Книга 1. Глава 1. Венский подвал

Глава 1. Венский подвал

Как доктор Фрейд спустился в бессознательное и обнаружил там не только крыс, но и Эдипа

Если представить психоанализ как старый венский дом — с лепниной, чуть облупившейся от времени, с тяжелыми бархатными портьерами, пахнущими табаком и кофе, — то первое, что вам покажут экскурсоводы, вовсе не парадную с хрустальными люстрами сознания. Люстры эти, к слову, подозрительно яркие, но светят строго туда, куда им велят. И даже не уютную гостиную предсознательного, где мы, словно в старом серванте, храним забытые номера телефонов, воспоминания о вчерашнем обеде и смутное ощущение, что утюг, кажется, остался включенным.

Нет. Вас сразу поведут вниз. По скрипучей лестнице, где на стенах дрожат тени от коптящей свечи. Туда, где гуляют сквозняки, пахнет плесенью, старыми газетами «Neue Freie Presse», нафталином и чем-то кисловатым, чему нет названия. Туда, где свалены в кучу вещи, которые «жалко выбросить, но и смотреть на них не хочется». Этот подвал и есть та территория, которую Фрейд осмелился картографировать, не побрезговав испачкать руки в вековой пыли.

В официальной биографии значится, что Зигмунд Фрейд открыл бессознательное. Это, конечно, лестное для психоаналитиков преувеличение, этакий профессиональный миф, на котором держится половина гонораров. Бессознательное, как гравитация, существовало и до Ньютона. Яблоки падали на головы и до 1666 года, просто никто не писал об этом трактатов. Поэты, мистики, безумцы и просто очень нервные тетушки веками черпали из этого тёмного колодца, не спрашивая разрешения у науки. Достаточно почитать Гофмана или послушать рассказы любой деревенской повитухи — там такого «бессознательного» с избытком, хоть лопатой греби.

Но Фрейд сделал нечто гораздо более дерзкое и, если вдуматься, глубоко неприличное для чопорной Вены конца века. Он спустился в этот подвал не с молитвенником, не с томиком Гёте, не в поисках мистического откровения. Он сунулся туда с электрическим фонарём естествоиспытателя. С тем самым прищуром, с каким до этого препарировал речных раков в лаборатории Брюкке. Он намеревался не молиться теням и не воспевать их в стихах амфибрахием. Он хотел составить их опись. Инвентаризационную ведомость. Пронумеровать ящики. Классифицировать хлам по степени зловония. Понять, наконец, что это за рухлядь и почему она так громко скребётся по ночам именно тогда, когда наверху, в гостиной, подают штрудель и говорят о высоких материях.

Крысы, или Первый закон подвала

Человек, придумавший психоанализ, начинал как невролог. Это важно помнить, потому что иначе можно решить, будто он взял свои теории с потолка, начитавшись греческих мифов. Нет, он привык щупать нервы скальпелем и зарисовывать нейроны углем под микроскопом, стремясь найти ту самую точку в мозгу, где прячется душа. Кабинет на Берггассе, 19, поначалу больше напоминал физиологическую лабораторию, чем храм души: электрические машины для стимуляции, спиртовые растворы, препараты в банках. И первые находки в «подвале» были соответствующего толка: не возвышенные тайны бытия, не архетипы, не голоса предков, а сущие крысы. Мерзкие, хвостатые, вызывающие физиологическую брезгливость.

Возьмём знаменитый случай Человека-Крысы (а если быть точным, господина Эрнста Ланцера). Молодой человек, блестящий юрист, образован, остроумен, перспективен, с прекрасным пенсне и военной выправкой. И при этом — парализован навязчивым страхом. Ему кажется, что с его покойным отцом и дамой сердца случится ужасная восточная казнь. Не просто казнь, а особая, смакование подробностей которой в кабинете врача вызывает у нормального человека лишь желание вымыть руки. Горшок, привязанный к телу, и голодные крысы, прогрызающие путь внутрь. С точки зрения здравого смысла — дичь несусветная. Отец давно в могиле на Центральном кладбище Вены. Девушка здорова, весела и, скорее всего, в этот момент пьет кофе с молоком, даже не подозревая о грызунах в воображении своего кавалера. Пациент сидит в благополучной Вене, а не в застенках Чингисхана.

Любой другой врач, измерив пульс и заглянув в горло, сказал бы: «Голубчик, вы переутомились. Поезжайте-ка на воды в Баден-Баден, попейте минеральной, развейтесь, примите теплые ванны и оставьте эти глупости». Это была бы терапия здравого смысла. И она бы провалилась с треском.

Фрейд же поступил странно. Вместо того чтобы отмахнуться от бреда как от бессмысленного шума испорченного телеграфного аппарата, он прислушался. Он подался вперед в своем знаменитом кресле и спросил: «Почему именно крысы? И почему вы так боитесь того, чего нет и быть не может?»

Он спустился в подвал и наткнулся там на то, чего не ждал сам. У этого бреда оказалась своя, железная логика. Логика вытеснения, которая живет не по законам формальной логики Аристотеля, а по законам ассоциаций, созвучий и чувственного отвращения. Выяснилось, что «крысы» в бессознательном пациента — не просто мерзкие зверьки. Это — знак. Сложный семиотический узел, в который сплелись несколько смысловых нитей, словно клубок, уроненный за шкаф.

Фрейд начал распутывать эту словесную вязь. По-немецки Ratten — это «крысы». Но есть и созвучное Raten — «взносы», «рассрочка», «долг». Пациент был одержим идеей долга — денежного, морального, сыновьего. Он буквально не мог решить, на ком жениться, потому что не мог «заплатить» отцу своим выбором или «предать» возлюбленную. Крысы обернулись символом этого долга, грызущего изнутри, словно ростовщики душу. Кроме того, крысы — разносчики заразы, грязи, того, что вызывает омерзение. Анальная тема, стыд, телесный низ — всё это, запретное для приличного венского буржуа, спроецировалось на образ грызуна, словно клякса на промокашке.

И вот тут, между описью неврологических симптомов и разгадыванием крысиного бреда, Фрейд нащупывает то самое дно подвала. Дно, которое проламывается в ещё более глубокую шахту, куда уже не проникает свет фонаря, и где живут совсем уж первобытные страхи. Он понимает: эта странная, мерзкая, абсолютно алогичная продукция психики — не мусор. Не брак эволюции. Не ошибка в расчетах. Это язык. Искажённый, зашифрованный, переведённый на язык образов и телесных ощущений, но — язык. Причем язык, обладающий своей грамматикой и синтаксисом. И если научиться его читать, можно понять то, о чём сам пациент не догадывается. То, что его сознание вытеснило в подвал, завалило старыми газетами, потому что не смогло переварить и усвоить.

Фрейд, как опытный архивариус в пыльном хранилище, нащупал первый закон психоаналитической физики: то, что вытеснено в подвал, не исчезает. Оно не гниет в безвестности и не испаряется, словно эфир. Оно начинает управлять домом. Причем самым подлым образом — дистанционно, без вашего ведома. Тень отца, которую вы не видите, но которая стоит в углу, определяет, с кем вы спите и сколько зарабатываете. Крыса, о которой вы забыли, грызёт проводку в стенах, и у вас то и дело выбивает пробки — в виде панической атаки на эскалаторе, странной забывчивости (куда я дел ключи, черт возьми?), внезапной вспышки ярости на жену из-за недосоленного супа или того самого сновидения, где вы опаздываете на поезд и у вас нет штанов.

Эдип на ящике из-под сигар: Античная трагедия в пыльном чулане

Когда говорят об Эдиповом комплексе, обычно представляют греческую трагедию: благородный муж в хитоне, рок, кровь, ослепление золотыми застежками. Античный театр, котурны, хор, вещающий о неотвратимости судьбы под звуки авлоса. В кабинете Фрейда это выглядело куда прозаичнее. И оттого, пожалуй, гораздо страшнее.

Это был не театр Диониса, а тот самый пыльный подвал с велосипедом, на котором вы катались в пять лет и который вам казался огромным, как «Титаник». Сломанной куклой сестры с оторванной ногой (и вы точно не помните, как это случилось, но стыд остался). И ящиком из-под сигар «Don Pedro», набитым старыми письмами, пахнущими сургучом и увядшими фиалками.

Фрейд заметил, что в рассказах его пациентов о детстве — даже самых чинных и благопристойных, чьи матери носили турнюры, а отцы цитировали Шиллера за ужином — постоянно всплывает один и тот же сюжет. Не обязательно сексуальный в нашем грубом, взрослом понимании. Это потом его неправильно поймут и начнут кричать о «пансексуализме». Скорее, это был сюжет о власти и месте в иерархии спальни. Кого мама любит больше? Почему папа может спать с мамой в большой кровати красного дерева, а я должен спать в своей, отдельно, да ещё и с выключенным светом, где из угла может вылезти Волк? Почему, когда я хочу маминого внимания, хочу прижаться к ее теплому боку, меня отсылают к няньке или говорят «подожди, я занята, не мешай»?

Фрейд осмелился назвать это влечением. В этом и заключалась его колоссальная научная дерзость. Он разглядел в невинной детской ревности, в этих слезах из-за того, что папа ушел с мамой гулять в Пратер, а тебя оставили дома, — прообраз всех будущих драм взрослой жизни. Соперничества на работе с начальником, который похож на отца. Любовных треугольников, где ты снова и снова оказываешься третьим лишним. Борьбы за статус, за признание, за то самое место под солнцем, которое когда-то незаконно (с точки зрения ребенка) занял отец.

Это было шокирующе. Благопристойная Вена, привыкшая думать о детях как об ангелочках с открыток художника Мухи, захлебнулась от возмущения, давясь своим знаменитым кофе. «Доктор, вы приписываете младенцу желания взрослого развратника! Это грязно! Это клевета на чистейшее существо, на святую невинность!» Венское медицинское общество едва не закидало Фрейда тухлыми яйцами, а коллеги называли его теории «научной сказкой для уборщиц».

Но Фрейд — упрямый, как тот самый старый венский дом, стоящий на дубовых сваях в болотистой почве, — стоял на своём. Он не утверждал, что ребёнок хочет того же, чего хочет взрослый. Он говорил, что ребёнок хочет того же, чего хотел царь Эдип: быть центром вселенной. Единственным. Главным. Тем, ради кого вращается мир. И в этом желании, в этой тотальной, инфантильной претензии на обладание родителем противоположного пола и устранение соперника, — корень и величайшей творческой силы (ибо амбиция рождается там же), и самого разрушительного невроза.

Он и сам испугался того, что открыл. Эдип, вытащенный на свет божий из подвала, оказался фигурой неудобной, пугающей, отбрасывающей слишком длинную тень на все последующие отношения человека. Но именно эта тень, как выяснилось позже, объясняла очень многое. Она объясняла, почему мы выбираем партнеров, похожих на мать или отца. Почему боимся успеха. Почему испытываем иррациональное чувство вины перед родителями, даже когда они уже давно не с нами. Фрейд нашел ключ к шифру, который до него все просто игнорировали, стыдливо отводя глаза в сторону.

Почему мы до сих пор там бродим? Оправдание подвала

В чём же главная заслуга того первого спуска в подвал? Не в том, что Фрейд нашёл там Эдипа или крыс. Эдип — это культурная метафора, прекрасная, как античная статуя, но, как мы увидим дальше, сегодня порядком заросшая мхом и требующая реставрации с учетом современных семейных моделей. Крысы — и вовсе частность, клинический курьёз, забавная виньетка из практики.

Главное — он установил фундаментальный принцип, без которого современная психология так и осталась бы просто набором рецептов по управлению поведением из серии «подумай о хорошем — и все пройдет». Он сказал: то, что мы не помним и не осознаём, не перестаёт существовать. Оно не исчезает, будто его и не было. Оно живо. Оно пульсирует. Оно говорит с нами. Шепотом, сквозь стены, на своем жутковатом наречии — через сны, где мы летаем или падаем в бездну, через оговорки («передай соль... ой, то есть перестань меня бесить»), через симптомы, через повторяющиеся сценарии, из которых мы никак не можем вырваться, словно муха из сиропа.

Фрейд показал, что заглядывать в этот подвал — страшно. Это правда. Неудобно. Там пахнет пылью, стыдом, старыми детскими обидами и чем-то таким, о чем вы предпочли бы забыть навсегда, даже под страхом смертной казни. Там лежат вещи, при одном взгляде на которые хочется провалиться сквозь землю. Но это — единственный способ перестать быть жильцом, который боится собственного дома. Человеком, который ходит по анфиладе сверкающих комнат, стараясь не смотреть в сторону скрипнувшей половицы над подвалом.

Настоящий «ремонт души» начинается не с переклеивания обоев в гостиной (саморазвитие, аффирмации) и не с покупки новой мебели в спальню (поиск новой любви или новой работы). Он начинается с разбора того самого хлама, который мы годами скидывали вниз, надеясь, что он сам собой рассосётся, растворится без следа, исчезнет, как утренний туман.

Он не рассасывается. Он ждёт. И иногда, в три часа ночи, когда вы лежите без сна и смотрите в потолок, а за окном воет ветер и дребезжит водосточная труба, он скребётся. Тихо. Настойчиво. Монотонно. Напоминая о себе.

Фрейд научил нас не просто слышать этот скрежет. Это и так все слышали, просто глушили его вальсами Штрауса и вином. Он научил нас спрашивать: «Кто там? Что тебе нужно? Почему ты не даёшь мне спать?»

Ответ, как мы увидим в следующих главах, часто бывает совсем не тем, что мы ожидали услышать. Там, внизу, обитают не только крысы. Там живёт наша собственная, забытая, вытесненная жизнь. И голос, который оттуда доносится, — это наш собственный голос. Просто мы давно разучились его узнавать. Он стал чужим, хриплым, испуганным.

Но именно с этого вопроса всё и началось. С фонаря, направленного в темноту венского подвала. С готовности увидеть там не только мерзость и хаос, но и скрытый, парадоксальный порядок. С мужества признать: в собственном доме ты — не полный хозяин. И с этого признания, как ни странно, с этого момента честного поражения перед собственным бессознательным, начинается путь к тому, чтобы стать им. Потому что, лишь спустившись вниз и разобрав завалы, мы можем наконец обрести право на весь дом целиком, а не только на его парадную часть.

Венский подвал оказался не тупиком. Он оказался входом. Куда — будем разбираться дальше.