4. Павел Суровой Дума о Богуне

 Глава 4. Берестечко: Мост через преисподнюю               

 Лето 1651 года выдалось душным, тяжелым, напоенным запахом сухой пыли и предчувствием беды. Под Берестечком, на волынских равнинах, сошлись два мира. Сто пятьдесят тысяч польской коронной рати — блестящие гусары в леопардовых шкурах, немецкие рейтары в черных кирасах, надменные магнаты, видевшие в казаках лишь взбунтовавшийся скот. Им противостояло войско Хмельницкого: казацкие полки, крестьянские отряды с косами и тридцать тысяч крымских татар во главе с самим ханом Ислам-Гиреем.

 Лагерь казаков стоял на болотистом берегу реки Пляшивки. Уляна, не пожелавшая остаться в безопасном Чигирине, была здесь, в самом сердце этого гудящего человеческого улья. Она видела, как Богун, не снимая сабли сутками, объезжал валы. Его лицо, иссушенное солнцем и бессонницей, стало похоже на потемневшую икону. Он чувствовал то, чего еще не осознавал Хмельницкий: хан ведет двойную игру.

 — Иван, кони в татарском стане оседланы еще с полудня, — шепнула Ульяна, когда Богун зашел в палатку перехватить глоток воды. — Они не собираются биться. Глаза у нукеров пустые, смотрят мимо нас, в сторону Крыма. Богун тяжело опустился на сундук, его доспехи глухо звякнули.
— Ты видишь то, что скрыто от многих, Уля. Хан получил от короля больше, чем обещали мы. Если татары уйдут — нам конец. Богдан верит в их клятву на Коране, а я верю только в наш порох.

 В разгар битвы случилось непоправимое. Ислам-Гирей снял свои орды и лавиной ушел в степь, обнажив фланг казаков. Хмельницкий, бросившийся вслед за ханом, чтобы вернуть союзника, был захвачен татарами в плен. Армия осталась без головы. Паника, эта черная вестница поражения, проползла по рядам. Дженджелий, назначенный гетманом, не мог  сдержать хаоса. Казаки, окруженные с трех сторон болотами и наступающими поляками, начали роптать.

 В этот страшный час, когда над лагерем уже витал призрак гибели, старшина собрала Раду. Гул стоял такой, что не было слышно собственного голоса. И тогда на бочку поднялся Богун. Он не кричал. Он просто выхватил саблю, и её стальной блеск заставил толпу умолкнуть. — Братья! — голос его разнесся над трясиной, как удар колокола. — Гетмана нет, но есть Воля! Если мы ляжем здесь — Украина станет кладбищем. Если выберемся — станет государством. Кто пойдет за мной в огонь?

 — Богун! Булаву Богуну! — взревела толпа.
Так 30 июня он стал гетманом обреченных.

 Десять дней лагерь задыхался в кольце осады. Король Ян Казимир предлагал сдаться, обещая пощаду старшине, если те выдадут «чернь». Богун в ответ лишь крепче сжимал зубы. Уляна все эти дни была рядом с ним. Она превратилась в тень — худая, с лихорадочным блеском в глазах, она перевязывала раненых, раздавала последние сухари и следила за тем, чтобы у пушкарей всегда был сухой порох. Она видела, как Иван ночами, при свете лучины, рисовал что-то на куске кожи.

— Что это, Иван? — спросила она на девятую ночь, когда канонада на мгновение стихла.
— Наша жизнь, Уля, — он показал на схему моста. — Поляки думают, что мы заперты болотом. Они ждут, что мы приползем на коленях. Но мы пойдем там, где не пройдет и олень. По самой трясине.
Замысел Богуна был безумным и гениальным одновременно. За одну ночь, под покровом густого волынского тумана, казаки должны были построить мосты через непроходимую топь реки Пляшивки. В ход пошло всё: седла, возы, мешки с песком, одежда, ветки и даже тела павших лошадей.

 Утром 10 июля начался отход. Уляна шла в середине колонны, ведя под уздцы коня, на телеге которого лежали раненые. Под ногами хлюпала  бездонная жижа, скрытая настилом из седел. Казалось, сама земля хочет поглотить этих дерзких людей.
— Не оглядывайся, Уля! Иди вперед! — кричал Богун, распоряжаясь переправой.
Он стоял на самом краю, его фигура была окутана дымом — польская артиллерия, поняв, что добыча ускользает, открыла бешеный огонь по болоту. Пули свистели, вгрызаясь в грязь. В какой-то момент один из настилов поддался, и телега с ранеными начала крениться. Ульяна бросилась на помощь, хватаясь за скользкие ободья колес.

 — Помогите! — закричала она, уходя по колено в ледяную слизь. Богун был рядом в один миг. Он подхватил её одной рукой, другой упираясь в тонущую телегу. Сила его в тот момент казалась сверхчеловеческой.
— Держись за меня! — прорычал он. — Живи, слышишь?! Ради меня живи!

 Они вырвались. Большая часть войска прошла сквозь трясину, оставив поляков с носом. Но победа эта была горькой. Три сотни казаков-смертников остались на острове, чтобы прикрывать отход. Они бились до последнего патрона, а потом, ломая сабли, бросались с ножами на гусар. Богун видел их гибель с другого берега. Он снял шапку, и слезы — первые и последние за всю войну — прочертили дорожки на его задымленном лице.

 — Мы спасли армию, Иван, — Ульяна коснулась его плеча, её руки дрожали от пережитого ужаса.
— Мы спасли тело, Уля. Душа Украины сегодня осталась на том острове, — ответил он, глядя на закат, который был красным, как пролитая кровь. — Теперь мы — бродяги в собственной стране. Гетман в плену, войско разбито. Но пока у меня есть ты и эта сабля — мы не ещё  закончили.

 Через два года Богун возьмет реванш. Он разгромит поляков под Монастырищем, применив очередную хитрость: переоденет своих казаков в татарские одежды и наведет на врага такой ужас, что  Чарнецкий, этот «бич божий», будет бежать без оглядки, бросая знамена.

 А потом будет поход в Молдавию. Смерть молодого Тимоша Хмельницкого в Сучаве станет для Богуна личной потерей. Он будет вывозить тело сына гетмана через польские заслоны, окруженный почетным караулом, с развернутыми знаменами. Поляки, потрясенные его мужеством, не посмеют атаковать этот погребальный кортеж.
В эти годы Ульяна стала для него не просто женой — она стала его памятью о том, ради чего всё начиналось. В редкие минуты затишья, на постоялых дворах или в палатках под Брацлавом, они мечтали о времени, когда над Украиной перестанет кружить воронье.

 — Когда это кончится, Иван? — спрашивала она, зашивая его окровавленный кунтуш.
— Когда земля напьется крови досыта, — отвечал он, глядя на огонь свечи. — Или когда мы станем такими сильными, что никто не посмеет поднять на нас руку.
Но наступил 1654 год. Переяславская Рада. Иван Богун, единственный из крупных полковников, наотрез отказался присягать царю Алексею Михайловичу. — Я саблю свою не для того в польской крови мыл, чтобы под другого государя её положить, — бросил он в лицо послам. — Казацкая вольность — она как воздух: либо она есть вся, либо её нет вовсе.

 Уляна стояла за его спиной в тот день. Она видела, как отворачиваются от него старые друзья, выбравшие покой и чины под рукой царя. Она понимала: с этого момента Богун становится одиноким волком. Против поляков, против татар, а теперь и против тех, кто решил, что волю можно выменять на «царскую милость».
— Теперь мы одни, Иван? — спросила она вечером, когда они уезжали из Чигирина в сторону своей Винницы. — Нет, Уля. С нами Бог и правда. А это — полк, который не разбивается.

 Они ехали по степи, и Богун чувствовал, как в груди растет холодное предчувствие. Он знал, что впереди — Руина. Великая разруха, где брат пойдет на брата. И ему, Богуну, придется стать мечом в этой междоусобице, чтобы сохранить хотя бы искру той свободы, за которую он проливал кровь пятнадцать лет.