Ангел, который выбрал снег

Захотела вора научить Богу молиться,
Это не пройдет, как зимой - радуга,
Кто-нибудь умоется, чтобы измениться,
Радуйся !

Я живу на рельсах четвертый день,
Поезда не спрашивают моего имени,
И мне с ними тоже разговаривать лень -
Вылинял.

Я найду стакан, разбитый вдребезги,
Выпью водки той, что в четвертой секции,
Люди - лепестки, а я люблю верески,
А я люблю вырезки о собственном сердце.

Мне бы любоваться на свою тень
И носить цветы к своему памятнику,
А я живу на рельсах четвертый день -
Пра-виль-но ?

Ох, не надо пачкаться о столько морд,
Даже разговор приносит честь...
А если человечество перейти вброд ?!
Значит, с человечеством мне не есть ?!

Есть такая партия, где сразу ничья
После двух или трех гениальных фигур...
Предлагаю рай, где проститутка - свеча,
Предлагаю ад, где ангел в снегу!

***


Представьте себе свечу.
Не ту, что торжественно горит на аналое, и не ту, что душно мерцает в подсвечнике уютной гостиной.
Нет — свечу, которую поставили на сквозняке посреди голого поля.
 Её огонь мечется, почти гаснет, вытягивается в болезненный язык, ловит каждое дуновение, но не сдаётся ветру. Это и есть Леонид Губанов.

В миру, где всё давно распределено по полкам — праведники направо, грешники налево, жизнь как награда, смерть как расплата — он является аллегорией невозможного.
Губанов — тот самый ангел в снегу: существо, чья природа — полёт и тепло, но чья судьба — падение и холод.
Крылья, предназначенные для небес, тяжелеют от мокрых хлопьев, и ангел не проклинает зиму — он начинает с ней странный, почти интимный танец.

Отсюда и его дерзкая молитва: «смерть и жизнь на Пасху».
В день, когда принято торжествовать одно и забывать о другом, он требует двойного дара.
 Как ребёнок, который не хочет выбирать между матерью и отцом, он отказывается от великодушного обмана, что победа света окончательна.
Для него тьма не побеждена — она лишь отступила на шаг, чтобы сцепиться снова. И в этом замкнутом круге, где воскресение каждый раз предшествует новому распятию, он видит единственную правду. Не благую весть, а мучительную, но честную.

А Пасха? Для толпы — колокольный звон, кулич и лобызание.
Для Губанова — «хлам, что храм для всех». Не кощунство, упаси Бог.
Это — зеркальное отражение его собственной души, где святыня строится из осколков, окурков и пьяных слёз.
Он сам был таким храмом: гонимым, не признанным, поставленным на учёт в психушке, но при этом — невыносимо, ослепительно настоящим.
 Его стихи — это иконы, написанные углём на обрывках казённых бумаг.

Губанов — зимний садовник.
Он высаживает райские яблони в вечную мерзлоту.
 Он знает, что они не выживут, что цветы превратятся в ледышки, но для него этот невозможный сад — единственное, что отличает живое от мёртвого.
 Он не ищет тепла — он ищет верности холоду.
 И когда в 37 лет (срок, им самим себе назначенный) его свеча догорает, снег не гаснет.
 Ангел остаётся в нём, потому что выбрал это сам.

И вот странное дело: глядя на этот замёрзший силуэт с обломанными крыльями, понимаешь, что такое подлинная свобода.
Это не умение взлететь. Это умение сказать падению:
 «Ты тоже будешь моим воскресеньем».
И разве не об этом шепчет губановский «хлам», становясь для немногих храмом?