1. Павел Суровой Дума о Богуне

                Часть I. Сын Дикого Поля
 
                Глава 1. Горечь полыни и сладость первой клятвы

 Степь не имела края, как не имела она и жалости. Над Чугуевским городищем висело тяжелое, выцветшее от зноя небо, а воздух был таким густым от запаха полыни и сухого ковыля, что его, казалось, можно было резать казацким кинжалом.

 Юный Иван, которого в ту пору кликали еще просто Ивасем, стоял на высоком обрыве над Северским Донцом. Его лицо, уже тронутое загаром и первыми шрамами от колючих кустов, было обращено на полдень — туда, где за сизыми маревами лежало Дикое Поле. Там была смерть. Там была и воля.

— Опять туда смотришь, Ивась? — раздался за спиной голос, чистый и звонкий, как серебряный колокольчик, потерянный в высокой траве.
Иван не обернулся. Он и так знал, что это Ульяна. Только она могла подкрасться к нему так неслышно, точно рысь. Дочь сотника, она была для него и сестрой, и единственной нитью, державшей его у домашнего порога.

— Там наше завтра, Уля, — глухо ответил он, наконец повернувшись. — Здесь нам тесно. Паны меряют землю аршинами, а в степи её меряют только лошадиным скаком, да сабельным взмахом.

 Уляна подошла ближе. Её глаза, цвета глубоких озерных омутов, светились тревогой. Она поправила вышитый рукав своей сорочки и коснулась ладонью его руки — рука Ивана была уже твердой, как дубовая кора.
— Степь забирает многих, Иван. Обратно возвращает немногих, и те приходят с выжженными душами. Отец говорит, татары в этот раз дошли до самой Самари. Не ходи...

 — Я не просто пойду, Уля. Я стану там хозяином. Чтобы ни один татарин, ни один ляшский наездник не смел смотреть в сторону твоего окна.
Он достал из-за пазухи небольшой сверток. Развернул тряпицу — на ладони блеснуло костяное кольцо, искусно вырезанное из зуба какого-то степного зверя.
— Возьми. Это вместо венчального. Я иду за славой, а принесу тебе покой.

 Уляна посмотрела на него так, как смотрят женщины, знающие наперед судьбу своих мужчин: с гордостью и бесконечной тоской. Она не стала плакать — дочери пограничных сотников плачут редко. Она просто взяла кольцо и надела его на палец.
— Я буду ждать тебя, Иван. Хоть под небом, хоть под землей. Но помни: без тебя мне и небо будет тесным.

 В тот вечер солнце садилось в кроваво-красные тучи. А ночью на горизонте вспыхнули первые зарницы — то не гроза собиралась, то горели дальние хутора. Степь звала своего сына. Она давала ему имя, которое скоро заставит содрогаться королей и гетманов.

 Богун. Так его назовут позже, за ловкость и силу, за умение проходить там, где нет дорог. Но в ту ночь он был просто влюбленным юношей, который уходил в ночь, оставив за спиной тепло родного дома и холодное сияние женских глаз.
 Прошли годы. Ивась исчез, и на его месте выковался Богун.

 Азов встретил его солеными брызгами и пороховым дымом. Султан Ибрагим бросил под стены крепости несметные рати, и казалось, сама земля стонет под копытами турецкой конницы.

 Богун стоял на Боревской переправе. В руке у него был тот самый «богун» — длинный шест. Он использовал его, чтобы прыгать через глубокие протоки, заходя врагу в тыл. Он стал призраком камышей.

— Ну что, братья-казаки! — кричал он своим соратникам, когда турецкие галеры подошли вплотную. — Покажем им, что казацкая юшка солонее их морской воды!
Но по ночам, когда пушки стихали и над кострами плыл скудный ужин, он доставал засаленный лоскут ткани. В нем не было золота. Там был засушенный цветок полыни — сорванный тогда, на обрыве, из рук Ульяны.

 «Жива ли? Ждет ли?» — думал он, глядя на звезды, которые здесь, у моря, казались чужими и холодными.
Письма доходили редко. Но однажды пришел вестовой от Хмельницкого. В тайном письме было сказано: «Степь загорается. Пора возвращаться на Вкраину. Тут паны веру топчут, а девки наши в неволе плачут».

 Богун сжал эфес сабли так, что побелели костяшки. Он знал: где-то там Уляна защищает их общую надежду. И, если нужно будет переплыть море крови, чтобы коснуться её руки , он это сделает.