Осколки высоты

И мы до сих пор не забыли, Хоть нам и дано забывать,
То время, когда мы любили, Когда мы умели летать.
                Н. Гумилёв «Слово»


   Она медленно помешивала остывший чай, не глядя на него. Кольцо на её пальце тускло блеснуло в свете догорающих свеч.

- Вы помните ту крышу на Фонтанке? - тихо спросила она. - Там еще пахло мокрым железом и вечностью.

Он усмехнулся, но в глазах не было веселья.
- Я помню, как вы стояли на самом краю. Ваше платье раздувалось от ветра, и мне на секунду показалось, что если я отпущу вашу руку, вы не упадете вниз. Вы просто... двинетесь дальше, в сторону шпилей.

- Мы тогда действительно это могли, - она подняла на него глаза, и в их глубине промелькнуло что-то отчаянное. - Почему сейчас, чтобы просто дойти до двери, мне нужно столько усилий? Куда делась эта легкость?

- Мы повзрослели, - отрезал он, закуривая.

Она прикоснулась к своим плечам, словно зябко кутаясь в невидимую шаль.
- Но я до сих пор слышу этот свист в ушах. По ночам. Когда город затихает, мне кажется, что стоит только закрыть глаза и правильно выдохнуть - и я снова там. Над мостами. С вами.

- Не лгите себе, - мягко сказал он, накрывая её ладонь своей. Рука была холодной. - Нам дано забывать. Это милосердие природы. Если бы мы помнили тот полет каждую секунду, мы бы не смогли прожить и дня в этом сером мире.

- И всё же вы не забыли, - она грустно улыбнулась, глядя на их соединенные руки. - Иначе вы бы не смотрели сейчас на небо так, будто ждете оттуда приговора.

Он промолчал. В пустой чашке отражался потолок, который казался сейчас невыносимо низким. Выпустил тонкую струйку дыма, которая лениво потянулась к низкому потолку, разбиваясь о невидимые преграды.

- А если бы мы тогда не испугались? - голос её прозвучал едва слышно, почти надтреснуто. - Если бы мы сделали тот шаг с парапета, не дожидаясь, пока нас научат осторожности?

- Мы бы разбились, - просто ответил он, глядя на тлеющий огонек папиросы. - Но это была бы красивая смерть. В полете всегда есть этот риск. А мы выбрали долгую жизнь в партере, наблюдая за тем, как летают другие. Те, кто моложе и безумнее нас.

- Но ведь никто не летает, - она горько усмехнулась. - Посмотрите вокруг. Они лишь имитируют движения. Жесты, цитаты, выверенный наклон головы... Мы все заперты в этом надушенном тумане. Даже наш флирт - вы заметили? - он похож на плохо отрепетированную пьесу.

Он медленно повернул голову к окну, за которым густели сумерки.

- Это цена, которую мы платим за право не чувствовать боли. Когда умеешь летать, каждое приземление - это рана. А мы... Мы просто решили больше не ранить себя.

Она резко встала, и шелк её платья зашуршал, как сухая листва.

- Мне душно. Этот запах папирос... Меня от него тошнит. Знаете, я иногда открываю окно в своей спальне в самый мороз. Стою и жду, когда холод станет невыносимым. Мне кажется, только так можно вытравить из себя этот сладкий яд обыденности.

Он тоже поднялся - медленно, словно на плечи ему внезапно навалилась вся тяжесть прожитых без полета лет.

- Вы ищете в морозе то, что мы потеряли в небе, - сказал он, помогая ей накинуть пальто. - Но небо не возвращается по заказу.

- И всё же, - она обернулась уже у самых дверей, и в полумраке её лицо показалось почти прозрачным. - И всё же, пока мы помним, как это было... Мы не совсем мертвы, не так ли?

   Он не ответил, лишь слегка наклонил голову. Но когда дверь за ней закрылась, он подошел к окну и прижал ладонь к холодному стеклу, всматриваясь в темную бездну над крышами, словно всё еще надеялся увидеть там чей-то стремительный, вольный силуэт.
Он долго стоял у окна, слушая, как затихает в коридоре звук её шагов. Стук каблуков по паркету был отчетливым, ритмичным и безнадежно земным.
   Он вернулся к столу и посмотрел на её чашку. На тонком фарфоре остался едва заметный след помады - маленькая улика того, что здесь только что была живая душа. Он вдруг поймал себя на мысли, что этот след кажется ему более настоящим, чем все стихи, написанные ими за последние годы.

- Дано забывать... - прошептал он, пробуя слова на вкус. - Какая изысканная ложь.

   Он резким движением открыл форточку. В комнату ворвался сырой петербургский воздух, пахнущий солью, дегтем и наступающей ночью. Огоньки свечей испуганно заплясали и погасли один за другим. В этой внезапной темноте надушенный дым папирос наконец рассеялся, уступая место холодной чистоте.
   Он не пошел её догонять. Он знал, что на улице она так же прибавит шагу, кутаясь в мех, прячась от ветра и от собственных мыслей. Они оба слишком привыкли к своим клеткам, чтобы всерьез надеяться на побег.
Но в эту минуту, стоя в темноте перед открытым окном, он вдруг выпрямился. Ветер ударил его в лицо, и на мгновение - на одну короткую, острую секунду - ему показалось, что пол под ногами перестал быть надежным. Сердце толкнулось в ребра, вспоминая старый ритм.
   Он закрыл глаза. Летать они больше не умели, но они всё еще умели помнить. И в этом городе, задыхающемся от декаданса и скуки, их общая память оставалась единственным небом, которое у них нельзя было отнять.
Он медленно закрыл окно. В комнате стало тихо и окончательно холодно. История была закончена. Оставалась только ночь.