Глава 5. Сексуальность без пьедестала

Руководство по ремонту души


Глава 5. Сексуальность без пьедестала

От пениса-зависти к гендерной текучести. Что Фрейд понял правильно, что — нет, и почему его теория детской сексуальности всё ещё шокирует, но уже по-другому

Если бы психоанализ был рок-группой, то теория сексуальности была бы той самой песней, из-за которой их до сих пор не пускают на радио, хотя все остальные треки давно стали классикой. Фрейда называли «пансексуалистом» — человеком, который видит либидо даже в том, как вы размешиваете сахар в кофе. Он, как гласит легенда, парировал: «Иногда сигара — это просто сигара». Но сам себе не верил.

Спустя сто лет мы оказались в странной ситуации. Мы научились говорить о сексе. Открыто. Громко. В подкастах, в соцсетях, в школьных программах. Мы сняли с него покров тайны и стыда. Но при этом мы, кажется, потеряли что-то важное из фрейдовского послания. Мы свели сексуальность к технике, к оргазму, к идентичности. А Фрейд говорил о другом. Он говорил о том, что сексуальность — это язык. Язык, на котором говорит душа, когда слова еще не изобретены.

Давайте попробуем расслышать этот язык заново. Без пиетета, но и без высокомерия.

Что Фрейд понял правильно (и за что ему до сих пор спасибо)

Первое и главное: сексуальность не начинается в пубертате. Это была бомба. В викторианской Вене, где дети считались ангелочками, а слово «нога» в приличном обществе заменяли на «конечность», заявить, что младенец испытывает удовольствие от сосания груди, дефекации и разглядывания своего тела, было равносильно признанию в педофилии.

Фрейда не поняли. И, честно говоря, до сих пор не всегда понимают. Когда родители в ужасе звонят психологу: «Мой двухлетний сын трогает себя! Это нормально?!», они имеют дело с эхом той самой викторианской паники. А психолог (если он хороший) отвечает: «Да. Он исследует мир. Просто эта часть тела дает более интенсивные ощущения, чем ухо или коленка».

Фрейд подарил нам телесность. Он вернул тело в психологию. До него душа была бесплотной. Страдания были «духовными». Фрейд показал: душа страдает через тело. Через ком в горле, через сжатые челюсти, через мигрень по понедельникам, через неспособность достичь оргазма или, наоборот, через навязчивую потребность в нем. Он сказал: «То, что вы называете "нервами", имеет историю. И часто эта история начинается задолго до того, как вы узнали слово “секс”».

Где он ошибся (и почему это важно признать)

Фрейд был человеком своего времени. Патриархального. Фаллоцентричного. Он честно пытался понять женщин, но смотрел на них через оптику мужского опыта. Его знаменитый тезис о «зависти к пенису» — это, пожалуй, самый неудачный его экспортный товар.

Сегодня мы понимаем: девочка не «завидует пенису». Она может завидовать власти, которую патриархальный мир приписывает обладателю пениса. Она может завидовать свободе, праву голоса, праву на желание. Но не органу как таковому. Фрейд спутал означаемое с означающим.

Кроме того, он считал зрелой сексуальностью генитальный оргазм в гетеросексуальном акте. Всё остальное — прегенитальные фиксации, невроз, инфантилизм. Сегодня эта схема выглядит как анатомический театр, где на самом деле играют джаз.

Современный психоанализ (во многом благодаря феминистской критике, квир-теории и просто клиническому опыту) знает: сексуальность не имеет «правильной» конечной станции. Она текуча. Она множественна. Она может быть оральной, анальной, тактильной, визуальной, вербальной. Она может не быть генитальной вовсе. И это не патология. Это разнообразие человеческого Эроса.

Детская сексуальность: перечитывая заново

Вернемся к младенцу, который сосет грудь. Фрейд назвал это «оральной стадией». И был прав: рот — первая эрогенная зона. Через рот младенец познает мир. Грудь — первый объект любви и ненависти. Она приходит и уходит. Она дает тепло и пищу. Она может исчезнуть.

Но давайте уберем слово «сексуальность» — оно слишком нагружено взрослыми коннотациями. Заменим его на «телесное удовольствие от контакта с миром». Длинно, но точнее.

Ребенок получает удовольствие от сосания не потому, что это «прелюдия к генитальному акту». А потому, что это способ быть. Быть в контакте. С матерью. С собой. С жизнью. То же самое — с дефекацией. Анальная стадия — это не «фиксация на кале». Это первый опыт контроля и отпускания. Ребенок обнаруживает: он может что-то произвести. Что-то, что принадлежит только ему. Он может это отдать или удержать. Это про власть. Про автономию. Про границы. Секс тут ни при чем.

Трагедия многих пациентов Фрейда (и наших современников) не в том, что у них были детские «сексуальные» фантазии. А в том, что взрослые интерпретировали их как взрослые. И либо наказывали («Не смей трогать! Грязно!»), либо, что гораздо страшнее, соблазнялись. Использовали детскую открытость и телесность для удовлетворения своих, взрослых, невротических потребностей.

Психоанализ сегодня учит одному простому, но трудному слову: граница. Между детским и взрослым. Между фантазией и действием. Между «я хочу» и «я делаю». Между моим телом и телом другого. Эта граница не дана нам от природы. Она строится. В отношениях. В разговоре. В уважении к «нет» — и к «да».

Сексуальность как язык: современный перевод

Итак, если сексуальность — это не просто про гениталии, то про что же?

Это язык, на котором говорит наша витальность. Наша жажда жизни. Наше желание быть в контакте. С другим телом, с другим сознанием, с миром.

Иногда этот язык говорит: «Я хочу раствориться в тебе». Это оральность. Жажда слияния. Иногда он говорит: «Я хочу контролировать, удерживать, накапливать». Это анальность. Страх потери, жадность, перфекционизм. Иногда он говорит: «Смотри на меня. Признай меня. Я есть». Это фалличность (не в смысле органа, а в смысле предъявления себя миру).

И все эти «диалекты» присутствуют в каждом из нас. Вне зависимости от гендера, ориентации и количества сексуальных партнеров. Человек, который никогда не занимался сексом, может быть «орально фиксирован» — вечно ищущий слияния, поглощения, растворения в другом (в еде, в работе, в алкоголе). Человек, меняющий партнеров как перчатки, может быть «анально фиксирован» — неспособный никого впустить, удерживающий контроль, боящийся «испачкаться» близостью.

Фрейд дал нам этот словарь. Несовершенный, устаревший, требующий перевода. Но — словарь. Без него мы бы до сих пор говорили о «нервах» и «слабости характера».

Клинический итог: что мы делаем с этим в кабинете

Когда пациент приходит с «сексуальной проблемой», современный аналитик не думает: «Ага, фиксация на фаллической стадии, будем лечить». Он слушает. Он пытается понять: на каком языке сейчас говорит тело этого человека? Что оно пытается сказать?

Неспособность достичь оргазма может быть не «фригидностью», а единственным доступным способом сказать «нет» партнеру, на которого невозможно злиться словами. Навязчивая мастурбация может быть не «разрядкой либидо», а попыткой успокоить тревогу, заглушить внутреннюю пустоту, почувствовать себя живым хотя бы на пять минут. Измена может быть не поиском «лучшего секса», а отчаянной попыткой вырваться из симбиоза, найти того самого Третьего, который разорвет удушающую близость.

Сексуальность в современном психоанализе снята с пьедестала. Она больше не первопричина всего. Она — один из языков. Рядом с ней — язык тела (боль, усталость, зажимы), язык отношений (привязанность, отвержение, слияние), язык смысла (зачем я живу?).

Фрейд был прав: Эрос — великая сила. Но он ошибался, считая ее единственным двигателем. Есть еще Танатос. Есть потребность в безопасности. Есть жажда смысла. Есть просто усталость. И все это переплетено в том узоре, который мы называем человеческой жизнью.

Задача анализа — не «нормализовать» сексуальность. Не привести ее к «зрелой генитальности». А помочь пациенту услышать, что говорит его собственное тело. И перевести это послание на язык, понятный сознанию. Чтобы человек мог выбирать. Не под диктовку влечения. Не под диктовку стыда. А свободно. Зная, чего он хочет. И чего он не хочет. И почему.

Это и есть та самая зрелость, о которой мечтал Фрейд. Просто она оказалась не про оргазм. А про свободу.