Самоанализ

Самоанализ
(Осень, Лондон, 1939 год)


— Ты помнишь, когда начал?

— Да. С себя. Когда понял, что другим не поможешь, если сам — не знаешь что. Это было до Флисса. До кокаина. До всего.

— Ты верил, что можно одному?

— Да. Думал, достаточно лечь, закрыть глаза и говорить правду. Без свидетелей.

— И что?

— Не вышло. Себе можно врать. Не нарочно. Просто — не видишь. Нужен кто-то, кто скажет: «Здесь ты остановился. Почему?»

— Ты искал такого. Флисс. Потом Юнг. Потом... все они.

— Искал. И находил. И терял. Флисс ошибался. Юнг... ушёл. Не предал. Просто встал и вышел. А я остался. Остальные — тоже. У каждого своя правда. А моя осталась со мной. Лежит вот. В груди. Или в горле. Не разберёшь.

— Ты боишься, что твоя правда умрёт?

— Нет. Боюсь, что она уже умерла. А я не заметил. Всю жизнь писал книги. Думал: вот оно. Вот я. А теперь... не помню ни строчки. Вообще. Только руки. Марты. Анны. Матери.

— Это не ответ.

— Другого нет. Ты спрашиваешь: «Что осталось?» Отвечаю: ничего. Не пустота. Пустоту я бы описал. А тут — нечего описывать. Её нет. Жизни. Была — и нет.

— Ты жалеешь?

— О чём? Что не стал кем-то другим? Или что стал этим? Не знаю. Я прожил. Другой не будет. Даже если бы мог вернуться — не вернулся бы. Слишком много пришлось бы забыть. А я не умею забывать. Только вытеснять. А потом находить. Вся моя работа — вытеснил, нашёл, назвал. Вся жизнь. Вся...

Не договорил. Во рту сухо. Или мокро — уже не поймёшь. За окном шумит. Дождь? Может быть. Может, кровь в ушах. Может, просто тишина, которая стала слишком громкой.

— Ты боишься смерти?

— Ты спрашиваешь, как будто не знаешь. Я много писал про смерть. Танатос. Влечение к покою. К неорганическому. Слова. Теперь она здесь. И не похожа на слова. Совсем. Это... не теория. Это надежда. Что там не боль. Не суд. Не вечное возвращение. Просто — не быть. Как до рождения. Там было хорошо? Не помню. Но и плохо не помню. Просто — не было.

— А если там что-то есть?

— Тогда я ошибался. Всю жизнь. И это... это было бы даже интересно. Но вряд ли узнаю. Потому что если там что-то есть, оно не для меня. Я слишком стар, чтобы начинать сначала. Даже вечную жизнь.

— Ты говорил об Эросе. О любви.

— Говорил. Слова. Не умел любить. Умел разбирать любовь. На части. Либидо. Идентификация. Проекция. А когда оставалось только знание — сухое, точное, — я думал: «Вот. Я понял». Но это не любовь. Это... как вскрыть и смотреть. А оно уже не дышит.

— Кого ты любил на самом деле?

— Марту. В начале. Пока не начал разбирать. Анну. В конце. Когда уже не мог разбирать — только смотреть, как она меняет повязки, и молчать. Иногда её пальцы дрожали. Я чувствовал. Это было... больше, чем слова. Ещё — Софию. Дочь. Она умерла. Её я не успел разобрать. Может, поэтому её любовь осталась. Живая. Не знаю, как объяснить. И не буду.

— А Юнг?

— Юнг... нет. Не любовь. Не ненависть. Тоска. Как по сыну, который вырос и перестал звонить. Нет, не звонить — писать. Он писал. Но не то. Я ждал других слов. Он ждал других. Мы говорили на разных языках. Он — про душу. Я — про... про то, что можно увидеть. А что нельзя — не моё. Посередине — ничего. Пусто. Не заполнить.

— Ты простил его?

— Я не отец. Он не сын. Он не делал зла. Просто ушёл. Уходят. Это больно. Но это не предательство. Предательство — если бы остался и врал. А он не врал. Говорил, что думал. Я не смог. До сих пор не могу. Лежу вот — и не могу. Смешно.

— А себя ты простил?

— За что? За сестёр, которых не спас? За то, что не был хорошим отцом? За кабинет вместо сада? Не знаю. Прощение — не моё. Я умею объяснять. Понимать. Находить причины. А прощать... этому не учили. Может, потому что сам не верил, что меня кто-то простит. Да и кто? Я же всё объяснил.

— Ты верил в Бога?

— Нет. Слишком много... дети. Больные. Матери, которые смотрят и не понимают, за что. Если Он есть — либо не может, либо не хочет. Ни то, ни другое не заслуживает веры. Но...

— Что?

— Иногда смотрю на руки. Свои. Старые. В пятнах. Исписанные. И думаю: может, Он и есть это. Руки. Которые держат. Гладят. Не спрашивают «зачем». Просто делают. Может, Бог — не творец. Не судья. Не отец. А жест. Последний жест. Который не нужно объяснять.

— Ты веришь в это?

— Нет. Но хотел бы. Тогда смерть была бы не концом. А... чем-то другим. Переходом. От слов — к тишине. От вопросов — к тому, чтобы перестать спрашивать. Но я не верю. Я только надеюсь. Это меньше, чем вера. Но больше, чем ничего.

— Ты готов?

— К смерти? Не знаю. К тишине — да. Перестать говорить. Объяснять. Доказывать. Лежать и слушать дождь. Вот это могу.

— А если придётся отвечать? За слова. Книги. Неправильные диагнозы. Жизни, которые не спас.

— Тогда отвечу. Не Богу. Себе. Потому что это я решал. Я выбирал. Я ошибался. И скажу: «Я делал, что мог. Не всё. Не всегда правильно. Но — что мог». И, наверное, хватит.

— Последний вопрос. Ты боишься?

— Боюсь. Не боли. Боль — она уже... как сосед. Живёт здесь. Я привык. Не суда. Не пустоты. Боюсь, что в последний момент... захочу остаться. А негде. И незачем. Вот что страшно. Не смерть. А то, что жизнь — даже такая. С этой челюстью. С этим Лондоном. Один. — не хочется отпускать.

— А ты бы хотел, чтобы кто-то был рядом?

— Да. Но не за руку держать. А чтобы слышали. Как я перестаю дышать. И не боялись. Чтобы знали: это нормально. Уходить. Как засыпать. Только без снов. Или со снами — не знаю. Не узнаю.

— Ты позовёшь кого-то?

— Некого. Анна и так рядом. Будет плакать. Это её право. А я не позову. Потому что если позову — значит, ещё надеюсь. А надежда сейчас — жестокость. К себе. И к ней.

— Тогда что остаётся?

— Молчать. Лежать. Слушать. Вот сейчас — капли по стеклу. Частые. Редкие. Опять частые. Иногда — вспоминать. Не разбирая. Просто видеть. Марту в поле. Анну в моих руках. Мать. Она смотрит на меня. Не сквозь. На. Это не память. Это... присутствие. Даже когда всё уходит — оно остаётся.

— И это — всё?

— Нет. Это — достаточно.

Дождь затих. Или мне кажется. Руки на одеяле. Левая на правой. Или правая на левой — уже не помню. Не важно. Лежат. Дышат. Ждут. Не смерти. Тишины. Которая, может быть, и есть ответ.