Корень

«СМОТРИТ БОГ, БУДЕШЬ ЛИ ТЫ ПРОСИТЬ ЕЩЕ ЛЮБВИ, ИСПЫТАВ ВЕСЬ ЭТОТ УЖАС?»
Державный Зосима.


   Догорала Рязань. Чадно, едко, смрадно. Сквознячки с огоньками сизыми играются, с переливчатыми, рдяными.

   Вечереет. Небо хмарою ложится на гарь, снежинки редкие падают, шипят на обугленных стенах городища и дворов. Сыпет порошу мерзлую на тела нелепые, на глаза стылые, на руки мечами кривыми изрубленные. Мешает цвет белый с чернотой крови запекшейся, уже усохшей.

   Бродят по снегам пепельным тени живых, вытаскивают на края пепелищ рязанцев павших, укладывают бережно рядами неровными. Уже никто не плачет – высохли глаза. Никто не воет над покойниками – сорвали голоса бабы, враз поседевшие и состарившиеся.

   Мертвых – ой, много. Живых – совсем мало.

Страха в живых тоже нет, только боль. Закоченела она камнями в душах опустевших, всё тепло выплеснулось из них, словно и не было света. Ни людского, ни божьего. Только мрак и запустение. Из птиц божьих только вороны да галки. Кружат над городом сгоревшим, кричат надсадно и хрипло. Даже они не рады богатой для них тризне. Кружат лохматые, будто сажей измазанные, а опускаться на тела истерзанные не осмеливаются.
   Покружились над смертью и полетели заполошными стаями в леса ближние, на ночевку. Там спокойнее им темень переживать…

   Среди бревен чадящих, на разметанных копытами коней ошметках снега талого, там, где неделю назад торжище гудело голосами, скрипело по наледям полозьями возов груженных, в тиши падающей на землю ночи, ветхий летами монах преклонился озябший. Смотрит в небушко, рукой дрожащей крест на грудь кладет перстами испачканными, елозит коленками по подолу рясы, грубой и прожженной.
Персты грязные, а взор ясный, чистый, как цвет лугов васильковых. Ни злобы в нем, ни смятения. Только печаль. Такая, какая нападает на человека в закат тихий на берегу реки широкой. Светлая, мягкая, из сердца выбежавшая на простор вольный…
По торжищу всадники проскакали. Совсем рядом обрызгали старца крошевом снежным. Глянули глазами раскосыми и всё. Только один, помоложе с виду, в добротном халате и доспехе, на секунду придержал лохмоногого конька уздой изукрашенной, прислушался, но, не разобрав шепота губ малокровных в бороде сивой, поскакал к обваленным воротам города.
   Там стоят несколько степняков, кони под ними добрые, но усталые, головы опустили долу.
   Молодой воин подъехал, скакнул с коня на ходу и, прижав руку к сердцу, голову склонив, подбежал к широкогрудому степняку в собольем тымаке на большой, с казан, голове чисто выбритой. Тымак дорогой, а шуба на всаднике простая, баранья.
Воин склонился еще ниже, глаза спрятал. Сказал что-то, рукой на монаха показал.
Нойон кивнул. Его тысяча последней покидала строптивый город, не пожелавший по добру покориться великому хану. Вдалеке от горелища, в лесах заснеженных и чистых, тихо гудел многотысячный лагерь кочевников. Ставили походные кибитки, жгли костры, варили-жарили баранину пахучую. Делили, разводили по шатрам дев русокосых истерзанных. Сотники нависли коршунами над грудами добычи в кучу сваленной. Завтра дележ будет. И в путь, туда, куда махнет рукой их повелитель…
Шевельнул поводьями, потревожил коня вздремнувшего. Медленным шагом поехал к торжищу.
   Остановился. Молча, долго всматривался в молящегося старца.
Подозвал жестом толмача. Толмачь, похоже, из русского народа, только не рязанец, по роже сытой видно.
- Спроси. Зачем он на небо смотрит? Что он там видит?
- Он смотрит на бога, - перевел толмачь и хотел привычно перекреститься, но рука замерла, опала, не коснувшись лба.
- Что он от него хочет? От своего бога…
Старец с грустью взглянул на переводчика, ответил.
- Ничего не просит. Это сам бог смотрит на него и спрашивает:
- Что он спрашивает?
- Бог спрашивает монаха: будешь ли ты просить еще любви от меня, испытав весь этот ужас?
- И каков ответ святого человека? Не тяни! Переводи слово в слово.
- Он не будет просить. Он уже просил любви и милости божьей, - смутился толмачь, не в силах глядеть на старца.
- Для кого? Себе?
Старец встал с колен, говорил тихо. Медленно повел вокруг себя рукой. И спокойно глянул в желтые, как у лесной рыси, глаза нойона.
- И себе тоже. Но больше для тех, кто останется под этими стенами. Для тех, кто жив и будет жить. Вон там… Везде. И еще… И еще для тебя, могучий нойон. Для тебя и твоего воинства.
- Почему для меня? – недовольно скривился нойон. – Скажи ему: это не последний город, который ляжет под копыта наших коней. Мы идем до самого теплого моря. Зачем мне любовь его бога, когда меня к победам ведет великий Сульде, не знавший пощады к строптивым?
  И снова тихо заговорил старец.
- Ну! – дернул поводья жеребца нойон.
Конь захрипел, заплясал, толкнув задом монаха. Тот пошатнулся, но устоял.
- Сказал, что бог любит всех. И тебя тоже. Только ты не ведаешь, что творишь.

  Нойон выслушал толмача. Подъехал вплотную, перегнулся с седла. Кончиком рукояти плети приподнял подбородок старца. Смотрел в его глаза долго, пронзительно.
- Пусть боги сами рассудят нас, - медленно процедил он, обернулся к воинам: - Уходим!
  Властно взмахнул плетью и помчался вон из смрадного городища.

  ...Уже почти ночью, нойон сидел, скрестив ноги, в душном шатре. Дымили плохим маслом роскошные бухарские светильники. На узорчатых коврах Хорезма сидели сотники и поседевшие в боях воины. Рвали зубами жирную баранину, жадно насыщались, вытирая сальные руки о войлочные сапоги или шерсть лежавших рядом псов. Пили остро пахнущий хмелем архи из перебродившего дважды кумыса. Оживленно блестели глазами, смеялись, предвкушая долгую ночь со сладкими пленницами.
Нойон молчал. Вяло скоблил ножом баранью кость. Изредка кидал мясо в рот, нехотя жевал.

   О чем он думал?

   Вяло и хаотично вертелись в его голове невнятные мысли. Нойон видел многое. Видел, как исчезают под копытами степных коней племена и народы. Теперь там только ковыль и тишина. Своими руками рушил стены ненавистных, но столь богатых городов, что их богатство могло затемнить разум неприхотливого человека. И там остались груды костей, высохшие сады и занесенные песком арыки. Видел народы, сопротивляющиеся до последнего предела, и вставшие на колени только из страха за полное истребление своего рода. Разные боги, разная вера вели эти народы. Орда всасывала в себя побежденных и вела с собой на новые завоевания. Но тех, кто просит милости у бога для своих врагов – нойон увидел впервые. И еще, старый воин с нюхом степного волка понял: они просят милости к врагу на небе, но не на земле.
 
   Меч Великого Хана поставит на колени и их. Но они ничего не забудут. Будут упорно отстраивать свои города и копить силу: неотвратимо и грозно. Их не втянет в себя водоворот буйной реки кочевников, захлестнувшей эти леса и поля. Переживут всё и возродятся: слишком сильна их вера, чтобы привести к гибели. Крепок корень такой веры, крепче камня и железа.
Но об этом говорить нельзя. Если Великий Хан заглянет в голову нойона, быть ей брошенной на съедение псам.

   Его удел – покориться воле сына вечно синего Неба и богам войны.
«Боги сами рассудят свои дела!» - снова подумал нойон и нетерпеливо махнул рукой.
Воины всё поняли и беспрекословно покинули шатер тысячника. Завтра короткий день отдыха и новый путь средь нескончаемых лесов.