского – к троллейбусу.
Сошла на Невском, у Катькин-садика, пе-ребежала проспект и стремительно рванулась к углу Крыловского переулка, оставляя слева – мимо и незамечено то, что станет совсем скоро ее жизнью – Александринка, Зодчего Росси, Лениздат.
Так вот, улиткой, завернет судьба Ледин жизненный путь.

Но она еще ничего не знает об этом, о том, что об эти шикарные гладкие, как лед, полированные гранитные плиты будет она в кровь разбивать бо-сые ноги, потому что идти в обуви не останется сил. Разве что ползти. Но у нее еще была эта сила – не упасть.
А такие гладкие плиты окажутся покрыты лез-виями невидимых бритв – блага ради, чтобы не скользили по ним люди, не падали. Кто же думал, что однажды кому-то придется на отнимающихся ногах бежать по ним босиком?!

А пока она идет – нет, летит стремительной белой тенью.
И вот уже поравнялась с углом, за которым останется и Екатерининский сквер, который так несерьезно многими поколениями назы-вался Катькиным – любила иногда посиживать здесь Великая, вон и памятник ей тут постави-ли, огромный, чуть ниже купола Александрин-ки, который давно порушили недобрые люди – что им до небесных куполов чьих-то предков?
И если бы Веда оглянулась, прежде, чем за-вернуть за угол, то многое увидела бы.
Но она не оглянулась.

А в  это самое время Нюшка, докурив сигарету до половины, обнаружила, что поворот с Невского на Фонтанку свободен и резко крутанула руль сво-ей синенькой машинки.
Надо сказать, что по врожденной крестьянской экономности, Нюшка так и не удосужилась отре-монтировать свое сокровище, а, по примеру тор-говца автомобильным утилем, сбагрившего ей его по дешевке, перед каждым выездом просто заты-кала дыру в бензобаке жвачкой.
Пока, слава Богу, проносило.
И Нюшка не теряла надежды, наездившись всласть и подкопив чуток деньжонок, купить новую машину, продав эту. И то, кто же на помеле с таким шлейфом долго-то проездит?! Разве что, нечистая сила. Тьфу, тьфу!
Нюшка еще разок затянулась сигареткой и, швырнув ее в открытое окно, скрылась за поворо-том на Фонтанку. Она так и не увидела, как позади нее вдоль Невского проспекта побежала огненная змейка.
И через пару секунд рвануло так, что редкие в эту пору прохожие кинулись врассыпную – кто в проулочки-закоулочки, кто в подземный переход у Садовой, кто по своды Гостинки, кто куда…
Завыли сирены. Горело несколько машин сразу. И в двух из них внезапно, а потому и по-чти безболезненно закончилась жизнь и близо-рукого Ибрагима, и его хозяина черного риэл-тора Куки, и Хорька, и всех их ближайших до-веренных лиц, спешивших на очередную бан-дитскую стрелку. Начинались риэлтерские войны…
 


Каких только случайностей не бывает в жизни! И самое необъяснимое, что повторяются они раз от разу то чаще, то реже, но обязательно с огнем и грохотом. И смертями, конечно.
Но то ли люди привыкли к ним, и мало на Руси найдешь расчетливых да благоразумных, исхитряющихся избежать неизбежного. Да и то не на-долго.
Быть может, по этой причине так отчаянно смело, без оглядки жил народ на Руси века и тысячелетия, по-тому что всегда помнил – все – дело случая, все в руце Божией, что за каждым смерть придет.
Смеялись: смерть придет – помирать будем.
Смеялись, уходя в землю и зная, что там, наверху, будут помнить и любить, пока живы, пока сами не уйдут. И всегда найдется, кому помолиться за ушедших, потому как народ един, а потому и бессмертен, и память у него – общая и вечная…

 
 



Часть2. Долговязый

Первым, кого увидела Веда, пройдя сквозь кованые ворота Большого следственного отдела Золотого Треугольника Санкт-Петербурга и войдя в подъездик, ухоженный, но низкий, словно не для входа в людское помещение предназначенный, был тот самый ломаный Долговязый, который подменил дела, заведен-ные на Младшего и его трехкратного тезку – подмена, стоившая  им не только потери свет-лой Зои Федоровны.
Подмена.
Позже Веда еще будет встречаться, и не од-нажды с воплощенной ложью, и не сразу пой-мет, как все это всегда неспроста.

 


Да и я, пережив это однажды, старалась впредь избегать даже секундного касания с подменой, ибо за встречей этой то, чего никому не пожелаю. Расскажу один только случай, который ожогом лег на мою душу и, вроде как с тех пор, с того разговора с тремя лгуньями, ожог этот у меня на душе остался. На всю жизнь.

Три. Может быть, их было больше? Нет, вещали трое. Не вещали - лгали. Однообразно и скучно.
Оттого впечаталось: сегодня у меня  самый несчастный день в жизни. Я вынужденно общаюсь с тремя лгуньями.
Бог Троицу любит. Так говорят. Их было тоже три!
Есть в этом особый смысл, наверное... Не знаю. Если да, то смысл зловещий — подмена.

Одна плескалась Рыбой морской и пела мне дивные песни про чудищ подводных и свою кри-вую истину, без которой нет счастья.

А вокруг дымилась пустыня, и, как на съемках Людмилы Лебедевой из Яффы, уже видна была буря, идущая  с запада к Средиземному морю на Город.
И потому море — от лап белой собаки, тревож-но нюхавшей воздух у кромки воды, от светлых Людиных туфелек до самого горизонта — станови-лось пепельно-черным.
Огромное, в полгоризонта, кровавое солнце дымилось рваными, на неслышном еще нам ветру, черными тучами, и за ним шла на Яффу библей-ская тьма.

А Рыба все пела и пела, и тьма поглощала не-стойкое, слабеющее  среднеземноморское светило, и хотелось пить...
— Нет-нет! — Щебетала Рыба. — Ее нигде нет, воды, ее нигде не бывает! Вы все это придумывае-те!
И, теряя сознание от удушья и отвращения к такой явной лжи, на последнем вздохе я услыша-ла:
— И вообще я вам не Золотая Рыбка. И даже не золоченая! Я технический работник!
Час назад мне об этом сказала другая Рыба из того же Аквариума.

А между ними сидела третья, такая же яркая и влажная, как песок Сахары.
Иногда и она шелестела нежным голосом Медузы.
— Господи, — сказала мне Люся. — Как же ты соскучилась по морю! Бросай все и прилетай к нам…
Мы говорили с ней по скайпу, и я смотрела, как за ее спиной, уходя в Средиземное море, плавится всеземное вечернее светило…
А я-то, говорю, думала:
Будут шпаги, замки, яд,
Шквальный ветер, звездопад,
Снегопад и листопад,
И — кусочек кожи,
На шагрень похожий...

— Так это ты про жизнь, Ляля. А они совсем про другое...

Да разве ж это кому объяснишь? Столкнулся с этаким, и уходи подальше, убегай и на глаза не пускай. Есть вещи, которые нельзя прощать чело-веку, не покорежив душу…


 

С
транным образом, даже обнаруженная и объявленная без промедления подмена, а, значит, таким образом и аннулированная, она продолжала словно бы оставаться и существовать, и действовать самостоятельно, прорываясь то в разрешения на передачу, то на свидание, Веде с сыном, разрешения, заведомо обреченные на отказ.
Поскольку опытный глаз тюремных кон-тролеров незамедлительно спотыкался о несов-падения года и места рождения, и понимал, что речь шла о разных людях.
На это и рассчитывал следователь Маликов, негласно друживший с Подручным особым, скажем, образом, влюбленный в него до беспа-мятства и готовый исполнить любой каприз фаворита.
Веда, после первого же такого случая стала прочитывать каракули Маликова, не выходя из его кабинета, и возвращала поделку автору.
– Ах, да простите, мы так заняты при наших-то зарплатах…
– Исправляйте! – холодно говорила Веда и молча ждала, пока, отставив зад в полумраке кабинета, Маликов, полулежа на казенном сто-ле, наскребет на бумажке – через волю и силу – то, что требовалось.
Усилия эти не прошли даром. Малыш вер-нулся домой только через две недели, хотя не должен был быть там ни дня.
На то, что он останется живым, они не рас-считывали. А они рассчитывали. Но что-то пошло у них не так.
– Не так? – подумала Веда. – Где же тогда Младший?
И тут же вспыхнуло:
– Они. Они знают.

Первый, кого она увидела посреди лестни-цы между этажами, был Подручный.
Она остановилась напротив него, спокойно глядя, как тот рванулся влево, на несуществу-ющий пролет лестницы, словно бы на боковую ее, невидимую отвилку, но словно что-то вспомнив, испуганно замер, завибрировал, не подымая век.

– Я же велела Вам избавиться от этого жировика, – негромко четко произнесла Веда, не спуская глаз со лба Подручного.
Веда не слышала своего голоса.
Она смотрела в одну точку, не мигая и не двигаясь с места, и совершенно не думая о том, каким это чудным образом это странное суще-ство словно бы приклеилось к стене, видимо, полагая, что вдоль нее неизбежно и обязатель-но должен же проявиться лестничный пролет! Ну, так, хотя бы по щучьему велению.
Но то ли щука в море утонула, то ли далека была да не слышала, но не выстраивались под ногами Подручного марши парадной лестницы, ведущей в его бриллиантовые чертоги.
Ничего не было.
Ничего, кроме белой стены с жалкой ими-тацией деревянных шпалер, какими покрывали когда-то стены дорогих кабинетов да парадных, и о которых мало, кто уже помнил даже в Пе-тербурге, заменив их сплошь да рядом деше-веньким настенным часто прилестничным пе-рекосом, легко наносимом повсюду грязнозе-леной казенной краской. Чтобы народ о стены-то не шаркался.

 Веда стояла и смотрела, как под присталь-ным ее взглядом жировик на лбу Вертлявого посинел, распух, задрожал, начал взбухать, вибрировать,  переливаться всеми красками радуги…
И вот, перед ней словно открыли экран в миры, никогда невидимые ею, яркие и завора-живающие, словно этот, трясущийся, хотел очаровать – чарами опутать, отвести глаза.
И Веда поняла, что не жировик это вовсе. И не человек перед ней, дрожащий и чем-то смертельно испуганный.

Веда усмехнулась, и повторив: «Я же тебе го-ворила!» – протянула руку.
Она двинулась на Подручного, махнула ки-стью правой руки, словно смахнула муху, и, пошла вперед вверх по лестнице, не оглядыва-ясь и не думая о том, что от одного этого взмаха рукой, это существо, этот недочеловек, ре-шивший посрамить самого Творца, провалился туда, куда любил скрываться от нее, но на этот раз промахнулся, не рассчитал.
Подручный ощутил, что неведомая сила влечет его в несуществующий провал, в бездну.
 Он не помнил, сколько времени – лет, ве-ков, тысячелетий? – длилось это падение в черную вязкую бездну.

Очнулся он от того, что падение вдруг пре-кратилось.
Он огляделся.
Вокруг него дымился пылью какой-то древ-ний хлам, а сам он стоял на четвереньках в своем первозданном образе, в каком частенько изображают мелких бесов людишки, издеваясь и потешаясь над ними.
Он взвыл, щелкнул, крутанув с силой над собой, как цыган плеткой, мощным хвостом, подпрыгнул, помня каким-то задним умом, что для него нет препятствий, что он особый, но тут же сильно ударился о низкий потолок под-вальной комнатенки, расплющился о бетонный пол бывшей пыточной, поняв, что чертоги его исчезли и никогда – слышите? – никогда не бродить ему по бриллиантовым дорогам.
Мелкий бес!
Низринут.
Он сжал то, что заменяло ему глаза и понял, что это бесполезно, что это навсегда – всё видеть и ничего не мочь, оставаясь тихо таять в этой пыльной милицейской кладовке, все глубже и глубже погружаясь в засасывающую тину и тьму, из которой уже не было выхода.

И если кто-то думает, что рядом с ним все так, как ему видится, и нет вокруг него никаких бездн, он славно ошибается. Славно. Потому, что если бы он постоянно помнил об этом, он не смог бы жить на этой земле. Славно. Потому-то на земле так много людей. Бездна-то не всем уготована.

– Наказан… – мелькнуло молнией в засыпающем озорном бывало мозгу, и затихло, как затихает звук эха в безлюдных горах, неизвестно кем произведенного и никем не услышанного…


P.S. 24 марта 2016 г.

И, просыпаясь, увидела я белую книгу.
И корешок ее был покрыт тонким золотом.
И удивилась я красоте это эго сочетания.
И всё утро думала, пока все спали, а я де-ла всякие преределывала, – отчего это кра-сотой такой пахнуло на меня от книжицы этой небывалой?
А сама она была не большой. Но много-многостраничной. Вроде той, что Алина По-лякова как-то на Фб выложила.
Только у Алины обложка-то книжечки малахитовая, вроде бы… И не понять, есть ли что под ней.
 Думала-думала.
А потом поняла – чистота это. Чистота объединила белое с золотом. И красота по-лучилась.

***
– А дальше как было? – спрашивает подругу Людмила.
– Как было? Лучше и не спрашивай, подруга…
– Не отпустили парня-то того? Соврал прокурор-то?
– Не соврал. Отпустили. Правда, промурыжили его недели две… А потом отдали матери-то… Только вот добром та история не кончи-лась!

– Ну? Ты, Зин, не томи, рассказывай!

– Вот и тебя забрало, Люда. И меня не от-пускает…

…Да, лютый был декабрь в том году. Лютый.
А через три месяца, когда потеплело, когда пахнуло в Петербурге нашем неясной весной, – ну, ты знаешь – то ли будет, то ли нет? – про-читала я в «Ведомостях», что убили того мальчика.
Убили, и за город в Бернгардовку вывезли. Знаешь ты эту Бернгардовку…
Вывезли, в надежде, что не найдут и не опознают.
У нас там и с Гумилевым-старшим так сделали. Николаем. Поэтом. Отцом нашего про-фессора Льва Николаевича. Ну, ты знаешь…
Помнишь, люди все шептались, как ему, раненному уже – убивали-то не всегда сразу! – глину из «могилы», ну, рва, в рот запихивали? А она там синяя, глина-то. Синяя…
Густая. С алмазиками…
Но про алмазики-то вряд ли они что знали. Пришлые были, говорят. Не наши. А вот что та синяя глина в кровь рвет, знали, ви-димо…

— А, может, не про нашего та заметка-то была, а?

— Вот, я тоже так подумываю… Мало ли совпадений бывает! Да еще каких!

— Это уж точно…

— Нет, не про нашего это написано было, все-таки. Не могли убить его. У кого на святого рука поднимется-то? Нет таких.


Санкт-Петербург

"ЖЕРТВА ВЕЧЕРНЯЯ" - 2-я книга трилогии "На руинах Империи".

(Окончание следует)