Снег падает вверх

Глава 1
Зимний вечер навалился на город раньше срока. В четыре уже было темно, как в полночь, и фонари горели тем особенным, больным светом, который бывает только перед сильным снегопадом — желтоватым, липким, размытым, будто кто-то натёр стёкла вазелином.
Аэлита вела машину по набережной, и дворники с мерным, гипнотическим скрипом смахивали с лобового стекла крупные, влажные хлопья. Она почти не смотрела на дорогу — вела на автомате, потому что этот маршрут знала наизусть. Правый поворот у набережной, потом мост, потом три квартала мимо закрытых на зиму кафе, потом ещё один поворот — и вот он, дом, который помнил старую версию перестроенного мегаполиса.
Профессор жил на третьем этаже. Его окна всегда светились жёлтым — единственные во всём фасаде. Сегодня они тоже горели.
Она припарковалась у чугунной ограды, заглушила мотор и несколько секунд просто сидела в тишине, слушая, как потрескивает остывающий радиатор. В салоне ещё держалось тепло, пахло её духами, кофе из термокружки. За стеклом уже начиналась другая жизнь — та, где снег падает не вниз, а как-то наискосок, хотя ветра нет.
Аэлита заметила это краем глаза и сразу забыла. Или сделала вид, что забыла.
Подъезд пах чистотой и искусственным мрамором. Лестница блестела матовым глянцем под ногами, и каждый шаг отдавался где-то наверху, как будто дом был живым и чувствовал её приближение. На площадке второго этажа люминесцентная лампочка доживала свой век и мигала — ровно, медленно, как пульс спортсмена. Тени от перил ползли по стенам, удлиняясь и укорачиваясь в такт этому миганию, и Аэлите на секунду показалось, что тени движутся не туда, куда должны.
На третьем этаже она остановилась перед дверью с серебристой табличкой. Без имени. Просто «Профессор». Она не позвонила. Просто вошла — дверь была не заперта.

Глава 2
Внутри было неярко. Не так, как в подъезде, а по-другому: плотно, маслянисто, будто кто-то разлил по комнатам душистый мёд. И только в конце длинного коридора, там, где находился кабинет, горел свет — тёплый, живой, танцующий.
Аэлита сняла пальто, повесила на крючок вешалки-треноги — раритетной, дубовой, сточенной временем, — и пошла на этот свет, как мотылёк на лампу.
Кабинет встретил её жаром камина и запахом кофе.
Она замерла на пороге, давая глазам привыкнуть. Кабинет профессора был тем местом, где время не текло — оно стояло, как стоячая вода в старом пруду. Высокие, до потолка, стеллажи с книгами в кожаных переплётах, потрескавшихся от времени, как старая карта. На стенах — пожелтевшие топографические карты, какие-то схемы, дипломы в рамках под стеклом. В углу — глобус, который никто никогда не вращал, покрытый тонким слоем пыли. И окно. Огромное, венецианское, с мелкой сеткой свинцовых переплётов. За ним уже не было города — была только чёрная стена, в которой иногда вспыхивали жёлтые квадраты чужих окон, похожие на глаза, смотрящие из темноты.
Свет в кабинете был сложным. От камина — тёплый, медовый, живой. От настольной лампы с зелёным абажуром — холодный, химический, какой бывает в операционных или в моргах. А от окна… от окна не было света. Была только тьма, которая лежала на полу длинными, неправильными прямоугольниками, и в этой тьме, казалось, можно было утонуть, если сделать шаг.
Профессор сидел в кресле-качалке, которое никогда не качалось, лицом к огню. В его правой руке — дымящаяся чашка. На журнальном столике между ними — вторая, пустая, для Аэлиты. Всё было готово. Он ждал её. Знал, что она придёт быстро.
Аэлита села во второе кресло, взяла свою чашку. Кофе был горячим, густым, с горчинкой — тот самый, турецкий, который профессор варил на углях в медной турке. Она сделала глоток и почувствовала, как тепло растекается по груди, спускается ниже, туда, где уже несколько дней жил холод, который она не могла объяснить.
Огонь в камине дёрнулся. Аэлите показалось, что на секунду пламя стало синим — не тем, обычным, а каким-то другим, глубоким, как вода в старом колодце. Но когда она моргнула, всё вернулось на свои места. Оранжевый. Живой. Обычный.
— Ты знаешь, зачем я здесь, — сказала она.
Не вопрос. Утверждение.
Профессор не ответил сразу. Он смотрел в огонь, и пламя отражалось в его глазах двумя маленькими, бешеными точками. Он был стар. Не лицом — нет, лицо его оставалось спокойным, почти молодым в этом танцующем свете. Старыми были его руки — узловатые, с вздутыми венами, с пальцами, которые когда-то держали скальпель, а теперь не могли удержать чашку без мелкой, едва заметной дрожи.
— Три недели назад мне позвонил мой коллега Йылмаз Гёктай, — сказал он наконец. — В два часа ночи.
— Ты не спишь в два часа ночи.
— Я уже не сплю вообще. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — Он из бывших сослуживцев. Корпус «Врачи без границ». Мы вместе работали в Африке, в девяносто третьем. Потом он ушёл в медицину катастроф, я — сюда. И вот звонит.
Профессор сделал паузу. Поставил чашку на стол, и кофе в ней дрогнул — мелкая рябь на чёрной поверхности.
— Сначала он сказал: «Господин полковник, надеюсь, не отвлекаю от важных дел?»
Аэлита молчала. Она знала эту игру. Профессор никогда не рассказывал прямо. Он подводил, кружил, возвращался — как охотник, который сначала обходит зверя, а потом уже бьёт.
— А я ему, — продолжил профессор, — «Йылмаз, ты же знаешь, что я предпочитаю профессора». И тут — пауза. Секунда, две, пять. И он отвечает: «Нижайше прошу извинить, незадачливого майора, господин профессор».
— Майора? — переспросила Аэлита. — Он же был, ты говорил…
— Подполковником. — Профессор повернулся к ней, и свет камина упал на его лицо снизу, сделав его похожим на театральную маску — мимика исчезла, остались только глубокие глазницы и жёсткая линия рта. — Десять лет прошло. Кто его знает, что за это время могло случиться. Или… он не говорил.
— Что ты имеешь в виду?
Профессор не ответил. Вместо этого он взял кочергу и пошевелил угли. Искры взлетели вверх, рассыпались золотым дождём и погасли, не долетев до пола. Огонь вздохнул, лизнул новое полено, и по комнате поплыл запах можжевельника — резкий, горьковатый, почти аптечный.
— Дальше, — сказала Аэлита. — Что было дальше?
— Дальше он рассказал про операцию. Спасательную. Гималаи. Группа альпинистов — четверо плюс гид. Застряли на высоте, где человек не выживает дольше суток без кислорода. Йылмаз поднял вертолёт в погоду, в которую не летают даже камикадзе. Нашли их в расщелине. Четверо мёртвых. Одна живая.
— Мария, — сказала Аэлита.
Профессор поднял на неё глаза. В них не было удивления. Только подтверждение — и что-то ещё, похожее на осторожность.
— Да. Мария.
— Казалось бы, — продолжил профессор, — всё объяснимо. Неподготовленные люди, экстремальные условия высокогорья, гипотермия, отёк лёгких. Обычная трагедия, каких сотни каждый сезон. Но Йылмаз — он же не дурак, его что-то зацепило. Он сделал анализы. У всех погибших — и у выжившей — в крови нашли высокие концентрации химических соединений. Конечные продукты азотистых веществ. То, чем обрабатывают водоемы, чтобы рыба размножалась. То, чего не может быть в крови у людей на восьми тысячах.
Аэлита почувствовала, как у неё внутри, где-то под рёбрами, снова шевельнулся холод. Тот самый, с которым она жила последние дни. Она сделала глоток кофе, но кофе уже остыл. Или только показалось.
— Что ты ему ответил? — спросила она.
— Я сказал: «Йылмаз, всё это имеет высокую степень интереса для судебных медиков или для полиции, в конце концов. Чем я могу помочь уже погибшим?» — Профессор замолчал, провёл ладонью по лицу — усталым жестом, который Аэлита видела у него только раз, много лет назад. — А он мне: «Просто профессор, выжившая — она из ваших краёв».
— И ты согласился.
— Я согласился, — эхом отозвался профессор. — Йылмаз попросил в личном порядке. Покурировать за этой молодой женщиной. Присмотреть. Позвонить, поговорить, убедиться, что она в порядке.
— И что Мария?
— Мария говорила… нормально. Слишком нормально. Как будто читала текст. И в её голосе не было того, что должно быть у человека, который видел смерть четырёх товарищей.
— А что должно быть?
— Тишина, — сказал профессор. — Пустота. Трещина. В её голосе не было трещины.

Глава 3
Огонь в камине угасал. Профессор не вставал, чтобы подбросить дров, и Аэлита тоже не двигалась. В комнате становилось холоднее — не оттого, что гас пламя, а оттого, что сама тишина стала плотнее, тяжелее, как перед грозой.
— А потом начались письма, — сказал профессор.
Аэлита ждала этого. Знала, что будет что-то ещё. Что профессор не позвал бы её просто так, только ради истории о погибших альпинистах.
— Какие письма?
— Анонимные. Первое пришло через неделю после моего первого приёма Марии. Обычный конверт, марка иностранного почтамта. Внутри — один лист бумаги, и на нём: «Не лезь в то, что тебя не касается».
— Напечатано? От руки?
— От руки. Печатными буквами. Левой рукой, как будто писавший боялся, что почерк узнают. Или у него не было правой.
Профессор встал, подошёл к столу, открыл ящик. Достал оттуда что-то, завёрнутое в серую тряпицу, похожую на старую наволочку. Развернул. Внутри — конверт. Аэлита видела его даже с кресла: обычный белый конверт, чуть мятый, с маркой.
— Второе пришло через три недели. «Мария не должна была выжить». Третье — ещё через два месяца. «Ты  можешь стать следующим».
— Запах? — спросила Аэлита. Голос не дрогнул, хотя внутри всё сжалось.
Профессор поднёс конверт к носу. Понюхал. Скривился — не от отвращения, от узнавания.
— Понюхай сама.
Она взяла конверт. Коснулась пальцами шершавой бумаги, и сразу же — как удар под дых — запах ударил в лицо. Сильный, сладковато-гнилостный, тошнотворный. Запах замерзшей рыбы. Но не просто рыбы. Чем-то, что когда-то было живым и перестало быть, но не умерло до конца. Холодный. Глубокий. Такой, который въедается в одежду, в кожу, в память.
— Ты чувствуешь? — спросил профессор.
— Да.
— Он не выветривается. Я пробовал проветривать, класть конверт в морозилку, посыпать содой. Ничего не помогает. Он пахнет сам по себе. Как будто запах не от бумаги — от того, кто этот конверт отправил.
Аэлита положила конверт обратно на стол. Профессор снова завернул его в тряпицу, убрал в ящик. Закрыл.
— И поэтому ты не хотел, чтобы я лезла в это, — сказала Аэлита.
Не вопрос. Утверждение.
— Поэтому, — кивнул профессор. — Я не хотел и не хочу, чтобы ты туда лезла. Потому что это не твоя война. И не моя. Но кто-то, — он кивнул на ящик стола, — кто-то считает иначе.
— Ты показывал письма в полицию?
— Показывал. Мой знакомый в управлении посмотрел, понюхал, пожал плечами и сказал: «Профессор, у вас богатое воображение. Это просто старые конверты, они пахнут подвалом. А письма — чья-то глупая шутка».
— Анализ не делали?
— Сказали, что нет оснований.
Аэлита встала. Подошла к окну. Стекло было холодным, почти ледяным. Она прижала ладонь к нему, и через секунду вокруг пальцев образовались мутные отпечатки. За окном — чёрная стена, жёлтые квадраты чужих окон, снег, который падал не вниз. Он всё ещё падал горизонтально. Она видела это своими глазами.
— А Мария? — спросила она, не оборачиваясь. — Что с Марией сейчас?
Профессор молчал. Так долго, что Аэлита услышала, как за стеной тикают часы. Как где-то далеко, внизу, хлопнула входная дверь. Как её собственное сердце стучит где-то в горле.
— Мария не выходила со мной на контакт, — сказал он наконец. — Из нас двоих последним её видела ты. Два дня назад, в кафе кампуса.
Аэлита повернулась. Посмотрела на профессора. Он сидел в кресле, можно сказать возвышался, и в свете угасающего камина был похож на  античную статую — старую, величавую,  с историей, но всё ещё хранящую форму.
— И ты молчал? — спросила она.
— А что я должен был сказать? — Он поднял на неё глаза. В них — удивление. И что-то ещё, чего Аэлита никогда у него не видела. — «Здравствуйте, это профессор такой-то. У меня пропала пациентка, которая выжила в Гималаях, а мне приходят письма с угрозами, и от них пахнет тухлой рыбой»? Во-первых, у меня не приняли бы заявления – срок давности не подходит. А во-вторых, меня за это, как минимум, отправят к Айвену, Аэлита. Или хуже.
— Или к тем, кто эти письма отправляет, — тихо сказала она.
Профессор не ответил. Не кивнул. Просто смотрел на неё, и в этом взгляде было всё: и страх, и надежда, и то отчаяние, которое приходит, когда ты понимаешь, что не можешь защитить даже себя.
— Я займусь этим, — сказала Аэлита.
— Не надо.
— Ты сам позвал меня.
— Я позвал тебя, чтобы сказать: не лезь.
— Поздно.
Она подошла к креслу, взяла свою чашку — остывшую, пустую — и поставила её рядом с его чашкой. Две чашки, две ручки, смотрящие в разные стороны.
— Что ты знаешь об этих соединениях? — спросила она. — О тех, что нашли в крови?
Профессор помолчал. Потом сказал:
— Только то, что Йылмаз рассказал. Их используют в рыбной промышленности. Сухие бактерии в капсулах. Добавляют в воду, чтобы запустить азотный цикл. Чтобы рыба могла жить в замкнутой системе и размножаться.
— А в человеке?
— В человеке они не живут. Не должны.
— А если кто-то заставит?
Профессор поднял на неё глаза. В них — холод. Не зимний. Другой.
— Тогда этот кто-то, — сказал он медленно, — играет в игры, правила которых никто не написал.

Глава 4
Аэлита вышла от профессора в половине одиннадцатого. Снег перестал. Небо над крышами было чистым, чёрным, с редкими острыми звёздами — такими яркими, что они казались неестественными, нарисованными. Холод ударил в лицо, обжёг лёгкие, и она на секунду задержала дыхание, привыкая.
Машина была засыпана снегом по самые окна. Она отчистила дверь, села за руль, завела мотор. Дворники смахнули белую пелену, и Аэлита увидела мир — белый, безмолвный, равнодушный.
Она не поехала домой. Она поехала в сторону центра, где, по словам профессора, жила Мария.
Дорога была полупустой. Фонари встречных и попутных авто игриво подмигивали — через один, и в этом параде мигающих гирлянд казалось, что города нет, что она едет на карусели аттракциона, по сказочному тракту королевства, не имеющего названия.
В зеркале заднего вида мелькнула тень.
Аэлита посмотрела — никого. Только снег, только фонари, только чёрные окна спящих домов.
Но холод под рёбрами стал сильнее.
Она достала телефон. Набрала сообщение профессору: «Я еду к ней». И стерла. Набрала снова: «не переживай, я же большая девочка». И снова стерла.
Потом просто убрала телефон в карман и поехала дальше.
Высотка, где жила Мария встретила её просторным подъездом и спящей консьержкой. Домофон не отвечал. Квартира Марии находилась на четвёртом этаже. Аэлита поднялась пешком, она избегала замкнутого пространства кабинок лифта, из которых тянуло холодом. Тем же самым холодом. Который она уже знала.
Дверь была заперта. Аэлита позвонила. Никто не ответил. Позвонила ещё раз — та же тишина.
Она прижалась ухом к двери. Сначала ничего. Потом — звук. Тихий, ритмичный. Как будто кто-то дышал. Не спал — дышал. Слишком ровно, слишком спокойно.
— Мария? — позвала Аэлита шёпотом.
Дыхание не прекратилось. Не ускорилось. Просто продолжалось — ровное, холодное, бесконечное.
Аэлита отступила от двери на шаг. Потом ещё на один. Потом развернулась и пошла вниз — быстро, почти бегом, не оглядываясь.
На улице она села в машину, закрыла дверь, включила замок. Руки дрожали. Не от холода.
Телефон завибрировал.
Сообщение. От неизвестного номера.
Она открыла.
«Ты не должна была быть там.»
Аэлита смотрела на экран, и слова расплывались, хотя глаза были сухими. Она хотела ответить — не нашла слов. Она быстро спустилась к своей машине.
В зеркале заднего вида, в темноте, отразился чей-то силуэт.
Аэлита не обернулась. Она знала правило: если тебе кажется, что за спиной кто-то есть, не оборачивайся. Потому что если там никого нет — ты испугаешься своей глупости. А если есть — ты не справишься с тем, что увидишь.
Она завела мотор. Выехала со стоянки. И только на выезде из переулка, когда фары выхватили из темноты пустую дорогу, она позволила себе посмотреть в зеркало.
Никого.
Только снег, который казалось падает вверх. Только фонари. Только светящиеся окна.
И холод. Который остался с ней. Который теперь был везде.
Она ехала домой.