Писательство - диагноз

Иногда мне кажется, что писательство - диагноз, причем совершенно неизлечимый. Я могу истекать кровью каждой молекулой своей души и физического тела, не соображая равным счетом ничего, однако сюжет для нового повествования как ни в чем не бывало льется из моих заросших колючими кустарниками мозгов, будто это уже неотъемлемая часть меня, всегда стоящая в строю как дыхание. Неутомимая голова сама по себе пишет и рифмует, что может настораживать меня, ведь порой я не прилагаю никаких усилий - механизм работает сам. Мои старания заключаются лишь во взятии бумаги с ручкой или планшета, по которому я буду тыркать пальцами спроектированное мозгом нечто.

Казалось, что я погибаю и потихонечку гнию, пока непонятное обстоятельство происходило на моей кухне. За задернутыми шторами, быть может, кипела жизнь, но внутри того же не ощущалось, а погода, кажется, была солнечной, хотя точный прогноз не вспоминается. Моя рука подтекала красным от кисти до сгиба локтя, покрываясь болячками и гнойниками. Казалось, что кожа шипит таблеткой, растворимой в воде. Тело оставалось голым, слегка согреваясь тканью домашнего халатика. Оно забавно и не совсем осознанно меняло положение, корчась от внезапно нахлынувшего горя. Я залезла на стул вверх тормашками, опустила беспокойную голову на сидушку и почему-то повисла в таком положении, обливаясь слезами. Сидела на корточках, бушевала около помойного ведра, ходила по коридору, да много чего было, и все в такой короткий срок. Голова с каждой извилиной мозга медленно накрывалась темной вуалью, а волосы, так по-русалочьи не вычесанные после мытья, нависали над моим взором русыми лианами. Руки, коими приходится поправлять волосы, грязны кровью, слезами и гноем, значит после обратного включения в мир понадобится снова принять душ.

Я обязательно вернусь в себя, наверное, сон не станет лишним, а после пробуждения как ни в чем не бывало я буду жить и жизнь моя вновь обретет смысл, который, конечно, вряд ли терялся даже в состоянии полного отчаяния. Я буду работать до состояния кровавой Мэри, вставать в 5 утра, чтобы увидеть наши горы в самом красивом их обличии, буду писать больные стихи и мечтать, постоянно мечтать и мечтать, ведь мечты мои чаще всего сбываются, пусть даже и позднее, чем хотелось бы. Я обязательно допишу роман, за который в процессе работы мне порой становится так стыдно, что палец едва не дергается около кнопки «удалить». Рассказы точно будут закончены, доведены до логического завершения, пусть я и могу открыть работу «из стола» через несколько месяцев после последнего на нее взгляда и толком не возобновив в памяти, что там о чем, просто начать ее дописывать, слегонца вспоминая смысл, который изначально хотелось туда вложить.

Я так нуждаюсь в новых сюжетах, словно зависимая. Могу впадать в стремные ситуации и брать в ближайшее окружение полнейших придурков, чтобы те ворошили для меня новые истории, а выполнив свою миссию, уходили прочь, оставаясь заживающим шрамом на моей душе. Я хожу по парку и вглядываюсь в каждую рожу, дабы увидеть там нечто, чему разрешу вселиться в душу моего бренного персонажа, придуманного когда-то в детстве и ныне вылетающего на бумагу из тех лет. Уже тогда мне беспрерывно снился «человек-птица», почему-то я прозвала его именно так, хотя он был изящным мужчиной, наверное, каким-нибудь танцором или гимнастом, только, жаль, вместо человеческой головы имел кошачью. Я убедила его больше никогда не врываться в мои сны, потому что испытывала лютый ужас от этого сумасшедшего поведения, после чего он больше ни разу не приходил ко мне. Если ты это читаешь, то вернись, пожалуйста, хотя бы на разок, у меня к тебе творческое предложение.

Мой писательский мир путается с реальным, переплетаясь всевозможными нитями туда и обратно. Я либо пишу из реальности, либо моя выдумка сама входит в мою реальность. Разделить эти две вселенные, увы, невозможно. Я давно смирилась, что я такая, и без творчества не вижу жизни, но иногда меня так пугает, что это, похоже, неизлечимая врожденная болезнь.