Вадик

Вадик родился на новый год, 1-го января.  Наверное, это и стало причиной того, что с ним случилось спустя семь лет после рождения…
………………………………………………………………………………………………..
Первая часть

В детском садике 123 (его называли «Заводским», в основном там были дети главного местного предприятия – Химического завода) вес-ной, уже когда Вадьке было шесть лет, маме, Ольге, воспитатель сказал: «Вадик вырос из нашей старшей группы, осенью ведите в школу.»
Лето было прекрасным: рано наступившим, с редкими, но любимыми горожанами грозами (недавно вышел Указ, по которому все рабочие завода, могли получить земельные участки в пригороде – под дачи), земля поливалась небесами, и на дачных участках ожидался хороший урожай картошки. Зарплаты на продукты хватало, но, своя картошка была хорошей добавкой к бюджету, и «дачные» участки превратились в огороды; правда, уже тогда обязательными посадками стали лук и укроп; самые «передовые» пробовали выращивать помидоры, огурцы, и даже перцы… Жизнь уверенно налаживалась, и в августе, когда радость сбора домашнего урожая подходила к пику, Ольга повела записывать Вадика в ближнюю, 27-ю школу.
Завуч, Анна Андреевна, с порога учительской, увидев посетителей,  взмахнула руками:
- Ну вот еще!..  Проходите, присаживайтесь.
В учительской никого не было, все по классам готовились к глав-ному мероприятию: торжественной линейке начала нового учебного года.
- Представьтесь!
- Ольга Сергеевна Станкова, учетчик цеха комплектации…
- Ольга Сергеевна, мне ученика записывать в школу. Представьте, пожалуйста ребёнка!
- А… да… Вадик. Простите: Вадим Станков. После детского садика, мы в Заводской  детсадик ходили… А сейчас - в первый класс записываться.
- Возраст?
- Семь лет.
-Дата рождения?
- 1 января. 1959 года… Здесь родился, во втором роддоме (зачем это?)… Живем по Заводскому району, Карла Маркса, 12… Вот свидетельство о рождении…
- Секундочку! Ольга Сергеевна! Простите: сейчас 1965 год, откуда семь лет? Шесть лет мальчику! В следующем году только семь?
- Так в январе же! Первого января.  Что ж нам, год ждать до школы? Я работаю, муж тоже наш, заводской, и куда ребенка? У нас же многие с шести в школу идут? А моему почти семь..
- Это у вас «в школу с шести» идут. В законе об образовании прямо указанно: «Дети с семи лет получают начальное или среднее образование в школах СССР». А у нас школа – переполнена. Норматив по классам – не более 42 учеников, у нас на параллели в трех первых классах уже больше сорока пяти в каждом! А если шестилетки сейчас пойдут, куда я их посажу? Дополнительный первый класс? А кабинет, а учителя? У нас и так штат не полный! Ольга Сергеевна, вы вообще ситуацией не владеете?
- И что нам делать? Вадик уже вышел из садика! Я его и читать, и считать научила… А с мужем работаем с восьми до семи… Что ж ребенок один в коммуналке день сидеть будет? Что нам делать? Ему учиться надо! – голос матери повысился, и между предложениями слышались как бы всхлипы. Вадик напрягся, наклонил голову и набычился, - ему явно не нравилось происходящее, и эта тётя за столом вдруг стала противной, как соседка Кузминишна, всегда оравшая на лестнице и во дво-ре при виде детей: «Что здесь разыгрались! А ну – по домам! Играть – на детской площадке!»  Она точно знала, что детская площадка через улицу, и там из своих домов детей хватает, а родители запрещали «мел-ким» на прогулках подходить (переходить тем более!) к дороге, где было достаточно много машин и автобусов… И Вадик мечтал о школе. Ему даже детсадовские дружки завидовали, а старшие уже и относились как к равному: «Осенью вместе в школу будем ходить! Станешь своим пацаном!»
- Ну а я чем могу помочь? Вы о наших учителях задумывались? 45 детей класс, один педагог шесть дней в неделю, про зарплату я молчу… Уверена – вы в курсе! Вот вам и ваш вопрос: а что нам делать? Если еще шестилеток наберем по пол первых классов?
Вадик, переводя взгляд с этой неприятной тёти на маму, и догадываясь, что мама сейчас заплачет, вмешался:
- Мама! Мне что, нельзя идти в школу? – мама положила руку на плечо и пододвинула к себе сына, и здесь прямо к нему обратилась тётя-завуч:
- Вадик! Ты уже большой мальчик. И школа это твоя, ты будешь учиться у нас. Только на следующий год! В нашей школе все дети с нашего района; хотя есть еще две спецшколы, - одна с уклоном английского языка, на Петровском парке, пять остановок на третьем автобусе, одна – немецкая, но это вообще далеко, за рекой Белой. Тебе без родителей добираться туда пока нельзя, а если мама с папой на завод к 8 утра, а уроки с восьми пятнадцати, как они тебя смогут возить на автобусе? Когда им самим надо на работу раньше? Тебе придется потерпеть, ты же не хочешь, чтобы мама или папа потеряли работу из-за тебя? – и, уже обращаясь к маме: - Ольга Сергеевна, вы же это понимаете? У нас мест нет, а как ребенку в спецшколы добираться? У вас же нет мыслей записать Вадима в интернат? Да, там круглосуточный уход, и кормят хорошо, и учителя, но, вы то - догадываетесь, какой в основном состав детей в интернате?   
Вадик плохо понимал, о чем речь, хотя слышал уже от друзей и старших, что с интернатскими на улице лучше не встречаться. Но сейчас он больше думал о маме: она вдруг сразу побледнела, как-то напряглась, и очень тихо, но почти страшно сказала:
- Спасибо, Анна Андреевна. Я всё поняла. Спасибо. Мы решим нашу проблему, Вадик придет в следующем году. Мы найдем, с кем он будет дома. Еще раз спасибо! Вадя, пойдем домой. Скажи Анне Андреевне спасибо.
- Спасибо, Анна Андреевна, - сказал мало что понявший Вадик, и со всей силы вцепился в руку встающей со стула мамы. – Мы идём домой, ма?
- Да, сынок, идем домой. Надо еще ужин папе готовить…
И они пошли домой.
………………………………………………………………………………………………..
Николай, папа Вадима, работал старшим техником в цехе очистки и сжижения хлора, очень опасном производстве, но с хорошей зарплатой. Домой приходил уставшим, часто очень раздраженным, но никогда дома голос ни на кого не повышал.
Злым папу Вадик видел лишь однажды: в выходной они вдвоём гуляли в сквере у многоэтажек, папа купил себе и сыну по пятикопеечному пирожку с мясом и рисом у лоточницы. В сквере был небольшой пруд, там плавали утки, Вадик, сойдя с пешеходной дорожки их внимательно разглядывал, откусывая прижаренные вкусный кончик пирожка, а папа сидел на скамейке метрах в десяти и читал купленный в киоске «Огонёк».
Откуда ни возьмись, на тротуаре появилась большая черная овчарка в ошейнике: она уверенно бежала по тротуару, но, учуяв запах мяса тормознула, и, виляя хвостом, прыжками направилась к Вадику. Ткнула его носом в бок (Вадик её сразу не увидел, увлеченный утками), и громко гавкнула. Видно, привыкла так просить вкусняшки. Вадим оглянулся и закричал от неожиданности, пирожок выпал из рук.
- А ну пошла на …!  Убью, сука! – Николай в три прыжка был рядом с сыном, и с ноги въехал собаке под зад. Та взвизгнула, отпрыгнула, Вадик заплакал, громко крича: «А-а-а!», а с дорожки раздался громкий крик: «Прекратите! Хильда, ко мне! Что вы делаете? Хильда, ко мне быстро!» - пожилой мужчина бежал к месту ЧП, а собака метнулась к нему на встречу.
- Вадя, она тебя укусила? Тебе больно? Где укусила? – Николай упал на колени, руки его начали обшаривать сына  в поисках раны; Вадик, всхлипывая, пытался сказать: «Н-не… не… нет, я испугался…» - а отец, привстав, глянул через плечо, и, отпустив сына, тихо проговорил: «Ну я сейчас… Успокойся, Вадя, я сейчас…» В трех метрах от них лежала толстая ветка осины, длиной больше роста Вадима, - Николай шагнул к ней поднял, и через плечо сыну: «Не плач, я сейчас…» направился к мужчине с собакой решительным шагом.
Тот, на коленях (как минуту назад Николай), пристегивал поводок к ошейнику собаки. И громко говорил: «Хильдочка, он тебя ударил, мерзавец! Тебе больно, собачка?» - «Сейчас еще больнее будет! И тебе, и твоей суке! На ребенка овчарка набросилась, ты моего сына заикой сделать хочешь, урод?» - Николай держал дубину наперевес, но было очевидно, двух секунд хватит, пустить её в ход. Первой это поняла Хильда(или почувствовала настроение или запах нападающего?), и зарычала: шерсть на холке встала дыбом, а хвост спрятался под задними ногами; собака изготовилась к атаке, и сдерживал её, охватив двумя руками за шею, только хозяин. Он вцепился в собаку, как борец в схватке, и закричал переходящим в фальцет голосом: «Перестаньте! Бросьте палку, я не смогу удержать Хильду! Прекратите! Она не могла ни на кого броситься и никого не могла укусить… Без команды! Пожалуйста, уберите палку! Вы с ума сошли, - ни на кого она не бросалась! Да уберите вы палку, иди-от!»
Николай в этот момент изо всех сил, наотмашь, вмазал палкой. Он бил по морде собаки под рукой хозяина, и попал. Хильде по голове, за-одно и хозяину – по тому же месту… Пес завизжал – визг перешел в скулеж, и рванулся прочь, но поводок, намотанный на руке старика, потянул его за собой, он опрокинулся навзничь, и, влекомый убегающей собакой, поехал по траве. Николай, еще раз, догнав замахнулся палкой и был остановлен уже не плачем, а тонким воплем, тоже похожем на писк испуганной собаки «Папа! Не надо! Папа!» и громким ревущим плачем сына. Опустил палку, замер, не понимая – бежать к сыну, или продолжать бойню.
Тут и старик заплакал: Хильда остановилась, вернулась к хозяину, и начала лизать его лицо, поскуливая. На левую щеку собаки падали с уха блестящие капли крови, кровь бежала из ноздри, хозяин, пытаясь подняться, положил руку собаке на спину и сел.
Николай был уже рядом с сыном: он подхватил Вадика левой рукой и поднял, прижав к себе, правая по-прежнему держала осиновую дубинку…
- Папа! Не бей собачку! Она игралась, она не кусалась, это я испугался, - я её не видел, а потом раз, - и собачка! Папа! Не бей собачку! Это я виноват, она пирожка просила!
(Папа в этот момент был страшным).
(Ни в чем не виноватая собака истекала кровью и скулила, и Вади-ку было за неё больно и страшно.  Страшно от той боли, которую собака испытывала).
(Дмитрию Анатольевичу, хозяину Хильды, было очень больно: схватило сердце, он даже не чувствовал, что удар дубины пришелся по лицу и из трещины на щеке лилась кровь: сердце и дыхание перехвати-ла боль, что его любимую, маленькую Хильду, ударили и изуродовали – сейчас он отчетливо понял свою вину, вину отпустившего собаку с поводка).
(Вадик не понимал пока, что случилось, но его страшно напугала сначала собака, а потом – папа, превратившийся в зверя, и плакал он теперь именно от страха непонимания произошедшего).
(Ситуация была вне понимания: виноваты все, - собака, её хозяин, Николай, защищающий сына, и где-то, - даже сын, любовавшийся утка-ми…)
Уже потом, когда и Вадим, и Хильда успокоились немного, а Николай отряхивал куртку и брюки Дмитрия Анатольевича, оказалось, что очень молодая (семь месяцев) Хильда у себя дома (У Дмитрия Анатольевича), именно так, на задних лапах и виляя хвостом, приучилась вы-прашивать «кусочек», и «папа» ей всегда давал мясные объедки, а со-бачка, смахивая их с ладони, упиралась в хозяина то одной, то двумя лапами сразу, и слизывала вкусняшку с ладоней…
……………………………………………………………………………………………..
Год был разным, для старших пролетел не заметно. А Вадик всё ждал школу. Никто не упрекал, свои пацаны не подкалывали, наоборот, в беседке старшие решили просто и ясно: «Повезло! Нам бы год в школу не ходить – кайф!»
Перед зимой мама договорилась с соседками из кирпичной двухэтажки: сёстры Трегубовы жили вдвоём, учились заочно в химическом техникуме (по местным слухам – шестой год при трехгодичном курсе обучения); зато помогали мамам с Химзавода: брали на день детей на уход. Причем Инка, младшая, умудрялась брать малышек на выкармливание грудью; и это получалось! Даже участковый терапевт, Георгий Сергеевич, категорически не приемля такого способа подкармливания, однажды, побывав у сестер в квартире, всем в округе (особенно молодым мамам, с проблемами с грудным молоком), вдруг посоветовал: «Обращайтесь к сёстрам! Анька Трегубиха – точно, не подведёт!
Вадик утором, выходя из дома с папой и мамой, шагал в противоположную от завода сторону, к Анне Сергеевне, и Ирине Сергеевне. Там был новый дом. И там хорошо… До следующей осени.

Продолжение следует. Чуть позже.