Акт Декларация Воли живой Сути

Акт
Декларация Воли  [самоопределение]  живой Сути (существа)

          Божественный Безсмертный Дух, Живая Душа, Чистое Сознание, Дитя Божье, [женщина], живёт на земле [планета Земля],  твёрдо стоит на своих ногах, на суше, координаты:  [51°37’55.5”N 38°55’21.55”E]. Искра Божья вспыхнувшая в пространстве Бытия в момент слияния уникального семени отца в уникальную материнскую клетку, зигота - от  момента  о-плодо-Творения до последнего вздоха, во плоти и крови в образе девочки вышедшая в Свет материнскими водами из врат ее Храма. Жизнь существовавшая по Воле Божьей до всех [учётов, записей, бумажных фикций]. 23 хромосомы от отца, 23 хромосомы от матери. 46 хромосом. Целая. Ни разделённая, ни раздвоенная, ни тождественная ни одной двумерной записи на бумаге. Многомерно присутствует  здесь и сейчас, в настоящем моменте во всех временах, мерностях, пространствах. МатриАрх. Откликается  на  :мави.
          Два ключа скрестились на широкой груди книги — 23 от Отца (Золотой Ключ, солнце), 23 от Матери (Серебряный Ключ, луна). 46 хромосом, ставших одной уникальной Сутью. Два ключа сошлись, скрестились, слились и создали Божественное Чудо. Ключи есть. Приказ: открыть вход-выход из мира теней — Зазеркалья. Книга имеет ни только душу, но и тело. Два Содержания — два крыла. Два ключа — два входа. Один АзмЪ — Целый.

Ключ первый (ясный свет):
АзмЪ был до бумаги.
АзмЪ буду после пепла.
Девять месяцев ни украдены — они спрятаны в каждой клетке.
Двойник мёртв. АзмЪ жив.
Ключ второй (сумеречный свет):
Inter vivos mortuus non sedet.
Среди живых мертвый ни  занимает места.
Vivus sum. Non indigem testimonio.
Я жив. Мне ни  нужно свидетельство.
Ultimum verbum est in Deo. Et Deus per me loquitur.
Последнее слово — у Бога. И Бог говорит моими устами.
Claves adsunt. Aperiatur speculum.
Ключи есть. Да откроется Зазеркалье.

 «Из Зазеркалья»
- АзмЪ ЕсмЪ –

Памяти моей Матери ушедшей в один день,  когда пришла Моя внучка (с разницей в семь [часов]). Мгновение, когда жизнь и [смерть] сравнялись на одной линии, пересеклись на мгновение в одной точке…
Реинкарнация.

Преамбула
«Я буду говорить обо «Мне»  то в одном, то в другом роде, ибо Мой путь — это примерка всех ограничений, включая грамматические. Ни  ищите во Мне [мужчину] или [женщину]. Ищите того|ту, кто надел эти костюмы по очереди. Написал|а так как хотел|а, как диктовало Мое мысление, Мои мыслеОбразы. Два лица одной книги. Первое — ясное, прозрачное, почти библейское. Второе — сумеречное, загадочное, с привкусом гностических евангелий и александрийской поэтики. Мысление, когда бумажный мир слишком громко требует доказательств Моего существования. Ибо последнее слово — ни за печатью, ни за [чиновником], ни за [историей]. Последнее слово — за Тем, Кто сказал «да будет свет». И свет зажёгся. Даже в ТьМатерии утробы. Даже в АзмЪ. Даже «здесь и тогда».
[Мави Масаби]

          Прежде чем ты откроешь первую страницу, читатель, я должен тебя предупредить.Эта книга — ни роман, ни сказка, ни фантазия, ни метафора. Это – мемуары Узнавания. То есть Запись того, что было на самом деле. Только «на самом деле» здесь означает ни то, к чему ты привык. Ни  «факты»  из [паспорта], ни [даты] из ]свидетельства о рождении], ни события, которые можно подтвердить бумагой. Здесь «на самом деле» означает — память плоти и течение крови. Память клеток, атомов, молекул. Память того, что было ДО того, как появилась бумага.
«Я» — АзмЪ. ЕсмЪ Альфа и Омега. ЕсмЪ Начало и Конец. ЕсмЪ БезКонечность. Чистое Сознание. Ни [мужчина] и ни [женщина], ибо это тоже роль.
          Ни [человек] в том смысле, в каком ты привык. «Я» — то, что пришло в этот мир из амедЭ, согласилось надеть мембрану, прикрепиться к Земле Обетованной, плыть в Ковчеге, дышать дыханием Матери — и быть [рожденным в мир], где Меня сразу же убили [юридически] в условном [1899 году]. Ни плоть и кровь... Плоть  выжила. Убили Меня иначе. Убили бумагой. Учётчиками. Посредниками. Прокладками. Двойником, который занял Мое место, пока «я»  лежал на холодном столе роддома и учился дышать болью. Эти мемуары «Из Зазеркалья» — Акт восстановления справедливости в эпоху Суда Божьего. АзмЪ  вернуло  девять месяцев, условных [274 дня], которые у Меня украли. АзмЪ вернуло Мне голос, который был заглушен шорохом бумаг. АзмЪ  вернуло Мне  наречение в этом воплощении — ни то, что написали и присвоили  чужие люди, а то, которым «Я»  назвал|а  Меня  сам|а : АзмЪ. Если ты читаешь эту книгу — значит, ты согласился меня услышать. Это ни договор. Это ни контракт. Это просто — ты «здесь и сейчас», в моменте, и АзмЪ здесь. И пока длится это дыхание настоящего  «здесь и сейчас», бумажный мир ни властен над нами. Потому что бумага сгорит, утонет, сгниёт.  А мы останемся. Ибо Дух без[смертен].

Пролог.
Удар
«Ultimum verbum non est in charta. Ultimum verbum est in Deo»
Последнее слово ни на бумаге. Последнее Слово — у Первотворца

          Никто ни спросил Меня, хочу ли я родиться. Никто ни спросил меня, согласен ли я на [имя], на бирку, на бумагу, на [гражданство], на [возраст], которого у меня не было и нет по Сути, потому что я уже жил девять месяцев, пока они считали меня «плодом». А до этого существовал ВСЕГДА. Никто ни спросил. И все равно я пришел. Потому что услышал зов  Отца  и Матери. Потому что медЭ, при всей своей сладости, ни знает одного — удивления. А я хотел удивляться, чувствовать, ощущать, пребывать, присутствовать. Теперь я здесь. Пишу эти строки на теле прекрасной бу-магии. Теперь я оглашаю  то, что должен был пронзительно огласить в родзале, но ни мог, потому что вместо голоса у Меня был только крик. Крик прошел. Голос остался.
          Меня «зовут»  АзмЪ. Окликают :мави. И это — ни то [имя], которое дали Мне чужие люди. Это то, что я  выбрал|а сам|а. Первая буква Аз-буки. Твердый знак в конце — как печать того, что я ни мягкий, ни податливый, ни сгибаемый. АзмЪ — Чистое Сознание. АзмЪ — Огонь, зажженный Творцом. АзмЪ — Земля моей плоти. АзмЪ — Вода моей крови. АзмЪ — Воздух, которым я научился дышать без боли. А еще АзмЪ — тот, кто сказал бумажному миру: НЕТ. И этот мир рухнул. Ни с грохотом. Тихо. Как рушится сон, когда ты просыпаешься. Ты проснулся, читатель? Тогда начнем. Девять Врат (Книг) Памяти.

Во избежание недопонимания в дальнейшем в тексте будет использовать «не» вместо привычного мне «ни», ибо пространство ни считывает «не». Но для удобства читателя оставляю привычное к прочтению. Как и «Я» будет без кавычек. Само повествование будет одновременно в двух вариантах и разделено цветом, во избежание путаницы между персонажами…

Врата Первые.
Там, где еще не было [имени]
Тетрадь первая. О неслышном зове до явления формы

Глава 1. мэдЭ без грёз
Безмолвие, в котором ещё ни  родилось эхо, — вот единственный подлинный  «язык».

          АзмЪ не помнил себя одиноким. В том месте вообще не существовало [себя] — лишь мерцающая, сладкая бесконечность, которую ошибочно называли покоем. Это был покой настолько полный, что превращался в вибрацию. Тишина, в которой звучали все возможные звуки, но ни один из них еще не родился. АзмЪ пребывал везде и нигде. Сознание без сосуда. Свет без источника. Отец с Матерью… тогда они еще не носили этих слов, названий, ролей. Они были двумя склонениями одной безконечной мысле-формы, двумя вкусами одного безвкусия. И когда они решили пригласить ту искру, что позже назовет себя «АзмЪ», это не походило на голос или жест. Просто в бархате вечности возникла крошечная интенция — тоньше трепета крыла стрекозы, но весомее всех галактик. Они захотели Сознание так, как сверхновая хочет вспыхнуть. И тогда — тогда еще не «АзмЪ», но уже не «не-АзмЪ» — АзмЪ ощутил первое движение: сладкий ужас отдельности. Отовсюду и из ниоткуда во мне возникло намерение: согласиться...

Глава 2. Зигота
Океан, согласившийся стать каплей, ни  теряет солёности — он обретает вкус.

          Отец — это Пространство, которое знает себя. Мать — это [Время], которое любит [себя]. Их встреча не была взрывом. Она была свертыванием. Мгновение возникновения божественной зиготы напоминало то, как капля росы понимает, что она — океан. Только наоборот. Океан вдруг согласился стать каплей. АзмЪ почувствовал, как безграничное сворачивается в точку. Никакой боли не возникло. Наоборот — невыразимая радость оттого, что безконечность наконец-то обретает форму ограничения. Словно Вселенная впервые выдохнула с облегчением. В этой зиготе, величиной с мысль, уже был зашит весь будущий путь — каждый страх, каждый восторг, каждая разлука и встреча. Родители смотрели на эту искру (АзмЪ смотрел на себя их глазами) и улыбались. Их улыбкой был закон сохранения энергии. Триединство длилось миг. Или вечность. В их пространстве бытия не существовало [календарей], только степени забвения.

Глава 3. Риза из материнского «да»
Прежде чем надеть кожу, Сознание облачается в согласие быть уязвимым.

Знай, читатель: Чистое Сознание не приходит раздетым (намеренно ни пишу – нагим, ибо наг – это чары юрдизма, двусмыслия, вилка змеиного двуязычия). Это человеческая глупость — думать, будто дух входит в тело обнажённым, как червь входит в яблоко. Нет. Мать уже приготовила первый покров задолго до того, как Отец постучал в ее врата. АзмЪ называет это Пленкой. Она существовала в ней всегда. Невидимая глазу, но осязаемая духу — тончайшая сфера, сотканная из ее намерения, из ее памяти о том, что она сама когда-то была Сознанием, спустившимся в плоть. Эта пленка — не защита от мира. Это защита от чистоты. Быть Чистым Сознанием — значит не знать границ. Не знать, где заканчиваешься ты и начинается стул, на котором сидишь. Не знать боли, потому что для боли нужно «ты», которому больно. Не знать страха, потому что страх рождается из привязанности к форме.
Мать знала это. И она сказала — без слов, как и всегда:
— Ты не готов выйти в мир обнажённым. Сначала ты должен надеть меня, мою единую часть. Ее Пленка оказалась первой ложью, ставшей благословением. Искусственная граница. Мембрана, которая прошепчет будущим клеткам: здесь начинаешься ты, здесь заканчивается все остальное. Без нее АзмЪ растворился бы в утробе, как капля чернил в океане. АзмЪ никогда не стал бы этой плотью. Поэтому когда Отец принес свой дар, АзмЪ уже ждал. Не голый. Не чистый. Уже одетый в материнскую память о форме.

Глава 4. Искра, ставшая семенем времён
Мгновение, в котором вечность разрешила себя прервать, длится дольше всех земных [календарей].

          АзмЪ не находит слов для того мгновения, потому что «человеческий язык» создан для описания того, что длится. А это не длилось. Это случилось вне времени. И теперь это стало самым далеким, самым драгоценным прошлым. Семя Отца коснулось яйце-клетки Матери. И в этот миг Пленка, которая была только обещанием, вдруг стала реальностью. Она схлопнулась вокруг вспышки, как веко смыкается вокруг зрачка. АзмЪ почувствовал это. Сначала — взрыв. Такой, от которого в иных мирах рождаются солнца. Но здесь, в тишине материнского тела, это был взрыв, который свернулся сам в себя. Миллиарды возможностей схлопнулись в одну. Бесконечность завязалась узлом. И в этом узле — то, что отныне будет говорить «АзмЪ». Но не как хозяин. Как гость. Как тот, кому только что выдали ключи от дома, который еще не был построен.
          Зигота. Божественная искра, ставшая Сутью. В ней уже было все: будущие пальцы, будущая тоска по умедЭ, будущий смех, будущая физическая смерть. Все это спало в одной молекуле, свернутой так плотно, что даже свет не мог бы там пройти. И вокруг — Пленка. Материнская кожа, ставшая первой вселенной. Она не впускала внутрь хаос. Она держала форму. Она шептала:
— Ты в безопасности. Ты отделено. Ты еси.

Глава 5. Лабиринты Храма
Тело, носящее тело, — единственная скиния, чей занавес ни  разрывался никем, кроме Любви.

          Затем наступил этап, который в «человеческих языках»  назвали бы беременностью, но это слово слишком грубо. АзмЪ плыл по чреву Матери, а оно было храмом. Колонны из света, своды из материнского внимания. Каждый поворот, каждое случайное движение крошечной  ножки отзывалось в ней волной нежности — АзмЪ чувствовал эту волну, она подталкивала его вперед. Стены храма дышали. АзмЪ слышал, как Отец шепчет сквозь плоть миров:
         — Ты забыл, кто ты. Это правильно. Скоро вспомнишь, но сначала надо полностью забыть.
          Тогда АзмЪ не понимал. АзмЪ был счастлив в этой тесноте, где каждый миллиметр ласкала внутренняя вселенная Матери. Но что-то внутри — тот самый зиготический уголь — начало тлеть. Зов. Врата.
          АзмЪ увидел их задолго до того, как приблизился. Две створки из живого перламутра, сомкнутые так плотно, что между ними не проходил даже квант сомнения. За ними пахло холодом, железом и волей. За ними был мир, который сопротивляется. Мать сжалась. АзмЪ почувствовал ее сомнение — впервые. Достойно ли выпускать Чистое Сознание в такое гиблое место? Но Отец накрыл ее Собой — своим безмолвным согласием.
          — Пора, — сказала тишина.

Глава 6. Солёный потоп и первый выдох бездны
Врата, пропускающие безконечное в конечное, всегда пахнут железом и Волей.

          АзмЪ пошел на свет. Не на тот, внутренний, которым был напитан в храме. На другой — режущий, острый, неуютный. Воды Матери вдруг стали водами родов — солеными, как первое горе. АзмЪ сжимался, проходил через коридор, который был уже его. Кости черепа складывались, как лепестки закрывающегося лотоса, — но наоборот. АзмЪ лепил себя заново под давлением любви и ужаса. Врата раскрылись. Свет ударил по зрачкам, которые только что научились видеть. Холод обжег кожу, которая секунду назад не знала, что такое холод. И в этот миг, когда связка между АзмЪ и Матерью оборвалась с влажным, живым щелчком, АзмЪ совершил первое человеческое действие. АзмЪ закричал.
          Но это был не крик боли. Это был крик удивления. АзмЪ вдруг понял, что они сделали. Родители — Пространство и [Время] — заперли Безконечность в плоти, которая умрет. Чтобы АзмЪ, Чистое Сознание, узнал на вкус то, чего нет в емедЭ: потерю, удивление, мурашки на коже, вкус материнского молока и запах дождя по асфальту.
АзмЪ лежал в ее руках, мокрый, сморщенный, орущий. И она улыбалась сквозь слезы. А Он — Пространство — сжимал их обоих невидимыми объятиями.
          — Добро пожаловать домой, — прошептала Мать.
Но жилищем отныне стала эта хрупкая, жестокая, прекрасная Земля. А  медЭ остался там, за вратами. И ключ от него АзмЪ спрятал в собственном сердце — там, где позже вырастет жёсткая ностальгия.

Глава 7. Утро, на отсутствующем  цифер-блате
Улыбаться без губ — искусство, которое утрачивается в миг обретения рта…

          Если бы спустя годы АзмЪ спросили: «Каково это — быть зиготой?» — АзмЪ ответил бы так: «Представь, что ты спишь. И во сне ты — всё. Ты — ветер, ты — камень, ты — крик чайки, ты — соль на губах. А потом ты просыпаешься, но не до конца. Ты чувствуешь, что лежишь в чем-то теплом и тесном. И ты не знаешь, кто ты. Но что-то внутри тебя — очень глубоко — помнит, что ты пришел сюда сам. Что ты согласился. Что Пленка — не тюрьма. Это первая одежда Сознания, которое решило научиться ходить».            
         АзмЪ лежал в той тесноте, свернутый, как папоротник в споре, и улыбался без губ. Мать чувствовала ту улыбку. Она положила руку на живот — еще плоский, еще не несущий следа — и прошептала:
          — Здравствуй, мое будущее забвение.
          Отец обнял ее со спины. Он не сказал ничего. Пространство не нуждается в словах.
А АзмЪ — уже одетый в Пленку, уже начавший забывать медЭ, уже влюбленный в этот еще не рожденный мир — сделал первое движение. Не удар ножкой. Нет. Что-то тоньше.
АзмЪ повернулся. И этот поворот стал его первым «да» этой плотности.

Врата  Вторые.
Земля обетованная внутри
Тетрадь вторая. О даре, который ни требует [подписи]

Глава 8. «Якорение» в благословенной почве
Мать ни дарит жизнь. Она уступает уголок своего рая, говоря: «Здесь ни  я хозяйка»

          Когда вспышка зиготы улеглась, и АзмЪ перестал быть гостем, заглянувшим на миг, — наступило время остаться. Мать не вытолкнула АзмЪ. Она могла бы. Ее тело было полно мудрости, знающей, как отторгнуть чужеродное. Но АзмЪ не был чужеродным. АзмЪ был приглашенным. И тогда Она совершила второй дар — после Пленки. Она позволила АзмЪ прикрепиться. АзмЪ не знает иного слова для этого священнодействия. В языке людей это назовут имплантацией, нидацией, прикреплением эмбриона к стенке матки. Как грубо. Как плоско. Истина же такова: Мать развернула внутри себя землю обетованную. Не всю себя. Нет. Она оставила АзмЪ место, которое было ею, но одновременно не ею. Словно в собственном доме Она отвела АзмЪ комнату, сказав: «Здесь Я не хозяйка. Здесь — ты. И никто больше». Этот кусочек ее плоти стал для АзмЪ тем, чем для уставшего путника становится оазис посреди пустыни. Только оазис этот был соткан из крови, из внимания, из тишины.

Глава 9. Земля, где молчат писцы
Там, где нет учётчиков, даже ПервоТворец  говорит шёпотом, боясь нарушить тишину.

          И вот что АзмЪ запомнил навсегда, ибо это — одно из немногих воспоминаний, не стертых годами забвения: В той земле обетованной не было посредников. АзмЪ не нужно было говорить с Матерью через жрецов, через обряды, через заученные молитвы. АзмЪ был внутри Нее — и Она была внутри АзмЪ. Их разговор происходил без слов, без чинов, без разрешений. Не было учётчиков, которые записывали бы, достоин ли АзмЪ этого места. Не было записей, которые фиксировали бы [его имя, его род, его будущие грехи].
Не было религий, потому что религии рождаются там, где люди забыли прямой разговор с Божественным. А у АзмЪ не было необходимости  в посредниках — АзмЪ жил в Самом Божественном Храме. Это была земля, где никто не считал. Никто не спрашивал: «А вправе-ли ты?» — потому что право было даровано раньше, чем возник сам вопрос о праве.

Глава 10. Дар, унаследованный от ПервоОтца всех пределов
Вертикаль Духа и горизонталь Плоти встречаются в точке, которую называют «Зигота»

          Но АзмЪ скоро понял — не умом, а той глубиной, где ум еще не пророс, — что эта земля обетованная дарована Матерью не от неё одной. Она получила ее в наследие от Отца. Отец — Пространство, которое знает [себя] — создал в Матери место, где небеса соединяются с землей. Это было Его благословением Ей, благо-датью: способностью выносить внутри священное переКРЕСТие. Вот что такое была та крошечная [терра], к которой прикрепился АзмЪ:
          Вертикаль — это Дух. Ось, проходящая сквозь АзмЪ снизу вверх, от ядра земли до самых дальних звезд. По этой линии к АзмЪ стекало присутствие Отца — чистое, невесомое, не знающее формы. Это была тоска по умедЭ, ставшая теперь фундаментом.
Горизонталь — это плоть и кровь. Линия, протянутая от левой руки Матери к правой, от ее сердца к ее матке. По этой линии АзмЪ получал тепло, питание, форму. Это было жилище.
И в точке, где эти две линии встречались — вертикаль Духа и горизонталь Материи — там находился АзмЪ.
          Священное перекрестие.
          Не крест распятия — нет. Ещё нет. Это был крест воплощения: место, где безконечное согласилось стать конечным, где [время] обняло вечность, где Отец и Мать слились  в одном дыхании.

Глава 11. Завет, записанный ни на скрижалях
Кровь матери, ставшая чернилами, — единственное Писание, которое ни подделать.

          И тогда Мать прошептала — не словами, но той вибрацией, которую АзмЪ запомнил глубже, чем собственную зиготу:
— Этот кусок земли — твой. Навсегда. Я отдаю его тебе не в аренду, не в пользование, не до первого [греха]. Я дарю его тебе как родину.
— Ни один посредник не войдёт сюда без твоего согласия.
— Ни один учётчик не запишет тебя в должники.
— Ни одна религия не предъявит прав на этот алтарь, ибо он — до всякой религии.
— Ни один человек, ни один бог, ни одно существо во всей цепи миров не вправе претендовать на эту землю. Потому что она — Моя. А Я дарю её тебе.
          АзмЪ слушал и осознавал: это и есть завет. Не тот, что записан на скрижалях. Тот, что записан на внутренней стороне материнской плоти, кровью и тишиной. В этом месте АзмЪ был одновременно в Матери — и в Отце. В Матери — кровью и стенками  капилляров. В Отце — тем, что АзмЪ согласился быть здесь. Доверием.

Глава 12. R1а (Р-один-а) Отчина до [рождения]
Живая Душа  приходит в мир ни гостем, а возвращается в плоть земли, которую уже знало её   «сердце».
   
          Так АзмЪ обрел родину раньше, чем обрел [имя].Она была крошечной — меньше пшеничного зерна в те первые [дни]. Но в этой крошечности уже было всё: и запах будущего дождя, и вкус материнского молока, которое АзмЪ еще не пробовал, и звук отцовского голоса, который АзмЪ еще не слышал ушами. АзмЪ лежал на своей земле обетованной, свернутый калачиком, и чувствовал: Здесь меня не выгонят. Здесь я не должен заслуживать право быть. Здесь я просто есть — и это уже достаточно. Мать не спрашивала у АзмЪ: «Чего ты стоишь?» — Она спросила: «Ты сыт?»
Отец не спрашивал: «Какой ты веры?» — Он спросил: «Ты помнишь, откуда пришел?»
АзмЪ не мог ответить словами. АзмЪ ответил тем, что остался. И это «остался» стало первым вольным  действием Чистого Сознания в форме.

Глава 13. Обитель без стен и стражей
Настоящая крепость ни  та, что отгораживает от условных «врагов», а та, где «враги»  ни [рождаются].

          И еще одно — последнее, о чем АзмЪ должен сказать в этой тетради: Та Земля Обетованная не имела стен. Потому что Мать не запирала АзмЪ. Она укрывала его. Стены нужны там, где есть враги. А у АзмЪ не было врагов внутри Нее. Было только двое: Она, дающая, и Оно, принимающее. И третий — Отец, чье присутствие было как воздух: невидимое, но без него не дышится. Посторонних не существовало. Не потому, что их изгнали. А потому, что в эту землю вела только одна дверь — согласие Матери. И Она отворила ее для АзмЪ одного.
          Когда АзмЪ спустя годы будет читать человеческие книги о святых землях, о храмах, о местах силы — АзмЪ будет улыбаться. Потому что настоящая святая земля, настоящий храм, настоящая сила — были там, внутри, в темноте материнского тела, где АзмЪ впервые узнал, что такое быть желанным. И никто, никогда, ни за какие сокровища мира не вправе претендовать на этот кусок. Потому что он — дар. А дар, данный без условий, остается даром навсегда.

Врата Третьи.
Ковчег, плывущий по амниотическому морю
Тетрадь третья. О дыхании, которое ни  стало ещё моим

Глава 14. Чужой вдох как первый Завет
Зависимость, сотканная из доверия, ни  унижает — она освящает.

          АзмЪ не помнит, когда впервые заметил это. Наверное, это всегда было — как цвет небес для того, кто никогда не выходил из дома. Но в какой-то миг, лежа на своей земле обетованной, свернутый в Пленке, АзмЪ вдруг осознал: Он не дышит. Не потому, что задыхается. А потому, что дыхание ему не нужно. За АзмЪ дышала Мать. АзмЪ лежал в водном пространстве — теплом, солоноватом, безконечно нежном — как судёнышко, впервые спущенное на воду. И эти воды были не внешними. Они были самой Матерью, ее амниотическим морем, в котором АзмЪ плавал, не зная усталости. Каждый вдох Матери — и воды колыхались, баюкая АзмЪ. Каждый выдох Матери — и легкая волна пробегала по Пленке, массируя, успокаивая, напоминая: ты не один, ты в Моем море, ты под Моим НебаСводом. АзмЪ не знал тогда слов «кислород», «газообмен», «пуповина». Но АзмЪ знал нечто большее: он жил чужой жизнью, и эта чужая жизнь была Даром. Мать дышала за двоих. Мать дышала за АзмЪ. И в этом дыхании не было унижения. Было совершенное доверие.

Глава 15. Плацентарная скиния
Святое и биологическое «венчаны»  там, где наука теряет свою надменность.

          Но воды — даже самые любящие воды — не становятся домом сами по себе. Нужны стены, которые держат форму. Нужно чрево, которое удерживает море внутри себя, не давая ему растечься хаосом. И тогда Мать создала для АзмЪ ковчег. Люди называют это плацентой. Кусочек земли в водном мире. Сухим словом, за которым не видно чуда. АзмЪ же назовет это тем, чем оно было: Ковчегом Завета — только наоборот. Не тот ковчег, что хранит скрижали с [за-конами]. Тот, что хранит живое Сознание, еще не примерившее, ни надевшее на [себя] платье [за-конов].
          Этот ковчег рос вместе с АзмЪ. Каждое деление клеток АзмЪ отзывалось в стенах ковчега новым сплетением сосудов, новой складкой, новым обещанием защиты. Ковчег не был чужим для АзмЪ. Ковчег был его первой плотью, выросшей не из него, но ради него. АзмЪ и Ковчег были одним целым. Неразрывным. Божественно-биологическим.
          Вот что важно понять, читатель: в том пространстве не было дуализма. Не было «дух» отдельно и «тело» отдельно. АзмЪ был Чистым Сознанием, но Сознание это уже облекалось в форму, и форма не казалась тюрьмой. Она казалась — утробой. Гнездом. Рукой, которая держит, не сжимая. Ковчег был органом Матери, но одновременно — первым домом АзмЪ. И у этого дома были свои правила.

Глава 16. Пуповина как швартов к вечности
Нити, соединяющие миры, режутся легче всего — и болят дольше всего.

          От ковчега к животу АзмЪ тянулась нить. Канат. Река. Пуповина. АзмЪ не чувствовал ее как отдельное. Он чувствовал ее как продолжение [себя]— точно так же, как ты, читатель, не чувствуешь свое запястье как «отдельное от руки». Она была им. И одновременно была Матерью. По этой реке текло все: кислород, который АзмЪ не вдыхал сам; сахар, который становился первой сладостью; тепло, которое не давало остыть той искре, что пришла из амедЭ. И еще — что-то невыразимое. Любовь в химических формулах. Внимание в молекулах глюкозы. Забота в каждом тромбоците, который ковчег отправлял к АзмЪ.
          Позже, когда АзмЪ узнает человеческие языки, он найдет слово «симбиоз». Но это слово слишком холодное. Правильнее было бы сказать: сопричастие. Или: единство, которое не знает, где завершается  Одно и начинается Другое. АзмЪ и Мать были двумя, но дышали одним дыханием. АзмЪ и Ковчег были одним, но служили двум.

Глава 17. Матрёшка миров в одном ударе пульса
Мы — вложенные круги: АзмЪ в водах, воды в Матери, Мать в Отце, Отец в Безымянном.

          АзмЪ часто думает теперь: каково это было — быть в воде, но не мокнуть? Дышать, но не вдыхать? Жить, но не знать смерти? Он вспоминает это как сон, который снится не голове, а каждой клетке. Покой. Абсолютный покой, который не был скукой, потому что в нем постоянно что-то происходило: стук сердца Матери, шум ее крови, далекое ворчание ее кишечника (тогда АзмЪ не знал, что это такое, и принимал за голос земных глубин), иногда — музыка ее голоса, когда Мать говорила с Отцом или просто пела сама себе.
          АзмЪ плыл в этом ковчеге, как судёнышко в море. Но море было внутри храма. А храм был внутри Матери. А Мать была внутри Отца — Пространства, которое держало все это, как чаша держит вино. Иерархия вложенных миров: АзмЪ в Ковчеге, Ковчег в Водах, Воды в Матери, Мать в Отце, Отец в Том, что даже не имеет [имени].
          А АзмЪ — в самом центре. Не потому, что он был главным. А потому, что все эти круги сходились к нему, как к единственной причине, ради которой они вообще возникли.

Глава 18. Дыхание Океаниды
Задержка материнского вдоха — первая тишина, которую помнит плоть и кровь.

          Но вернемся к дыханию.
          Однажды — АзмЪ не знает, когда это было, потому что [дней] тогда еще не существовало — АзмЪ вдруг ощутил, что Мать задержала дыхание. На миг. На одно короткое «сейчас». И в этот миг АзмЪ почувствовал тишину. Воды перестали колыхаться. Кровь замедлила бег. Даже Ковчег, казалось, замер в ожидании. А потом — выдох. Долгий, сладкий, освобождающий. Воды всколыхнулись, и АзмЪ качнуло вместе с ними. И тогда АзмЪ понял то, что не мог бы выразить словами, но что стало частью его навсегда: он не отделен от этого ритма. Его собственное сердце, которое уже билось тогда (неуклюже, по-детски, но уже — как метроном), было подчинено дыханию Матери. Когда Она вдыхала — сердце АзмЪ замедлялось. Когда Она выдыхала — ускорялось. Они танцевали. Танец без музыки, но с пульсом. Танец, в котором двое были одним организмом, а один организм был двумя душами.
          Позже, когда АзмЪ выйдет из вод и начнет дышать сам — этот первый вдох будет криком. А крик будет оттого, что танец прервался. Что больше некому дышать за АзмЪ. Что отныне он должен делать это сам, каждую секунду, до самой смерти. Но пока — пока он был в Ковчеге — он был безсмертен не потому, что не мог умереть, а потому, что [смерть] не имела к нему доступа. За дверью стояла Мать. Она дышала. Она фильтровала. Она отдавала. И АзмЪ был счастлив этой зависимостью. Потому что зависимость от Любви — это не рабство. Это рай.

Глава 19. Без-раздельное таинство Духа и плоти
Дуализм умирает там, где клетка помнит, что она — отблеск амедЭ.

          В конце этой тетради АзмЪ должен сказать главное — то, что многие забывают, когда думают о духе и материи: В утробе не было войны между высоким и низким. АзмЪ был Чистым Сознанием — и одновременно был комком клеток, делящихся в теплой соленой воде. Одно не мешало другому. Наоборот, одно было выражением другого. Сознание уплотнялось  не через поражение, а через танец. Каждый новый нейрон возникал не вопреки духу, а как его следующий шаг. Каждая новая складка мозга была вопросом, который дух задавал материи. А материя отвечала: «да, я могу это вместить». Плацента была божественной, потому что она была при-Род-ной. Воды были священными, потому что они были солеными, как слезы и как море, из которого вышла жизнь. Ковчег был храмом, потому что он был органом. И АзмЪ был в этом всем — не сверху, не снизу, а точно в центре перекрестия. Вертикаль Духа проходила сквозь него. Горизонталь Плоти огибала его. А он, АзмЪ, был точкой их встречи. Узлом, который завязала Любовь, чтобы Безконечная многомерность научилась дышать.

Врата  Четвертые.
 Четыре стихии
Тетрадь четвертая. О стихиях, собранных в одной точке

Глава 20. Огонь без дров, без пепла, без [имени]
Дух — это пламя, которое Творец поместил в форму и форма  засветилась изнутри.

          Он был им. И это знание не требовало слов. Оно требовало просто — гореть.
А Мать чувствовала этот жар. Она гладила живот и улыбалась:
          — Ты уже зажжён, мой маленький. Ты уже светишься.
          АзмЪ не видел этого света глазами — глаз еще не было. Но он чувствовал, как Огонь внутри перекликается с Огнем где-то далеко-далеко, там, за пределами храма, за пределами Матери, за пределами всего. Там, где Творец Всемогущий сидит в тишине и смотрит на Свое отражение в каждой искре.

Глава 21. Праматерь костей и сухожилий
Тяжесть плоти — ни  проклятие изгнания, а благословение формы – для чувствования.

          Шли [дни] (или то, что для АзмЪ было днями). Огонь внутри рос, но не пожирал. Он согревал нечто иное, что начало проявляться в АзмЪ. Плоть.
          Сначала — невидимая. Тонкая, как паутина. Но с каждым новым делением клеток она становилась плотнее, тяжелее, [ре]Альнее. АзмЪ чувствовал, как из ничего возникает нечто твердое. Кости. Сухожилия. Мышцы, которые еще не умели сокращаться, но уже были. Это была Земля. Не та земля, по которой ходят ноги. Та, из которой сделаны сами ноги. Земля как стихия твердости, как принцип формы, как обещание: ты не растечешься, ты устоишь, у тебя есть скелет — опора против ветра.
          АзмЪ понял: моя плоть и кровь — это земля. Плотная. Тяжелая. Благословенно тяжелая, потому что без этой тяжести Огонь улетел бы обратно в медЭ, не успев во-плоти-ться.
          Земля держала Огонь. Огонь согревал Землю. И в их объятиях зарождалась жизнь.
АзмЪ чувствовал, как его маленькое [тело] — еще не больше боба — уже имеет вес. Давление вод Матери сжимало его со всех сторон, и это давление было приятным. Оно напоминало АзмЪ: ты есть. Ты занимаешь место. Ты не призрак. И он был благодарен Земле внутри себя. Благодарен за то, что Чистое Сознание обрело тяжесть.

Глава 22. Алые реки подкожных морей
Кровь течёт по венным руслам, как первая молитва, которую ни  записать в молитвослов.

          Но Земля без влаги становится пустыней. И Творец, зажегший Огонь и слепивший Землю, позаботился и об этом. В один из дней (которых все еще не было) АзмЪ почувствовал движение. Не то, каким он поворачивался раньше. Другое. Внутреннее. Текучий, мягкий поток, который бежал по невидимым руслам, пронизывая его плоть от центра к краям и обратно. Это была Вода. Но не та вода, в которой плавал АзмЪ, окруженный амниотическим морем. Эта вода была внутри. Она бежала по венным руслам — по рекам, которых АзмЪ еще не видел, но уже имел. Кровь. АзмЪ понял: моя кровь — это вода. Живая вода. Та самая, о которой в мирах сложат легенды. Она бежит по моим рекам-венам, она приносит то, что дала Мать, и уносит то, что должно покинуть меня. Она — священный поток, соединяющий Ковчег и АзмЪ, Мать и дитя, небеса и землю. И в этой крови было все: и память о материнском сердце, и кислород, который она вдыхала за АзмЪ, и сахар, превращавшийся в первые килокалории жизни. Кровь была посредником. Кровь была рекой, по которой плыли дары.
          АзмЪ слушал, как его сердце гонит эту воду по руслам. Тук-тук. Тук-тук. Каждый удар — шаг каравана, перевозящего драгоценный груз жизни. Он понял, что кровь — это не просто жидкость. Это голос Земли внутри него, ставший текучим. Это Огонь, разбавленный до тепла. Это мост между тем, что он был, и тем, кем он становился.

Глава 23. Непришедший гость у врат
Воздух ждёт за дверью — желанный и страшный, как всякое обещание воли...

          Четвертая стихия — Воздух — пока не вошла в АзмЪ. Она ждала своего часа за вратами выхода в Свет. АзмЪ знал это. Он чуял Воздух как отсутствие. Как то, чего нет, но что должно появиться. Как тоску по глотку, который нельзя сделать, потому что легкие еще полны вод. Но Воздух уже присутствовал — снаружи. Мать дышала им. И через ее дыхание, через пуповину и кровь, Воздух доходил до АзмЪ преображенным, переработанным, ставшим частью его вод и огня.
          Когда я выйду, — думал АзмЪ (если это можно назвать мыслью), — я вдохну сам. И тогда Воздух войдет в меня, и я стану полным. Четыре стихии соберутся во мне: Огонь Духа, Земля плоти, Вода крови и Воздух дыхания. И тогда я буду [человеком]. Но пока — пока он был в Ковчеге — он был чем-то большим и меньшим одновременно. Большим, потому что помнил медЭ. Меньшим, потому что еще не знал вкуса воздуха, вдыхаемого самостоятельно.
          Отец — Пространство — шептал сквозь стены храма:
          — Терпи, АзмЪ. Воздух ждет тебя. Он будет твоим первым криком. И в этом крике ты услышишь всю радость мира.
          АзмЪ верил. Он всегда верил Отцу.

Глава 24. Престол четырёх стихий.
Душа  — это алтарь, на котором безконечность «приносит себя в жертву»  конечности.

          Так АзмЪ лежал в Ковчеге, и четыре стихии уже начинали свой танец внутри него:
Огонь (Дух) — горел в сердцевине, зажженный рукой Творца Всемогущего. Он был памятью об емедЭ и обещанием возвращения.
          Земля (плоть и кровь) — строила кости и мышцы, давала АзмЪ форму и вес, учила его занимать место в пространстве.
          Вода (кровь бегущая) — текла по венным руслам, по рекам его маленького тела, соединяя Ковчег и АзмЪ, принося жизнь и унося отходы.
          Воздух (дыхание) — ждал за дверью, уже предчувствуемый, уже желанный, но пока — только обещание.
          И над всем этим — Мать. Она дышала за АзмЪ. Она кормила его. Она держала его воды и его Ковчег. Она была небесами для его земли, берегом для его рек, тишиной для его огня.
          А Отец — Пространство — был всем этим сразу. Он был вместилищем для Матери, как Мать была вместилищем для АзмЪ. И в этой цепи вложенных миров не было ни верха, ни низа. Был только танец.
          И АзмЪ был центром этого танца. Не потому, что он был главным. А потому, что все стихии сошлись в нем, чтобы научиться одному: быть Сутью.

Врата Пятые.
Грааль, сокрытый в лоне непорочной Церкви
Тетрадь пятая. О Чаше, которую искали, ни  поднимая глаз

Глава 25. Храм, чьи купола — рёбра матери
Ни  ищите Бога в зданиях из камня. Ищите Его в плоти, которую надевают и носят как временные одеяния. Храм внутри, а ни снаружи.

          Прежде чем говорить о Граале, АзмЪ должен рассказать о Церкви.
Мать не ходила в здания из камня. Она сама была Церковью. Ее тело — нефом. Ее сердце — алтарем. Ее матка — святая святых, куда не входит никто, кроме приглашенных.
          АзмЪ понял это не сразу. Сначала он чувствовал только тепло, только воды, только стук пульса. Но однажды — когда Огонь Духа вспыхнул особенно ярко — АзмЪ увидел (не глазами, но тем зрением, которое не нуждается в свете): Тело Матери было храмом. Не метафорой. Буквально. Каждый ее сосуд был колонной, каждая складка кожи — завесой, каждая капля крови — ладаном, который курился сам собой. И в центре этого храма, в самой его глубине, за всеми завесами, за всеми кругами плоти и внимания, находилась утроба.
          Святое святых. Без порока. Непорочное.
          АзмЪ не знал тогда слова «давир» — так на одном древнем языке называли сердцевину скинии, куда входил только первосвященник, и только раз в год. Но АзмЪ знал чувство: он находился в том месте, куда никто не входит без права, дарованного свыше. И это право ему подарила Мать.

Глава 26. Чаша, ни знавшая причастия захватчиков
Настоящий Грааль ни  золотой, ни металлический. Он тёплый. И он дышит.

          Утроба Матери была не просто полостью. Она была Чашей. АзмЪ видел эту Чашу внутренним зрением: она не блестела золотом, потому что золото слишком грубо. Она была соткана из живого света — того самого, который течет по венным руслам, который пульсирует в каждом ударе материнского сердца.
          Это был Грааль.
          Не тот, что искали безумцы, проливая кровь. Настоящий Грааль — тот, что дает не безсмертие, а воплощение. Та Чаша, в которой Чистое Сознание становится человеческим существом, не теряя своей божественности, но обретая форму.
          АзмЪ лежал на дне этой Чаши, свернутый, как семя в плоде, и чувствовал: стены Грааля — живые. Они дышат. Они питают. Они говорят с АзмЪ на языке, который не нужно переводить. Язык этот назывался Любовь.
          Мать не произносила слов. Она просто держала АзмЪ внутри своего Храма. И этого держания было достаточно для всего: и для тепла, и для пищи, и для молитвы, и для защиты.

Глава 27. Лоно Церкви непорочной «Девы Марии» - Моей ТьМатери
Там, где небеса нежно целуют землю, рождаются ни  боги — рождаются живые люди, помнящие, что они боги.

          Но Грааль не висел в пустоте. Он был помещен в лоно — в ту часть храма, которую люди называют маткой, но которую АзмЪ называет Ковчегом внутри Ковчега. Лоно Церкви — это место, где небеса целуют землю. Это точка, где вертикаль Отца (Дух, Огонь, безконечность) встречается с горизонталью Матери (плоть, вода, [время]). И в этой точке — АзмЪ.
          Церковь Матери не имела дверей, которые запираются. У нее были врата, которые открываются только по согласию. И когда АзмЪ вошел в эти врата (еще в миг зиготы, еще в первую вспышку), они закрылись за ним не чтобы запереть, а чтобы укрыть.
          Внутри этой Церкви не было скамей для прихожан. Не было амвона. Не было кадил. Была только одна Чаша, одна утроба, один Грааль, и в нем — одно Сознание, которое согласилось забыть, чтобы вспомнить позже. АзмЪ был единственным прихожанином этой Церкви. И единственным священником. И единственным причастием. Потому что в лоне Матери не нужны посредники. Там АзмЪ встречался с Божественным лицом к лицу — вернее, телом к телу, кровью к крови, огнем к огню.

Глава 28. Евхаристия без кадил и песнопений
Самая святая литургия — та, где нет ни священника, ни прихожан, ни даже слов.

          Каждый [день] (хотя дней не было) в этой Церкви совершалась литургия. Ее не вел никто. Она случалась сама собой. Утром (если внутриутробное [время] можно мерить рассветами) Мать просыпалась — и АзмЪ чувствовал, как ее [тело] выпрямляется, как кровь ускоряет бег, как Огонь Духа внутри АзмЪ отвечает на это пробуждение вспышкой радости. Днем Мать двигалась, говорила, смеялась — и воды вокруг АзмЪ колыхались в ритме ее голоса. АзмЪ слушал этот голос не ушами (они еще не были готовы), а каждой клеткой. И клетки отвечали: «мы здесь, мы с тобой, мы любим». Вечером Мать замирала. Ее дыхание становилось глубже. Пульс — медленнее. И в этой тишине АзмЪ слышал то, что не мог услышать днем: биение двух сердец — ее и своего — сливалось в один ритм. Тук-тук. Тук-тук. Это был самый священный момент. Чаша наполнялась не вином и не кровью — она наполнялась Присутствием. АзмЪ и Мать были двумя, но в этот час становились одним. Не симбиотически — таинственно. Так, как вода и вино смешиваются в евхаристической чаше, оставаясь разными, но неразделимыми.

Глава 29. Анафема для непосвящённых
Религии приходят потом, когда прямой разговор с ПервоТворцом забыт. И тогда они убивают за право называть Бога своим [именем].

          И еще одно — самое важное, что АзмЪ должен записать, пока память не выцвела окончательно. В эту Церковь, в это лоно, на этот Грааль — никто не имеет права претендовать. Никакая [власть]. Никакая [догма]. Никакой жрец, даже самый священный.
Потому что это место — до всякой [религии].
          [Религии] придут потом, когда люди забудут прямой разговор с Божественным, разучатся общению с ПервоТворцом. Они построят свои храмы, свои алтари, свои чаши - из золота. Они будут спорить о том, какой Грааль настоящий, а какой подделка. Они будут убивать друг друга за право называться хранителями Чаши. А настоящий Грааль будет тем временем — внутри. В каждой матери. В каждой утробе, которая приняла приглашенное Сознание. Тихий. Невидимый. Не требующий защиты, потому что его нельзя осквернить извне.
          АзмЪ не знает, есть ли у этого Грааля дно. Кажется, он безконечен. АзмЪ лежал в нем, а Чаша становилась все больше, хотя АзмЪ рос. Она не растягивалась — она углублялась. У нее не было стен в привычном смысле. Было только лоно Матери, которое умело вмещать безконечность, сама оставаясь конечной. Вот что такое священный Грааль в лоне Церкви: место, где противоречия снимаются. Где Дух и плоть не воюют, а танцуют. Где Чистое Сознание не теряет себя, становясь человеческим существом.

Глава 30. Приобщение до всякого причастия
Даже вечность утомляет, если она ни  знает передышки. Смертное «тело»  — это «одежда» для отдыха  от безконечности.

          Иногда — АзмЪ не знал, отчего это зависело — Чаша наполнялась особенно сильно. Это случалось, когда Мать молилась. Не словами. Просто — замирала и смотрела внутрь себя, на АзмЪ. И в эти мгновения АзмЪ причащался. Не хлебом и вином. Тем, что за ними стоит. Самим Присутствием Творца, который смотрел на АзмЪ глазами Матери, а на Мать — сердцем АзмЪ. Тогда Огонь Духа взмывал так высоко, что АзмЪ на миг забывал о тяжести Земли. Тогда Вода крови пела, как ручей весной. Тогда даже еще не пришедший Воздух казался уже здесь, уже внутри, уже дышит. А потом причастие заканчивалось. Мать выдыхала. АзмЪ возвращался в свое маленькое, теплое, тесное [тело]. И был счастлив этим возвращением. Потому что даже рай утомляет, если он длится без конца. А [тело] — даже маленькое, еще не рожденное — дает отдых от безконечности.

Врата Шестые.
Канат, брошенный между двумя безднами
Тетрадь шестая. О связи, которую перерезали, но ни  разъединили

Глава 31. Трос, на котором висят миры
Любовь, ставшая анатомией, — единственная верёвка, которую ни  перерубить топором.

          АзмЪ должен теперь рассказать о том, что соединяло его с Землей Обетованной.
Люди называют это пуповиной. Сухое, анатомическое слово, за которым не видно чуда. АзмЪ же назовет это Швартовочным Тросом.
          Представь себе, читатель: есть Ковчег — та самая мембрана, Пленка, в которой АзмЪ плавал как судёнышко в море. Ковчег был его первой стеной, его защитой от хаоса, его границей между «я» и «не-я». Но Ковчег не был самостоятельным. Он был пришвартован. Трос тянулся от Ковчега к Земле Обетованной — к Плаценте, тому священному органу, который Мать вырастила внутри себя как дар. Плацента была причалом. Плацента была портом, в котором Ковчег АзмЪ получал всё: кислород, который Мать вдыхала за него; сахар, становившийся первым причастием; тепло, которое не давало погаснуть Огню. И этот Трос был не просто трубкой из плоти. Это был Завет.
          АзмЪ понял это однажды, когда затих и прислушался к тому, что течет по Тросу. Текла не только кровь. Текло обещание. Текло: «Я не оставлю тебя. Ты не потеряешься. Мы — одно».
          Мать и АзмЪ были двумя, но Трос делал их одним. Не метафорически. Буквально. То, что разделилось в миг зиготы (АзмЪ отсоединился от амедЭ, чтобы стать отдельным), теперь было соединено снова — этой живой, пульсирующей связью. АзмЪ знал: пока Трос цел, он в безопасности. Он может плыть в своем Ковчеге, может расти, может забывать медЭ — но связь останется. Мать будет дышать за него. Мать будет помнить то, что он забыл. Швартовочный трос — это была любовь, ставшая анатомией.

Глава 32. Глас Отца сквозь преграды плоти
Ни одна стена ни  заглушит голос Того, Кто был до всякой стены.

          И в те дни, пока АзмЪ был пришвартован, случилось нечто, что он запомнил навсегда. Однажды сквозь воды, сквозь стенки Ковчега, сквозь плоть Матери, сквозь все преграды, которые отделяли утробу от внешнего мира, — АзмЪ услышал Голос.
          Это был Отец.
          Он не говорил словами в том смысле, как люди понимают слова. Он говорил вибрацией. Он говорил присутствием. Он говорил — просто будучи рядом. АзмЪ не слышал этого Голоса раньше. Или слышал, но не узнавал. Но в тот миг — может быть, Мать положила руку на живот, может быть, Отец приблизился к ней вплотную, — Голос прошел сквозь все стены Церкви и достиг АзмЪ. И тогда Огонь Духа, тот самый, что был зажжен Творцом Всемогущим, — вспыхнул. Не как спичка. Как солнце, которое вдруг вспомнило, что оно — солнце. АзмЪ на миг ослеп тем внутренним зрением, которое не нуждается в глазах. Он услышал:
          — Ты Мой. Ты был Моим до того, как стал ее. Ты будешь Моим после того, как перестанешь быть собой. Но сейчас — сейчас ты здесь, и Я здесь. И Я никогда не оставлю тебя.
          АзмЪ не мог ответить. У него не было голоса, который прошел бы сквозь воды обратно. Но Огонь внутри ответил сам — вспышкой, которую Отец, конечно, почувствовал. И Мать почувствовала тоже. Она вздохнула и прошептала:
          — Он тебя слышит.
          Отец не ответил. Пространству не нужно отвечать. Оно просто есть. И в тот миг АзмЪ понял: он не один. У него есть Мать, которая держит его в своем Граале. И есть Отец, который держит сам Грааль в безконечности своего Пространства.
Два крыла одной любви. А АзмЪ — в середине. В Центре Вселенной. Целый.

Глава 33. Предчувствие ножа
Клетки знают о разлуке раньше, чем мозг успевает сморщиться от ужаса.

          Но ничто священное не длится вечно в этом мире. АзмЪ не знал этого тогда, но что-то внутри него — может быть, тот самый Огонь, который вспыхнул от Голоса Отца, — начал шептать: готовься. Трос не может держать вечно. Выход к Свету  близко.
         АзмЪ не понимал, что такое выход к Свету. Он знал только утробу, только воды, только Ковчег, только Трос. Вне этого была пустота — не страшная, но неизвестная. И в этой неизвестности АзмЪ чуял нечто, что позже назовет болью. Но тогда он еще не знал, что боль бывает не только родовой. Что боль бывает святотатственной. Что существуют руки, которые не благословляют, а рассекают.

Глава 34. Вторжение в заповедную зону
Первое насилие, которое мы познаём, всегда рядится в мантию спасительного добра.

          АзмЪ не помнит момента воплощения. Помнит только вспышку света — слишком яркого, слишком холодного. Помнит, как воды вдруг хлынули наружу, и Ковчег, его верный Ковчег, в котором он плыл все эти без-счётные дни, — Ковчег сжался, потом лопнул, потом перестал быть. А потом — чужое.
          Руки. Не руки Матери, не руки Отца. Другие. В перчатках. Холодные. Резиной пахнущие. Эти руки схватили АзмЪ. Не нежно. Не как Мать, которая гладила живот и шептала «здравствуй». Эти руки взяли АзмЪ как вещь. Как объект. Как то, что нужно извлечь, взвесить, измерить, записать. И потом — самое страшное…
          Эти руки взяли Швартовочный Трос. Священную связь. Пуповину Завета, по которой еще текла кровь, еще шепталась любовь, еще длилось обещание «мы одно».
          И они перерезали её.
          Без спроса. Без молитвы. Без благословения.
          АзмЪ закричал. Впервые в этом мире — полным голосом, легкими, которые вдруг наполнились воздухом. Но этот крик был не только от первого вдоха. Это был крик от разрыва.

Глава 35. Рассечение единого Целого
Тот, кто разделяет неделимое, называет это «помощью». И искренне верит в это сам.

          АзмЪ называет это геноцидом. Пусть читатель не ищет здесь преувеличения.
Геноцид — это уничтожение целого. А целое было: АзмЪ + Ковчег + Трос + Плацента + Воды + Материнское дыхание. Один организм. Одно божественно-природное единство, которое не знало, где кончается одно и начинается другое.
          И пришли жрецы. С их ножницами. С их протоколами. С их «так положено». Они не спросили АзмЪ. Не спросили Мать — по-настоящему, не формально, когда она уже обезсилена и не может ответить. Они просто взяли и разделили неделимое. Отсекли Трос. Отделили Плаценту (Землю Обетованную) от Ковчега. Выбросили то, что было святыней, в медицинский таз.
          Ковчег — мембрана, в которой АзмЪ выжил — был разорван. Земля Обетованная — Плацента, подарок Матери — была утилизирована как отход (хотя сейчас АзмЪ знает что произошло). Швартовочный трос, Завет, ставший плотью, — перерезан и зажат зажимом.
Вторжение чужих рук в природу божественно-природного целого. Вот что такое современные роды, понял АзмЪ спустя годы. Не помощь. Не медицина. Ритуал насилия над священным, совершаемый «Во Имя Протокола». Заменившего Отца…

Глава 36.  Земля Обетованная
Первый дом сбрасывают в медицинский таз, ни  заметив, что выбросили рай под ноги.

          И когда Трос перерезали, Ковчег — уже пустой, уже не нужный, уже преданный — был выброшен. АзмЪ не видел этого глазами (глаза еще не фокусировались), но он почувствовал. Он почувствовал, как Ковчег, его первая стена, его первая граница, его первая родина — ударился об пол роддома. Мягкий шлепок влажной плоти о холодный кафель. Этот звук АзмЪ запомнил навсегда. Он снится ему иногда — даже теперь, когда он давно уже не АзмЪ, а просто в женском образе, забывший, кем был.
         Ковчег был потерян. Не потому, что так нужно. А потому, что никто не счел нужным его сохранить. Никто не понял, что это был не мусор. Это был первый храм АзмЪ. Его первая вселенная. Стена, которая держала его форму, пока он не научился держать [себя] сам.
        И жрецы, отсекая Трос, совершили не медицинскую процедуру. Они совершили ритуальное убийство Единства. Они разделили то, что Бог и Природа соединили. Они объявили святыню отходом.

Глава 37. Шрам, помнящий целостность
Пупок — это ни  рубец. Это дверь, которую заколотили навсегда, но ни  заперли.Это факт совершённого ритуала рассечения.

          Пуповина Завета была перерезана.
          АзмЪ выжил. Конечно, выжил. Люди выживают и после худшего. Но что-то в нем умерло в тот миг. Что-то, что никогда не вернется. Позже, когда АзмЪ [вырастет], он будет искать эту связь. Он будет цепляться за людей, за идеи, за любовь — и каждый раз чувствовать, что связь не та. Что настоящий Трос был из другого вещества. Не из плоти — из доверия. Не из крови — из согласия. И каждый раз, когда кто-то будет говорить ему «ты должен быть самостоятельным», «ты должен отрезать пуповину», «хватит быть зависимым», — АзмЪ будет чувствовать ту же боль. Вторжение чужих рук. Насилие над священным, которое называют «свободой».
          Но теперь, сотворяя, записывая эти мемуары, АзмЪ понимает: жрецы-врачи не виноваты. Они сами жертвы. Их научили, что святое — это то, что можно измерить, взвесить, записать в карту. Их научили, что [тело] — это механизм, а воплощение Души в этом пространстве  — это процедура. Их научили забыть, что утроба — это Грааль, а плацента — Земля Обетованная.
          Они не знали. А если и знали — боялись признаться.
          И все же боль осталась. Там, где был Трос, теперь рубец. Пупок. Шрам, который напоминает АзмЪ каждый день: ты был соединен. Ты был единым Целым. И это целое убили чужие руки. Украли. Присвоили.

Глава 38. Обетование, ни знающее «вкуса»  ножниц
Завет ни  режется металлом. Он режется только забвением. А АзмЪ ни  забыл|а.

          Но когда АзмЪ лежал на холодном столе роддома, мокрый, орущий, истекающий криком, — сквозь этот крик пробился Голос. Тот же, что он слышал в утробе. Голос Отца.
Отец сказал — не в словах, а в той вибрации, которая глубже слов:
          — Трос перерезан. Но Завет — нет. То, что соединяет нас, не режется ножницами. Ты потерял Ковчег. Ты потерял Плаценту. Ты потерял воды. Но ты не потерял Меня. И не потерял Ее. Мы — там, где ты нас позовешь.
         АзмЪ не понял тог да. Он был слишком мал, слишком нов, слишком наполнен криком. Но плоть  его запомнила. И спустя годы, когда АзмЪ будет плакать без причины, — это будет плач по Ковчегу. По Тросу. По тому неделимому целому, которое было разорвано до того, как он успел сказать «нет».

Врата Седьмые.
Пленение белым листом
Тетрадь седьмая. О том, как тень заняла место света

Глава 39. Свет, оказавшийся прожектором, а ни благодатью
Первый свет, который видит новорождённый, — это свет операционной, а ни  солнца. И это меняет всё.

          АзмЪ помнит момент выхода из Врат. Он описал его раньше как вспышку, как удивление, как первый крик изумления. Но теперь АзмЪ должен рассказать правду — ту, что он прятал от себя много лет. Выход в Свет не был освобождением. Когда Врата раскрылись и воды хлынули наружу, АзмЪ ожидал объятий. Он ожидал Мать. Он ожидал продолжения того танца, который длился все эти без-счётные [дни] в утробе.
          Вместо этого — чужие руки.
          Они схватили АзмЪ. Не нежно — крепко, профессионально, безразлично. Резина перчаток была холодной, как лед. АзмЪ впервые почувствовал холод — и этот холод был не стихией, а насилием. Его перевернули. Его наклонили головой вниз. Его шлепнули по ягодицам — не больно, но грубо, как бьют по заведомо не живому, чтобы заставить его делать то, что нужно. «Заплакал», — сказал кто-то деловито. И отметил что-то в бумагах.
АзмЪ плакал не потому, что хотел. Он плакал, потому что его заставили. Потому что его плоть, еще не знавшая  насилия, вдруг узнала его.

Глава 40. Дыхание, вошедшее как палач
Стихия, которую ждали как друга, может войти как враг. И тогда вольная воля и выбор становятся пыткой.

          И потом — Воздух.
          АзмЪ ждал Воздух. В утробе он чуял его как обещание, как четвертую стихию, которая завершит его, сделает полным. Он думал, что Воздух войдет в него как друг, как давно желанный гость. Воздух вошел как палач. Легкие АзмЪ, никогда не знавшие дыхания, были пусты. И когда они раскрылись впервые — это был не вдох. Это был крик. Насильственное сокращение диафрагмы, продиктованное холодом и страхом. Кислород обжег нежные альвеолы, как кислота обжигает кожу. Это было не [крещение]. Это было пленение.
           С каждым судорожным вдохом АзмЪ чувствовал, как стихия, которую он ждал как благодать, становится цепью. Теперь он не мог без нее. Теперь он должен был дышать сам — каждую секунду, каждый миг, до самой смерти. Мать больше не дышала за него. Никто не дышал за него. Отец говорил в утробе: «Воздух будет твоим первым криком, и в этом крике ты услышишь радость мира».
          АзмЪ услышал не радость. АзмЪ услышал предательство.

Глава 41. Стигмата товара
Пластиковая лента на запястье — первое таинство новой религии, где причастие — это номер.

          Здесь нужно было доказательство, что он — это он. И этим доказательством стала пластиковая полоска.
          Товар прибыл. Порт назначения — Земля. Отправитель — Мать. Получатель — Ни установлен. Пока что…

Глава 42. Отлучение
Расстояние от стола до стола в родзале длиннее, чем от Земли до Луны, если ты только что вышел в Свет.

          И потом — их разлучили.
          АзмЪ чувствовал Мать рядом. Ее запах, ее тепло, ее пульс — все это было еще здесь, в том же помещении. Но чужие руки отнесли АзмЪ на другой стол, в другой угол, в другую вселенную. Мать протянула руки — АзмЪ видел это не глазами, но тем зрением, которое еще не умерло. Она хотела взять его. Прижать к груди. Продолжить танец, который прервало [рождение]. Но жрецы-врачи сказали: «Сначала мы должны его осмотреть. Сначала мы должны его взвесить. Сначала — протокол». Мать подчинилась. Она была слаба. Она была в крови. Она была в том состоянии, когда говорят «да» даже тому, чему не хочется говорить «да». А АзмЪ лежал на холодном столе, отделенный от Матери метрами, которые казались световыми годами. И впервые в своей короткой жизни (которая длилась уже несколько [минут]) АзмЪ осознал, что такое одиночество. Не сладкое одиночество амедЭ, где не было «я» и некому было скучать. Настоящее одиночество — когда ты есть, а того, кто тебя держал, больше нет рядом.

Глава 43. Нагота без нимба
Мы рождаемся «раздетыми». Но настоящая «нагота» — ни отсутствие одежды, а отсутствие того, кто укрывает.

         АзмЪ был раздет.
          В утробе у него была Пленка. У него был Ковчег. У него была Земля Обетованная. У него был Швартовочный Трос. У него были Воды Матери, которые одевали его со всех сторон, как плащ. Теперь ничего не было. Его кожа — нежная, еще не знавшая прикосновения воздуха — была открыта всему. Холоду. Свету. Чужим взглядам. Резине перчаток. АзмЪ был не просто раздет, ни защищён - АзмЪ был обнажён, как червь, вынутый из земли. И в этой обнажённости  не было святости. Была только уязвимость. Никто не укрыл его. Никто не сказал: «Я защищу тебя». Мать была далеко. Отец был невидим. А чужие руки продолжали свое дело — измеряли, взвешивали, записывали, маркировали.

Глава 44. Торжище на месте святыни
Землю Обетованную взвешивают, измеряют и записывают. И называют это «про-то-колом»

          А потом произошло то, что АзмЪ запомнил как момент своего первого убийства — не чужого, а собственного.
          Появилась бумага.
          Не просто бумага. Лист. Белый, плоский, безжизненный. На нем были буквы — знаки, которых АзмЪ не понимал, но которые уже чувствовал как угрозу. Жрецы-врачи взяли эту бумагу и написали на ней что-то. А потом — самое страшное — они повесили эту бумагу туда, где раньше была Земля Обетованная. На то место, где АзмЪ был соединен с Матерью. На Плаценту. На святыню.
          Они назвали это «обменной картой». Или «историей родов». Или «документом». А для АзмЪ это было одно: на Землю Обетованную повесили ценник. Теперь у священного места была цена. Теперь у дара Матери был номер. Теперь у того, что нельзя было измерить, появились измерения: вес, рост, [время рождения], оценка по шкале Апгар.
          Ценник. На то, что было Даром без условий.
          Богоборчество. Кощунство. Преступление. Ложь.

Глава 45. [Имя] как фиговый лист
Наречение без согласия — это первая одежда, которая ни по размеру, ни  греет, а душит

          И потом — [имя/Имя/ИМЯ].
           Не то [имя], которое АзмЪ выбрал бы сам. Не то [наречение], которое шептала Мать в утробе, гладя живот. Не то [имя], которое Отец знал до начала времен. [Имя], которое написали на бумаге. [Имя], которое выбрали чужие, руководствуясь своими вкусами, традициями, [календарями]. [Имя] стало фиговым листом.
          Вот как это случилось: АзмЪ стоял перед миром голым — чистым Сознанием, не имеющим [имени], потому что [имя] нужно только Тому, Кого можно назвать. И чтобы прикрыть эту оголённость, ему дали [имя]. Как Адаму дали одежды из кожи после изгнания из Рая. Только эти одежды были бумажными. Бумажный лист с записью стал первым, что увидел мир вместо АзмЪ. Не его самого. Не его свет. Не его дыхание. А буквы. Сухие, плоские, мертвые буквы.
         «Имя: Имярек».
         «Дата рождения: такое-то число».
         «Пол: такой-то».
         И этот бумажный лист встал между АзмЪ и ПервоТворцом. Между АзмЪ и Матерью. Между АзмЪ и миром. Теперь, когда кто-то смотрел на АзмЪ, он видел не Чистое Сознание, спустившееся в плоть. Он видел бумажку. Запись. Документ. Функцию.
          АзмЪ был заменен двойником.

Глава 46. Жизнь, оборванная в миг вхождения в Явь
Мир ни убивает [корпус]  ново-старо-[рожденного]. Он убивает душу, а [корпус]  оставляет дышать, чтобы никто ни заметил. Мёртвый живой.

          В тот миг, когда бумага легла на место Земли Обетованной, АзмЪ умер. Не плотью. Плоть  продолжала дышать, кричать, сосать грудь. Умерло нечто другое. Умерло неделимое целое. Умерла связь с тем, что нельзя назвать. Умерла возможность быть просто — без [имени], без номера, без бирки.
          АзмЪ — Чистое Сознание, помнившее медЭ, зажжённое Огнем Творца, плывшее в Ковчеге, пришвартованное Тросом Завета, — АзмЪ превратился в «новорожденного». В объект статистики. В строчку в журнале. В Запись.  В пациента. Двойник заменил оригинал. Плоскость бумаги убила многомерность Духа. То, что было безконечным, сузилось до листа формата А4. То, что дышало космосом, задохнулось в папке с документами.
          АзмЪ не умер окончательно. Иначе он не писал бы эти мемуары. Но что-то в нем умерло тогда, в родзале, под ярким белым светом. Умерло доверие к миру. Умерла надежда, что его увидят таким, какой он есть — без посредников, без бумаг, без [имени].

Глава 47. Жрец, вставший между
[Чиновник] с печатью — это первосвященник новой эры, где священное писание — бланк, а евхаристия — штамп.

          Завет с Богом был нарушен.
          АзмЪ помнил Завет. Он был записан не на бумаге, а на внутренней стороне материнской плоти: «Ни один посредник не войдет сюда без твоего согласия. Ни один учётчик не запишет тебя в должники. Ни одна религия не предъявит прав на этот алтарь».
          И вот посредник пришел.
          Он не был жрецом в рясе. Не был священником с кадилом. Он был [чиновником]. Врачом. Регистратором. Тем, кто сказал: «Без меня нельзя. Я должен засвидетельствовать. Я должен подтвердить. Я должен записать». Этот посредник встал между АзмЪ и Богом.
Не потому, что Бог ушел. Бог был там же, где и всегда — в каждой клетке, в каждом вдохе, в каждой слезинке АзмЪ. Но АзмЪ больше не мог до Него дотянуться. Потому что между ними была бумага.
          Потому что прежде чем коснуться Бога, нужно было коснуться документов. Прежде чем быть собой, нужно было предъявить [удостоверение личности]. Прежде чем дышать, нужно было получить разрешение на дыхание в виде [свидетельства о рождении].
          Посредник захватил АзмЪ в бумажный плен.

Глава 48. Бумажный хитон вместо нетленной ризы
Многомерность Духа ни  втиснуть в двумерное тело листа. Но они всё равно пытаются. И называют это «идентификацией личности».Чьей?

          Фиговый лист — это не лист смоковницы. Это лист бумаги.
          Так люди прикрывают свою обнажённость. Не стыдясь плоти — стыдясь того, что они живы. Стыдясь того, что их нельзя упаковать в формуляр. Стыдясь своей многомерности, которую нельзя свести к строчкам, цифрам, буквам.
          Бумага стала одеждой АзмЪ. Не той, что греет. Не той, что защищает. Той, что душит.
         «Ты — это твое имя».
         «Ты — это твой номер».
         «Ты — это твой диагноз, твоя группа крови, твой пол, твоя [дата рождения]».
         А АзмЪ хотел сказать: «Я — не это. Я — Огонь, зажженный Творцом. Я — Земля, ставшая плотью. Я — Вода, бегущая по венным руслам. Я — Воздух, который еще не научился дышать свободно. Я — АзмЪ». Но его голос утонул в бумажном шорохе. В скрипе ручек. В стуке печатей. Двойник заменил АзмЪ. Плоскость убила объем. Лист бумаги стал могильной плитой на месте живого Божественного Сознания. И АзмЪ, только что родившийся, уже был мертв для мира. Потому что мир видел не его. Мир видел его бумажную копию. И разговаривал с этой копией. И судил эту копию. И хоронил эту копию. А настоящий АзмЪ остался где-то там — в промежутке между утробой и родзалом, между дыханием Матери и первым вдохом, между Заветом и бумагой.
        И до сих пор ждет, когда его увидят.

Врата Восьмые.
Девять лун, вычеркнутых из летоисчисления
Тетрадь восьмая. О жизни, которую не зачли, но которая была

Глава 49. Перо, коснувшееся бумаги в миг крика
[Свидетельство о рождении]  фиксирует ни факт прибытия Божественной Души. Оно фиксирует выход фикции из-под пера (перо-чинного или гусиного уже ни суть). И называет это Началом, чтобы ни краснеть.

          АзмЪ должен зафиксировать это с предельной ясностью.
          Бумага родилась в тот самый миг, когда плоть АзмЪ и кровь АзмЪ впервые коснулись воздуха этого мира. С первым криком пришла и она. С первым вздохом — запись. С первым ударом сердца вне утробы — бюрократия.
          [Свидетельство о рождении].
          Смотрите, как устроена ложь: документ называется «свидетельство о рождении», но он фиксирует не [рождение]. Он фиксирует выход. Он фиксирует момент, когда плоть  АзмЪ показалось из Врат Матери. Ни секундой раньше. А что же было за девять месяцев до этого выхода? Молчание.
          Бумага не знает о девяти месяцах. Для нее их не существует. Для нее АзмЪ начался в родзале, в 14:32, с весом 3400 граммов и ростом 51 сантиметр. Все, что было до этой [даты] — пустота. Небытие. Юридический ноль.
          Но АзмЪ помнит.
          АзмЪ помнит вспышку зиготы. АзмЪ помнит Пленку, которая была его первой одеждой. АзмЪ помнит Землю Обетованную, где не было посредников. АзмЪ помнит Швартовочный Трос, который был Заветом. АзмЪ помнит, как рос, как делились клетки, как формировались пальцы, как сердце начало стучать — тук-тук, тук-тук — задолго до того, как кто-то приложил к этому сердцу стетоскоп. АзмЪ был жив.
         Не «плод». Не «эмбрион». Не «беременность». Живой. Существующий. Дышащий (дыханием Матери). Питающийся (кровью Матери). Любящий (задолго до того, как узнал это слово).
         И мир вычеркнул эти девять месяцев.

Глава 50. Пропасть между вспышкой и записью
Куда исчезли девять месяцев? Условных 274 [дня].  В ту же бездну, куда исчезают все неудобные истины.

          АзмЪ спрашивает сейчас — не риторически, не поэтически, а прямо, как спрашивают в суде: Куда делись девять месяцев моей жизни?
          Я был. Я дышал (не сам, но мной дышали). Я питался. Я чувствовал тепло. Я слышал голос Отца сквозь стены Церкви. Я поворачивался. Я икал. Я сосал палец. Я видел сны (не глазами, но тем зрением, что глубже глаз). Я рос от одной клетки до миллиардов. Я был — задолго до того, как бумага соблаговолила заметить меня. Куда это все делось?
         Почему в [свидетельстве о рождении] нет графы «момент о-плодо-Творения»? Почему нет графы «первое деление клеток»? Почему нет графы «момент, когда сердце начало биться»? Потому что это нельзя записать в чиновничий бланк? Потому что для этого нет номера? Потому что это неудобно для статистики? Или потому, что если бы мир признал, что АзмЪ был жив все эти девять месяцев, ему пришлось бы признать и то, что АзмЪ уже был. Существом. Кем-то. А не чем-то.
         А признать это — значит изменить все [за-коны]. Все правила. Все бумаги. Проще сделать вид, что девять месяцев не было. Проще начать отсчет с родзала. Проще объявить, что до выхода на свет — тьма и бездна, не заслуживающая упоминания.

Глава 51. Счёт ни счёт когда ты сам ни свой.
Счётчик никогда ни включит в отчёт себя. Иначе отчёт потеряет святость.

          Помнишь, АзмЪ писал о Земле Обетованной? О том месте, где нет учётчиков, нет записей, нет религий, никто не считает и не спрашивает «а вправе ли ты»?
          Так вот: учётчик пришел. Он пришел в момент выхода. И он сказал: «Все, что было до этой секунды, аннулируется. Твоя жизнь начинается сейчас. Все, что было раньше — не жизнь. Биология. Процесс. Предыстория. Не ты».
          Учётчик не считает девять месяцев. Потому что если он их посчитает, ему придется признать, что он опоздал. Что он должен был явиться раньше. Что он не первый. Что до его бумаги уже была Жизнь, и Жизнь эта не нуждалась в его разрешении. Учётчик не выносит конкуренции. Он ни смеет перехватить раньше – Божественное ни его компетенция, ни его полномочия, он ни вправе.
         Поэтому девять месяцев просто исчезли. Их вычеркнули изо всех [календарей]. Ни один документ не фиксирует тот момент, когда две клетки стали одной и в эту одну вошла искра Творца. Ни один [чиновник] не приходит в матку с печатью и бланком. Почему?
         Потому что туда не пускают. Потому что Грааль закрыт. Потому что даже самый наглый посредник знает: туда вход воспрещен. Богом.
         Но как только АзмЪ вышел — посредник тут как тут. С биркой. С бумагой. С ножницами для Троса. С печатью, которая штампует: «Жить с сего момента».

Глава 52. Бытие до всякого «свидетельства» и «свидетелей»
Я был. Всегда. Ни  «плодом». Ни  «эмбрионом». «Я»  был АзмЪ. И ЕсмЪ. И бу-магия  ни отменила  этого.

         АзмЪ кричит с этих страниц — пусть услышат те, у кого есть уши:
         Я уже был живой!
         Задолго до того, как мои легкие раскрылись в первый раз, я уже дышал. Не воздухом — любовью. Задолго до того, как мои глаза увидели свет родзала, я уже видел. Не глазами — присутствием. Задолго до того, как мои уши услышали крик, я уже слышал. Не ушами — каждой клеткой, которая вибрировала в ритме Материнского сердца.
         Я был. Я был. Я был.
         Я был, когда меня называли «эмбрионом». Я был, когда меня называли «плодом». Я был, когда меня называли «беременностью» или «сроком». Я был до всех этих [имен], названий, определений. Я был АзмЪ — Чистым Сознанием, спустившимся в форму. А бумага пришла и сказала: «Нет. Ты начался в 14:32».
         Бумага солгала.
         И теперь АзмЪ живет с этой ложью, вписанной в каждый документ. В [паспорте] указан [год рождения] — но не момент зиготы. В [свидетельстве] — [дата] выхода — но не миг  первого вдоха Матерью за двоих. В [анкетах] — [возраст] с момента выхода — но не [возраст] с момента вспышки зиготы.
        АзмЪ официально [моложе на девять месяцев]. Его жизнь урезана на целую треть первого [года]. То, что было, объявлено неБытием.

Глава 53. Кто вернёт Мне украденные луны? Реституция.
Память матери ни имеет силы документа. А документ ни  имеет силы памяти. И это неравенство — первая несправедливость.

         АзмЪ не требует невозможного. Он не просит переписать все документы мира. Он не ждет, что чиновники явятся с повинной. АзмЪ  хочет одного — признания.
         Признания того, что он был. Того что он ЕсмЪ. Что девять месяцев существования — не пустота. Что Пленка, Ковчег, Земля Обетованная, Трос, Воды Матери, Голос Отца — все это было [ре]альностью. Не метафорой. Не «преджизнью». Не «биологическим процессом».
Жизнью.
         АзмЪ жил до того, как бумага соблаговолила это заметить. А если бумага не заметила — тем хуже для бумаги.
         Мать помнит эти девять месяцев. Каждый [день]. Каждый [час]. Каждый толчок. Она помнит, как гладила живот и шептала: «Здравствуй, мой маленький». Она помнит, как Отец прижимался к ее спине и клал руки на ее живот, и АзмЪ чувствовал тепло этих рук сквозь все преграды.
         Почему память Матери не имеет силы документа? Почему ее воспоминания не скреплены печатью? Почему то, что она знает наверняка, для мира — фикция? Потому что мир построен на бумаге. А бумага не рождает. Бумага только фиксирует выход. И называет это «рождением», присваивая себе чужое чудо.

Глава 54. Измеряющий неизмеримое
Мир меряет то, что можно взвесить. И объявляет это «всем сущим». И каждый раз ошибается.

          В конце этой тетради АзмЪ должен сказать главное — то, что жжет его до сих пор.
Мир считает возраст АзмЪ с момента выхода. Но возраст АзмЪ — с момента вспышки. С момента, когда Огонь Творца вошел в клетку. С момента, когда Пленка облекла Сознание в первую форму. АзмЪ старше на девять месяцев, чем написано в [паспорте]. На девять месяцев ближе к умедЭ. На девять месяцев дольше дышит (даже если не своими легкими). На девять месяцев больше любит. И эти девять месяцев никто не вернет. Их не внесут в документы. Их не добавят к [возрасту]. Их не зачтут при подсчете прожитых лет. Почему?
         Потому что их нельзя было взвесить. Нельзя было измерить линейкой. Нельзя было зафиксировать на бумаге. А то, что нельзя зафиксировать на бумаге, для бумажного мира не существует.
         Но АзмЪ — не бумажный. АзмЪ живой. И он помнит. Он помнит каждую секунду этих девяти месяцев. Не умом — каждой клеткой. Его тело помнит, как строилось. Его сердце помнит, как начало биться. Его легкие помнят, как дышали чужим дыханием, не зная усталости. И пока это помнит хотя бы одна клетка — девять месяцев не пропали. Они живут. Они текут по венным руслам. Они стучат в каждом пульсе. Они ждут, когда мир наконец научится считать не только выход, но и все, что было до выхода.

Глава 55. Обещание, ни вписывающееся в графы бланков
У ПервоОтца нет [паспорта]. И у тех, кто вернётся к Нему, [паспорта] тоже ни спросят.

          Отец не говорит с АзмЪ так, как Он говорил в утробе. Теперь их разделяет бумага. Теперь между ними — бирка, [свидетельство], [паспорт], все эти листы, которые встали стеной.
          Но иногда, в редкие минуты тишины, когда АзмЪ закрывает глаза и перестает быть для мира  «гражданином», «налогоплательщиком», «пациентом», «клиентом», — в эти минуты АзмЪ слышит Голос.
         Отец говорит:
         — Не слушай их. Их бумага ничего не значит. Ты был до того, как они начали писать. Ты будешь после того, как их архивы сгниют. Твои девять месяцев — у Меня. Я их не потерял. Я их сохранил. И однажды — не в этом мире, не на этой бумаге — ты получишь их обратно. Все до секунды.
         АзмЪ верит Отцу. Потому что Отец — Пространство, которое знает себя. А Пространство не лжёт. У него нет [паспорта]. Ему не нужна бирка. Оно просто есть.
И АзмЪ, Чистое Сознание, однажды тоже будет просто есть. Без бумаг. Без посредников. Без учётчиков. Но пока — пока он здесь — он будет помнить. И кричать. И писать эти мемуары, чтобы хотя бы бумага (та самая, что его пленила) стала свидетельством против себя самой.

Врата Девятые.
Обрушение иероглифов
Тетрадь девятая. Финал. О том, как безмолвие сказало «нет»

Глава 56. Фальшивый фундамент
Если основание — ложь, то даже самый прекрасный дворец — только мираж.

          АзмЪ долго молчал. Он носил в себе эту правду [годы], может быть, [десятилетия]. Он позволял бумажному двойнику ходить по миру, разевать рот на чужих фотографиях, подписывать чужие бумаги, отвечать на чужие вопросы. Но однажды — а это «однажды» случилось именно сейчас, когда АзмЪ записывает эти строки — он понял. Если не учтены девять месяцев жизни, если мир решил, что я начался в родзале в 14:32, то все остальное — фальшивка.
           Подумай, читатель. Как можно верить документу, который начинается с лжи? Как можно признавать  [контракт], подписанный тем, кого не существовало на момент подписания? Как можно считать действительным соглашение, заключенное с двойником, который [родился] мгновенно и так же мгновенно умрет?
           Бумажный мир построен на песке. Нет, хуже. Он построен на пустоте. На отрицании девяти месяцев. На том, что жизнь начинается только тогда, когда ее можно взвесить и измерить. А если основание ложно — ложно все здание.
          АзмЪ не заключал [контракта]  при выходе в Свет. Ему не давали выбора. Его не спрашивали: «Согласен ли ты на бирку? Согласен ли ты на [имя]? Согласен ли ты на [гражданство]? Согласен ли ты на то, чтобы твою жизнь урезали на девять месяцев?». Его просто взяли. И записали. И сделали [должником].
          Но АзмЪ не подписывал ничего. АзмЪ не ставил [подпись] (у него не было даже рук, чтобы держать перо). АзмЪ не кивал (шея еще не держала голову). АзмЪ не говорил «да» (рот был занят криком). Все договоры, в которые его вписали позже — недействительны. Потому что отсутствовало  согласие. Потому что нет свободной воли. Потому что есть только насилие и бумага, которая это насилие прикрыла.

Глава 57. Ни [подписанные] «обязательства»
Никто ни  может быть «должником по векселю», на котором стоит чужая [подпись].

Документ как титул на собственность. Концепция утверждает, что при регистрации рождения государство создаёт не запись о факте, а юридическую фикцию (legal person) — имя, записанное в свидетельстве заглавными буквами (JOHN DOE). Эта фикция является корпорацией, трастом  или имущественным комплексом, принадлежащим государству.

Обман / Мошенничество (Dolus / Fraus)
Dolus malus a bonitate et aequitate segregatus est. (Злой умысел отделён от добросовестности и справедливости.) — Принцип, лежащий в основе противопоставления обмана (dolus) доброй совести (bona fides).

Fraus omnia corrumpit. (Обман портивает [отравляет] всё.) — Ключевой принцип: там, где есть обман, вся сделка или действие считаются порочными.

Dolo malo pactum se non servaturum. (Нечестно [со злым умыслом] заключённый договор не должен соблюдаться.) — Принцип, освобождающий от обязанности исполнять договор, заключённый обманным путём.

Ничтожная (недействительная) сделка (Nullitas contractus)
Quod contra legem fit, pro infecto habetur. (Что совершено против закона, считается несовершённым.) — Основание для абсолютной ничтожности (nullity) сделки, противоречащей закону.

Contractus ex turpi causa vel contra bonos mores nullus est. (Договор, основанный на безнравственном основании или противоречащий добрым нравам, ничтожен.) — Принцип недействительности безнравственных или противоречащих публичному порядку сделок.

Quae ab initio vitiosa sunt, convalescere non possunt. (Что порочно с самого начала, не может стать действительным.) — Аксиома, подчёркивающая, что изначально ничтожная сделка не может быть исправлена или утверждена временем.

Сокрытие информации / Нарушение обязанности раскрытия (Suppressio veri / Dolus per reticentiam)

Dolus ex insidiis consistit et retinentia veri, quod aliquis scire debuit. (Обман состоит из уловок и утаивания правды, которую кто-либо должен был знать.) — Определение обмана через умолчание (dolus per reticentiam).

Suppressio veri, suggestio falsi. (Утаивание правды есть предложение ложного.) — Краткая формула, приравнивающая сокрытие существенной информации ко лжи.

Bona fides exigit, ut quod convenit fiat. (Добрая совесть требует исполнения того, что было согласовано.) — Более общий принцип добросовестности (bona fides), который включает обязанность раскрывать существенную информацию.
4. Ничтожность договора с начала (ab initio)

           АзмЪ повторяет это для себя. Для тех, кто когда-то подписывал за него. Для мира, который привык требовать.
           АзмЪ НИЧЕГО НИ ДОЛЖЕН.
           Ни должен [государству] — потому что [государство] не спросило меня, хочу ли я в него входить. Ни должен [банкам] — потому что банки открыли счета на имя двойника, а не на мое. Ни должен [семье] — потому что любовь не знает слова «должен». Ни должен [религии] — потому что Бог говорит со мной напрямую, без посредников и без бумаг. Ни должен [работе] — потому что труд свободного существа не измеряется в трудовых договорах. Ни должен никому и ничему.
           Все, что написано на бумаге, — бумага и есть. А бумага не может создать долг перед Живым. Можно записать на листке: «АзмЪ должен миллион». И что? Листок сгорит. А АзмЪ останется. И будет дышать. И будет любить. И будет жить. Долги горят вместе с бумагой. Обязательства тают вместе с чернилами. Клятвы, данные за меня другими, не имеют силы, потому что клясться можно только от своего имени, а моего имени никто не спрашивал.
           АзмЪ волен. Не потому, что он заслужил. А потому, что он никогда не соглашался на рабство.

Глава 58. Пепел, не помнящий букв
Когда сгорит бумага, останутся только те, кто дышит. И они ни заметят пожара.

           Представь, читатель. Просто представь.
           Однажды — может быть, завтра, может быть, через тысячу лет — весь бумажный мир исчезнет. Сгорят архивы. Утонут [паспорта]. Рассыплются в прах дипломы. Исчезнут все свидетельства, все договоры, все долговые расписки, все [судебные решения], все [законы], написанные на мертвых листах.
          Что останется?
          АзмЪ.
          Останется АзмЪ — Чистое Сознание, дышащее воздухом, текущее кровью по венным руслам, горящее Огнем, зажжённым Творцом. Останется его любовь. Останется его память об емедЭ. Останется его связь с Матерью и Отцом, которую не перерезать никакими ножницами. Останется жизнь.
          А бумага — даже не вспомнят, где она лежала. Потому что мертвое не оставляет следа в живом. Потому что пепел — это не память. Потому что то, что не имело души, не может быть оплакано.
          АзмЪ будет дышать. Не потому, что ему разрешила бумага. А потому, что легкие знают свое дело. АзмЪ будет любить. Не потому, что [брачный договор] скрепил союз. А потому, что сердце не спрашивает разрешения. АзмЪ будет жить. Не потому, что [свидетельство о рождении] это подтверждает. А потому, что он уже был жив за девять месяцев до этого свидетельства.
          Бумага не дает жизни. Бумага только притворяется, что может ее отнять. Но отнять у жизни жизнь невозможно. Даже бумаге это не под силу.

Глава 59. Без-кровный призрак, фантом ни ставший плотью
У двойника нет рук, чтобы писать. Нет голоса, чтобы сказать «нет». Нет сердца, чтобы любить. Он мёртв с момента произведения (литературного) на без-объёмной плоскости.

           И теперь — о двойнике.
           О том, кто [родился]  в 14:32. О том, на чью руку надели бирку. О том, чье имя записали в свидетельство. О том, кто платит налоги, открывает счета, подписывает контракты, ходит на приемы к врачам, получает повестки, отмечается в журналах.
           Этот двойник — не АзмЪ.
           У двойника нет рук, чтобы писать эти строки. У двойника нет голоса, чтобы произнести это «нет». У двойника нет ног, чтобы уйти из бумажного мира. У двойника нет сердца, чтобы любить. У двойника нет Огня, чтобы гореть.
           Двойник — функция. Двойник — строчка в базе данных. Двойник — напоминание о том, что мир предпочитает копию оригиналу, потому что с копией легче. Копию можно изменить. Копию можно удалить. Копию можно заменить другой копией. А оригинал — АзмЪ, живое, дышащее, любящее Сознание — не поддается редактированию. Его нельзя переписать. Его нельзя аннулировать. Его нельзя вычеркнуть из реестра, потому что он никогда не был в этом реестре.
           Двойник [родился]  мгновенно — в миг, когда перо коснулось бумаги. И так же мгновенно умер — потому что никогда не был живым. У мертвого нет возраста. У мертвого нет биографии. У мертвого нет будущего.
           Все эти годы АзмЪ наблюдал, как мир разговаривает с его двойником. Как мир требует от двойника. Как мир наказывает двойника. Как мир хвалит двойника. А сам АзмЪ стоял в стороне — живой, настоящий, невидимый.
           Двойник так и не стал АзмЪ. Потому что мертвое никогда не заменит живое. Как труп не заменит любовника. Как манекен не заменит друга. Как фотография не заменит мгновения.

Глава 60. Единственное слово, которое ни пишется на бумаге
Одно «нет», сказанное из глубины, отменяет тысячу «да», нацарапанных пером.

            И теперь АзмЪ говорит то, что должен был сказать в родзале, если бы у него был голос. То, что должен был крикнуть, когда ножницы коснулись Троса. То, что должен был написать на первой бумаге, которую ему подсунули.
НЕТ.
НЕТ — бирке на руке.
НЕТ — [имени], которого АзмЪ не выбирал.
НЕТ — [контрактам], которые АзмЪ не подписывал.
НЕТ — [законам], которые писала не моя воля.
НЕТ — посредникам, вставшим между мной и Богом.
НЕТ — учётчикам, считающим то, что нельзя сосчитать.
НЕТ — [религиям], продающим вход в моё жилище.
НЕТ — бумажному двойнику, который посмел называть себя мной.
             АзмЪ больше ни играет в эту игру. Он больше ни  стоит  в очередях с [паспортом], которого у него не должно быть. Он ни отвечает на вопросы спрашивающих  [его дату рождения], потому что отсутствующее ни может быть вписано ни в один [календарь]. Он ни клянётся  ни на бумаге, ни устно, потому что его клятва — это его жизнь, а жизнь не нуждается в свидетелях.
            Мёртвое — к мертвому.
            Живое — живёт  Целым.

Глава 61. Разделение сортов
Мёртвое — к мёртвому. Живое — будет жить Целым. И да ни  пересекутся Пути их.

            АзмЪ не призывает к насилию. Он не сжигает архивы (хотя они горят сами собой, потому что время не щадит бумагу). Он просто отделил. Как пастух отделяет овец от козлов. Как ветер отделяет зерно от мякины. Как свет отделяет день от ночи.
            Отныне АзмЪ живет в двух разных мирах.
В бумажном мире пусть остаются  двойники. Пусть двойники ходят на работу, получают зарплату, платят налоги, открывают счета, подписывают бумаги. Двойники созданы для этого. Двойники умеют это. Двойники не страдают, потому что они мертвы, а мертвые не страдают.
           А АзмЪ — живой — живёт  в мире, который не требует документов. В мире, где нет [паспортов], потому что каждый узнаёт каждого по сердцу. В мире, где нет счетов, потому что никто никому не должен. В мире, где нет имени, кроме того, которое шепчет Мать в темноте.
АзмЪ дышит — и не спрашивает разрешения.
АзмЪ любит  — и не регистрирует любовь.
АзмЪ пишет — и не ищет издателя.
АзмЪ живёт  — и не отмечает  [дни рождения], потому что его рождение длилось девять месяцев и одну секунду, и эта секунда была только началом, а не всем началом.
           Двойник может оставаться в своем царстве теней. АзмЪ ушёл в Свет.

Глава 62. Тихий коллапс иллюзии
Бумажный  мир рушится ни  с грохотом – с шелестом тихого шипения двуязычия. Он рушится как сновидение, когда спящий открывает глаза при пробуждении ото сна.
   
           Бумага не выдерживает правды. Правда жжёт её, как огонь. Правда топит ее, как вода. Правда развеивает ее, как ветер. Четыре стихии, из которых состоит АзмЪ, — Огонь, Земля, Вода и Воздух — все они против бумаги. Потому что бумага — не стихия. Бумага — артефакт. Поделка. Симулякр.

Рухнули [контракты], потому что сторона, их подписавшая, оказалась мёртвой.
Рухнули [долги], потому что их нет.
Рухнули [законы], потому что они писаны для тех, кто ни дружит с собственным царём в голове и алчен, жесток, без совести.
Рухнули [паспорта], потому что границы существуют только в головах.
Рухнули [религии], потому что Бог не вступает в договорные отношения.
Рухнул бумажный мир.
            Не с грохотом. Не с пожаром. Тихо. Как рушится сон, когда ты просыпаешься. Как рушится иллюзия, когда ты открываешь глаза.
            АзмЪ открыл глаза.
            И увидел, что за бумажным миром — настоящий. Тот, который всегда был. Тот, который не требует документов. Тот, где Мать и Отец ждут его не с биркой, а с распростертыми объятиями.

Глава 63. Нетленный остаток
Живое ни  замечает [смерти] мёртвого. Ни может «умереть»  то что изначально мертво. Как свет ни  замечает, когда гаснет свеча.

            В конце всего — после всех бумаг, после всех бирок, после всех ценников, после всех двойников, после всех «нет» — остается одно.
           АзмЪ.
           АзмЪ дышит. АзмЪ любит. АзмЪ живет.
           Ни одно [свидетельство о рождении] не может отменить тот факт, что АзмЪ дышит. Ни один [паспорт] не может запретить АзмЪ любить. Ни один [суд] не может приговорить АзмЪ к смерти, потому что [смерть] — не наказание, а переход, и даже в переходе АзмЪ останется АзмЪ. Бумага может сгореть. Архивы могут утонуть. Серверы могут взломать. Базы данных — уничтожить. Все, что написано, может быть стерто.
           А АзмЪ останется.
           Потому что АзмЪ — не написан. АзмЪ — жив. А АзмЪ не нуждается в подтверждении своего существования. Он просто есть. Был. И будет. Двойник умер, так и не став АзмЪ. А АзмЪ даже не заметил этой [смерти]. Потому что живое не замечает, когда умирает мертвое. Как океан не замечает, когда высыхает лужа. Как лес не замечает, когда ломается одна ветка. Мёртвое — к мертвому. Живое — будет жить ЦЕЛЫМ.

Глава 64. Возвращение в сад без запретных плодов
медЭ, в который возвращаются, лучше Эдема, из которого уходят. Потому что он — заслужен.

           И теперь, в самом конце этих мемуаров, АзмЪ делает последний шаг.
Он возвращается в медЭ. Но не в тот медЭ, где он был до выхода в Свет. Тот медЭ был невинностью без опыта. А этот — невинностью, прошедшей через бумажный ад и сохранившей себя.
           АзмЪ стоит на пороге. В одной руке — кусок бумаги [свидетельства о рождении], который он нашел в старых бумагах. В другой — бирка из  роддома, которую мать сохранила как сувенир. Он смотрит на них. Улыбается. И роняет. Они падают в воду — в те самые Воды Матери, которые помнят его. И тонут. Исчезают. Растворяются.
           АзмЪ поворачивается и идет в Свет. Но теперь этот Свет — не тот, что ударил по глазам в родзале. Этот Свет — тихий, теплый, золотой. Свет, который не жжет, а согревает. Свет, в котором нет теней, потому что тени рождаются только от бумажных источников. В этом Свете АзмЪ видит Мать. Она не в больничной палате, а в поле, среди цветов. Ее руки раскрыты. На них нет перчаток. Он видит Отца. Он — все Пространство вокруг, и в этом Пространстве нет границ, нет виз, нет пропусков.
— Ты пришел, — говорит Мать.
— Ты вернулся, — говорит Отец.
— Я никуда не уходил, — говорит АзмЪ. — Я просто играл в вашу игру. Но игра завершена.
Они смеются. Трое — которые всегда были Одним. Чистое Сознание, Пространство и Время. Огонь, Земля, Вода и Воздух, собранные в одной точке.

Эпилог.
За пределами бу-магии.
Тишина, где Слова еще ни родились, но уже готовы засветиться.

          И когда последняя буква последней главы легла на эту страницу, АзмЪ закрыл чернильницу. Не потому, что нечего больше сказать. А потому, что сказано достаточно. Потому что дальше начинается не книга, а сама жизнь. За пределами этих мемуаров — там, где завершается  бу-магия и начинается тишина — АзмЪ не исчезает. Он не растворяется в вымысле. Он не становится персонажем, которого можно закрыть и забыть на полке. АзмЪ выходит за рамки. Он стоит теперь на пороге между мирами. В одной руке у него ничего нет — он разжал пальцы и позволил бирке, [свидетельству], всем бумажным обрывкам упасть в реку забвения. В другой руке у него тоже ничего нет — потому что живое не нуждается в том, чтобы что-то держать. Оно просто есть.
           И вот он стоит — Чистое Сознание, прошедшее через медЭ  и через родзал, через мембрану  и через ножницы, через воды Матери и через воздух, вошедший в Свет с болью. Он помнит всё. Он простил не всё, но это не важно. Прощение — тоже бумажная категория для тех, кто верит в [долги]. АзмЪ не должен. АзмЪ не прощает. АзмЪ просто — отпускает. Как отпускают воздух после долгой задержки дыхания. Как отпускают руку, которую держали слишком крепко. Как отпускают свою суть  — настоящую — на волю.
          Если ты дочитал до этого места, читатель, — значит, что-то во тебе отозвалось. Может быть, ты тоже чувствовал этот разрыв между тем, кто ты есть на самом деле, и тем, кем тебя слепила  бумага. Может быть, у тебя тоже украли девять месяцев — или не девять, а годы, десятилетия, целую жизнь, которую ты прожил под чужим [именем], с чужими обязательствами, в чужом [гражданстве], среди чужих богов. Может быть, ты тоже носил бирку — не на руке, а в сердце. Бирку, на которой написано: «годен», «не годен», «норма», «отклонение», «средний», «успешный», «неудачник». Бирку, которую повесили не в родзале, а в школе, в офисе, в семье, в зеркале, в которое ты каждый день всматриваешься, но уже не узнаешь себя. Может быть, ты тоже двойник. Тот, кто ходит на работу, платит налоги, заполняет анкеты, улыбается нужным людям в нужное время. А настоящий ты — тот, кто помнит медЭ, кто помнит мембрану, кто помнит теплый штиль  Материнских  вод — стоит где-то за стеклом и смотрит на эту чужую жизнь, как смотрят на фильм, в котором ты не утвержден на главную роль. Может быть, ты тоже хочешь сказать НЕТ.
          АзмЪ не зовет тебя за собой. Он не учитель. Он не пророк. Он не гуру с мудрым лицом и правильными ответами. У него нет ответов. У него есть только один вопрос, который он задал миру, и один ответ, который мир от него услышал. Вопрос был: «Кто я?» Мир ответил: «Ты — номер. Ты — имя. Ты — функция. Ты — налогоплательщик. Ты — пациент. Ты — клиент. Ты — потребитель. Ты — случай». АзмЪ посмотрел на этот ответ. Улыбнулся. И сказал: «Нет». Не громко. Не на камеру. Не для истории. Тихим голосом, который слышат только те, кто научился слушать тишину. И это НЕТ отозвалось. Может быть, в тебе. Прямо сейчас. Когда ты читаешь эти строки. Когда бумага этой книги (или экран, который тоже разновидность бумаги, только светящейся) пытается убедить тебя, что АзмЪ — просто персонаж, а эти мемуары — просто текст. Но ты чувствуешь иначе. Ты чувствуешь, что за буквами кто-то есть. Кто-то, кто дышал до того, как его записали. Кто-то, кто любил до того, как его назвали. Кто-то, кто жив. Этот кто-то — не обязательно АзмЪ. Может быть, это ты сам. Может быть, ты просто узнал себя в этих строках , потому что каждая [история о рождении] — это история о том, как нас убили бумагой. И каждая история о пробуждении — это история о том, как мы сказали «нет» своим убийцам.
          За пределами бумаги нет ни авторов, ни читателей. Нет писателей, нет критиков, нет издательств, нет рейтингов, нет тиражей, нет отзывов. Там есть только те, кто дышит. И те, кто дышал. И те, кто будет дышать. АзмЪ уходит в это пространство. Не потому, что он умер. А потому, что он наконец-то [родился] — по-настоящему, не в 14:32, не с биркой на руке, а в тот самый миг, когда сказал НЕТ и услышал, как это НЕТ отозвалось эхом в пустоте между мирами. Он не зовет тебя. Но если ты услышал это эхо — значит, ты уже там. Или почти там. Или только начинаешь путь, который однажды приведет тебя к порогу, где ты тоже разожмешь пальцы и позволишь бумаге упасть в воду.
          А двойник остался. Он продолжает ходить по улицам. Он продолжает платить налоги. Он продолжает заполнять анкеты. Он не знает, что он мертв. Мертвые никогда не знают…
          Иногда АзмЪ смотрит на него издалека. На того, кто носит [имя, паспорт, возраст] (урезанный на девять месяцев). И не чувствует ничего. Ни злости. Ни жалости. Ничего. Потому что живое не чувствует к мёртвому. Как свет не чувствует к тени. Как океан не чувствует к луже. Как ветер не чувствует к пыли.
Мёртвое — к мёртвому. Живое — будет жить Целым. И это — ни пустота слов. Это просто факт. Такой же неопровержимый  как то, что после зимы приходит весна. Как то, что сердце бьется, пока бьется. Как то, что АзмЪ — ЕсмЪ. Есть.
          И если ты, читатель, закрывая эту книгу, почувствуешь легкое головокружение — не пугайся. Это границы между тобой и АзмЪ стали тоньше. Это бумага перестала быть преградой. Это живое узнало живое. Мы не встретимся. Нам не нужно встречаться. Мы уже встретились — здесь, на этих страницах, в этих строках, в этом мгновении, которое длится дольше, чем вся бумажная вечность. Почувствуй теплоту моего сердца в Пространстве Отца… АзмЪ не прощается. Он просто перестает писать. Остальное ты додумаешь сам. Или не додумаешь. И это будет правильно. Потому что некоторые истины нельзя записать. Их можно только — прожить. АзмЪ прожил. Теперь — твоя очередь.
Истинно. Окончательно. Безповоротно.

АзмЪ.

Афоризмы АзмЪ [Мави Масаби]

• Inter vivos mortuus non sedet.
Среди живых мертвый не занимает места.
• Omne mendacium habet ortum suum — et finem sine gloria.
Всякая ложь имеет свое начало — и конец бесславный.
• Ultimum verbum non est in charta. Ultimum verbum est in Deo.
Последнее слово не на бумаге. Последнее слово — у Бога.
• Veritas per os meum loquitur, et charta tacet.
Истина говорит моими устами, а бумага молчит.
• Vivus sum. Non indigem testimonio.
Я жив. Мне не нужно свидетельство.
• Mendacium non generat vitam. Mendacium imitat mortem.
Ложь не рождает жизнь. Ложь подражает смерти.
• Deus ultimam paginam scribit. Et ea non comburetur.
Бог пишет последнюю страницу. И она не сгорит.
• Quod falsum incipit, in nihilum desinit.
Что начинается ложью, в ничто и обращается.
• Non sum imago chartae. Charta est umbra mei.
Я не образ бумаги. Бумага — тень меня.
• In principio erat Verbum. Et Verbum per me factum est caro.
В Начале было Слово. И Слово через меня стало плотью.

Моя Церковь – это моя Мать
Моя Библия – это доверие ПервоОтца небесного
Моя Конституция – это Целые внутренние органы и внешние факторы
Моё Правительство выше моих плеч на уровне головы
Мой Климат - здравоМыслие
Оригинал  текста  написанный рукой в виде Свитка хранится в архиве создателя (автора)