Домино

-Аркадий Палы-ыч, ужина-ать! - разносится над двориком. Над зелеными курчавыми деревьями, над кустами усыпанными жасмином, над ребятишками, от которых только панамки и попы торчат из песочницы.
Заглушая звон лопаток и шуршание песка над выстроенным замком, стук домино по деревянному облупленному столу, просачиваясь между репликами мужиков, размышляющими над следующим ходом междометиями, чтобы соперники не поняли, что на руках:
-Арка-ади-ий! А-аа-рка-аади-ий!! - Дребезжит, слетая с верхних этажей, застревая в ветках, шелестя листьями над молодыми мамочками, умиленно щебечущими почти как птички о чем-то вечном своем, проваливается вниз, распугивая воробьев, хлопающих крыльями взволнованно.
-Аркаа-адий, кому сказала!
 Палыч нахмурился, тяжело вздохнул. Сделал ход. Глянул наверх. Зачем глянул? Все равно не видно, как там через перила жена облокотилась широкой грудью, теряя терпение.
-Арка-а-дий! Су-уп сты-ынет!
 
Суп стынет — это плохо, конечно, но то, что он есть — это уже хорошо. Суп полдела. В мыслях всплыло главное: из темноты сознания, поблескивая толстым стеклянным боком, покрытым матовой изморозью, притихшая, таящая в себе ледяное ядреное содержимое, подзамерзшее в холодильнике, ставшее упругим, вязким, в недрах морозилки была запрятана бутылочка.
В третье отделение, самое низкое, куда жена со своим радикулитом вовек не дотянется, упрятана за каменными тушками кур и аккуратными квадратами расфасованных еще с прошлого лета ягод и грибов. Самое то к супу-то прохладным вечером после жаркого дня.
Когда все хорошо. И жизнь, и настроение, и дворовый чемпионат по домино, чьей бы победой он не кончился.
 
Партия вот-вот доиграется, есть хочется, но не так, чтоб шибко. Глядя, как по одному срываются из двора в подъезды ребятишки на зов матерей к ужину, Аркадий чешет затылок черным от загара пальцем, передергивает плечами, и , еще раз метнув взгляд наверх, словно он может одним взглядом раздвинуть эту листву, сделать окошко и показать жестом, кто тут занят. Кто тут главный, кто решает, когда ужинать, а когда еще рано.
 
Аркадий Палыч уверенно женат уже... вот в августе стукнет, как пятьдесят лет. Хороших, полнокровных. Полных всего — крови в том числе. Было настолько насыщенно, что с женой они зовут друг друга аристократично: по имени -отчеству и на Вы. Свыклись уже, даже понравилось. Притерлись, сложились друг с другом, как пазлики. Хоть и не мечтает уже молодежь о таком — за ручку в старости по берегу моря, а у них получается, примерно вот такая мечта и осуществилась. Еще, по мнению Палыча и не старость, до моря далеко, но вот... под ручку — случается. То в магазин, то до поликлиники.
 
Аркадий оторвал взгляд от листвы, сурово посмотрел на мужиков. Те — на него вопрошающе. Все ведь слышали зов. Все ведь в курсе, как в гневе женщина страшна.
Палыч не отступает. Голос утих. Знать, поняла, старая, что занят. Не видя поняла, по одному укоризненному отсутствию ответа. Молодец! Вот вам — благостные плоды долгого брака, тренировка взаимопонимания, правильная расстановка ролей.
Он удовлетворенно крякнул, расправил усы, приосанился и кивнул : раскинули домино на следующий раунд.
 
Один ход, другой. Дети по одному исчезают из песочницы. Медленно сереет небо сверху, розовея к линии заката, словно солнце туда потихоньку сливается и растекается красным по горизонтальной линии. Медленно редеет дворовый гомон, теряя голоса один за другим. Мужики играют.
Жены знают свое место.
Аркадия уж и не зовут.
Очередная партия была в разгаре, когда звякнул телефон в кармане. Он потянулся, глянул: жена. Видео звонок.
Снова поиграв бровями, раздражаясь, чертыхаясь, одной рукой выкладывая домино на стол, второй включил звонок и замер с костяшкой наперевес. Уставился в экран, расширил глаза, аж забыл, что планировал. Пальцы выронили доминошку, она упала на другие, брякнула, задела линию игры, сдвинула соседок, вызвала недовольный гул над столом.
Но он этого не слышал.
 
Он весь ушел в видео.
Там, убедившись, что абонент ответил и смотрит на экран, медленно и показательно, специально, издеваясь, зараза, юркие знакомые пальцы с пузатым кольцом на безымянном пальце, держали знакомую ему стеклянную красавицу с витьеватой этикеткой. Словно пленницу, запотевшую еще, но с глянцевыми следами от чужих лапищ. Держали, хватко, крепко, наклонив над раковиной и открывая пробку. Медленно. Ме-е-едленно, издеваясь над зрителем, откручивая эту пробку, отвинчивая ее, словно у нее там сорок оборотов было, а не один-полтора. И ни единого слова. Ни единого! В полной, всепоглощающей, ужасающей тишине: отвинтили пробку, выкинули ее из кадра. Наклонили наискось несчастную, беспомощную пленницу, еще больше, еще. Уровень жидкости накренился, дошел до опасной косой линии, почти сравнялся с горлышком.
Палыч смотрел на это, как замороженный, в шоке от бессердечности, в ужасе от подлости. В тихом, жутком молчании бутылка наклонялась все ниже и ниже, к стоку, вот уже почти совсем над ним, вот уже совсем, вот … уже... первая... капля...
 
Мужики , только что ворчавшие, что он сбил им линию домино, смолкли разом, когда Палыч, бросив им только:
-Я мигом! - вскочил, резвым прыжком над скамьей и, рукой уведя мальца, случайно оказавшегося у него на пути, пулей , не оборачиваясь полетел домой.