9. Павел Суровой Дума о Богуне

Глава 10. Дрожи-поле: Ледяной ад и пламя верности               

 Январь 1655 года выдался таким, что само время, казалось, застыло в ледяных кристаллах. Степь под Охматовом превратилась в белую пустыню, где ветер выл, точно голодный волк, а мороз достигал такой силы, что сталь сабель становилась хрупкой, как стекло. Здесь, на замерзших полях, сошлись две лавины: польская армия Потоцкого и Лянцкоронского вместе с татарами, и казацко-московское войско.

 Иван Богун, несмотря на свой разрыв с Переяславской радой, не мог остаться в стороне, когда враг топтал его землю. Он привел свой полк, но держался особняком, словно темная туча на краю горизонта.
Уляна была в самом пекле — в центре казацкого табора. Она видела, как люди замерзали прямо на валах, как кровь мгновенно превращалась в ледяную корку. Она грела воду для раненых, когда в палатку ворвался Богун. Он был весь в инее, брови и усы побелели, а глаза горели лихорадочным блеском.

— Уля, слушай меня! — он схватил её за плечи, и она почувствовала холод его железного панциря. — Поляки перекрыли все дороги. Они хотят выморозить нас здесь, в этом «Дрожи-поле». Но Заремба... он не воюет в строю. Он здесь, с отрядом «летучих» гусар. Я видел его знамя с черным грифоном. Он ждет штурма, чтобы под шум канонады ворваться в тыл.

— Иван, ты ранен? — она заметила бурое пятно на его рукаве.
— Пустяки, — он отмахнулся. — Слушай: если табор дрогнет, бери тубус и уходи к московским пушкарям. Они угрюмые, но своих не выдают. Заремба не посмеет лезть под их картечь.
— Нет! — Уляна выпрямилась, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который когда-то покорил Ивана. — Я не буду прятаться за чужими спинами. Если суждено замерзнуть — замерзнем вместе. Но грамоту я ему не отдам. Скорее сожгу её и съем пепел!

 Богун коротко рассмеялся — это был смех человека, который знает, что смерть ходит рядом, но не боится её.
— Моя ты гордячка... Ну, тогда держи пистоли наготове.
Битва началась на рассвете. Это был не бой, а сплошная стена огня и дыма в ледяном мареве. Поляки лезли на валы, казаки рубились в рукопашную, используя приклады мушкетов как дубины. Богун носился по всему полю боя, его голос гремел над степью:

— Стоять, хлопцы! Земля под нами дрожит, но мы — не дрогнем!
В самый разгар сражения, когда метель ослепила пушкарей, со стороны замерзшей речки вылетел отряд в черных кирасах. Это был Заремба. Он не шел на валы — он прорубал путь прямо к ставке полковника.
— Где она?! — кричал Заремба, снося голову казаку-дозорному. — Богун, выходи, трус! Сегодня я заберу всё: твою бабу, твою грамоту и твою жизнь!

 Уляна увидела его из-за телеги. Заремба был страшен: лицо перекошено, глаза безумны. Он заметил её и пришпорил коня.
— Попалась, птичка!

 Он соскочил с седла и бросился к ней. Ульяна вскинула пистоль, но мороз сыграл злую шутку — осечка! Порох на полке подвел. Заремба занес саблю, но в этот момент из снежной круговерти, точно из другого мира, вырос Богун. Он не скакал на коне — он бежал по снегу, тяжелый, неостановимый.
Их клинки встретились с таким звоном, что, казалось, сам мороз треснул.

— Снова ты, пан... — прохрипел Богун. — Никак не угомонишься?
— Сегодня всё кончится, Иван! — Заремба нападал с неистовством обреченного. — Украина гибнет под копытами, твоя грамота — пыль! Отдай её, и я пощажу тебя!
— Ты? Пощадишь меня? — Богун нанес удар такой силы, что Заремба рухнул на колено. — Ты даже свою душу пощадить не можешь.

 В этот момент за спиной Зарембы раздался залп московских мушкетеров — они ударили в упор по гусарам. Пан Казимир понял, что его план провалился. Он вскочил, полоснул Богуна по руке и, пятясь, закричал:
— Это не конец! Мы еще встретимся в Глухове! Там ты сам отдашь мне всё, на коленях!

 Он запрыгнул в седло и исчез в метели, бросив своих людей под пули. Богун хотел броситься вдогонку, но рана и холод взяли свое — он пошатнулся. Ульяна подхватила его, прижимая к себе.
— Он ушел... — прошептала она, вытирая кровь с его лица.
— Пусть идет, — Богун тяжело дышал. — Он теперь как раненый зверь. А зверей добивают в их логове.

 Битва под Охматовом закончилась ничем. Обе армии разошлись, оставив на поле тысячи замерзших трупов. Это было «Дрожи-поле», где победил только мороз. Но для Богуна и Ульяны это стало началом последнего акта их драмы.
Прошли годы Руины. Гетманы менялись, как времена года. Выговский, Юрась Хмельницкий, Тетеря... Все они плели интриги, и все они пытались склонить Богуна на свою сторону. Но он оставался верен себе — полковник, который не кланялся.

 1663 год. Богун снова в седле, теперь — на стороне правобережного гетмана Павла Тетери. Но его душа болит. Он видит, как польский король Ян Казимир готовит поход на Левобережье, чтобы окончательно утопить Украину в крови.

— Иван, ты снова идешь с ними? — спрашивала Уляна в их последнем убежище в Поволочи. — Зачем? Ты же ненавидишь короля!
Богун взял её за руки. В его глазах была мудрость человека, который уже всё решил. — Я иду, Уля, чтобы разрушить этот поход изнутри. Поляки верят, что я с ними. Но я буду их проклятием. Я буду открывать ворота городов своим, я буду заманивать короля в ловушки. Это путь предателя в их глазах, но путь верного сына в глазах моей земли.

— Это смерть, Иван. Если они узнают... — она не договорила.
— Узнают, — спокойно ответил он. — Но к тому времени я успею сделать дело. Береги грамоту. Она — залог того, что мы когда-то были вольными. Если со мной что случится — отдай её Серко. Только он не продаст.

 Интрига в ставке короля Яна Казимира накалялась. Богун был в военном совете, он знал все секреты. А за его спиной всегда стояла тень — Заремба. Пан Казимир теперь был доверенным лицом короля, и он не спускал глаз с Богуна.
— Вы слишком часто шепчетесь с левобережными гонцами, полковник, — однажды сказал Заремба, проходя мимо Богуна в лагере под Глуховом. — Я чувствую запах измены.
— У каждого своя измена, пан, — холодно ответил Богун. — Вы изменяете чести ради короля, а я изменяю королю ради чести. Смотрите, как бы ваш запах не привел вас к плахе.

 Это была игра на грани. Богун передавал защитникам Глухова планы штурмов, указывал на слабые места в польской обороне. Город стоял насмерть. Король был в ярости.
И вот, наступил роковой февраль 1664 года. Кольцо замкнулось.