10. Павел Суровой Дума о Богуне

  Новгород-Северский: Голгофа и путь к морю                1664
Февраль 1664 года был черным. Небо, затянутое низкими тучами, казалось, давило на землю, а ледяной ветер с берегов Десны пробирал до костей даже самых закаленных жолнеров. Польский лагерь под Новгород-Северским напоминал растревоженное гнездо шершней. Гетманский поход короля Яна Казимира захлебнулся: Глухов не сдался, левобережные полки не перешли на сторону короны, а в тылу зрели бунты.

 Король был мрачен, но еще мрачнее был Казимир Заремба. За эти годы он превратился в сухую, охваченную ненавистью щепку. Его лицо, изуродованное охматовским морозом, застыло в вечной маске презрения.
— Он водит нас за нос, ваше величеств
о, — шептал Заремба на ухо королю в роскошном, но холодном шатре. — Богун — это язва в теле вашей армии. Пока он в совете, Глухов будет стоять. Каждая наша атака разбивается о его предупреждения. Позвольте мне... я принесу вам доказательства его измены сегодня же.

 А в это время в небольшой деревенской хате на краю лагеря Иван Богун прощался с Ульяной. Это была их последняя ночь. Горела одна единственная свеча, её тусклый свет дрожал на стенах.
— Иван, кони запряжены, — голос Уляны был сух от слез, которые она больше не могла проливать. — Уходи со мной. Серко примет нас, или уйдем за море, в Ливонию, к шведам... Там тебя знают, как великого полководца, там нас не достанут ни цари, ни короли.
Богун подошел к ней и обнял так, словно хотел врасти в неё, спрятать от всего мира.

— Нет, Уля. Если я уйду сейчас — они поймут всё. Весь мой план по спасению Глухова рухнет. Король бросит все силы на город, и там будет резня. Я должен остаться до утра. До того момента, как польский совет примет решение об отступлении.
Он отстранился и взял со стола кожаный тубус, обернутый в грубую мешковину.
— Возьми. Это «Золотая грамота». Теперь она — твоя жизнь. Скачи к Риге. Там, в Ливонии, у меня есть старый друг, купец Олафсон. Он поможет. Живи за нас двоих, Уля. Расскажи им... расскажи всем, что мы не были бунтовщиками. Мы просто хотели дышать своей правдой.
— Я не оставлю тебя! — вскрикнула она, прижимаясь к его груди. — Ты обещал, Иван! Ты обещал, что степь станет свободной!
— Она станет, — он поцеловал её в лоб, горько и нежно. — Но, видать, не для моих глаз. Ступай. Скоро рассвет. Если увидишь, что над лагерем подняли красный флаг — не жди. Скачи во весь опор.

 Уляна вышла в метель, сжимая тубус под плащом. Богун долго смотрел ей вслед, пока её силуэт не растаял в серой круговерти. Он не знал, что в десяти шагах от хаты, за стогом сена, за ним наблюдает пара холодных глаз Зарембы.
Рассвет 17 февраля был багровым, как запекшаяся кровь. Ивана Богуна вызвали на военный совет. Он вошел в шатер короля спокойно, поправив саблю.

 — Полковник Богун, — голос Яна Казимира был подобен треску льда. — Пан Заремба утверждает, что вы передали план нашей артиллерии осажденным в Глухове. Что вы скажете в свое оправдание?
Богун обвел взглядом присутствующих. Он видел торжествующего Зарембу, видел отведенные глаза других полковников.

— Я скажу, ваше величество, что я никогда не присягал на верность Москве, но я и не присягал на рабство Польше. Я — полковник Войска Запорожского. И мой долг — защищать мой народ от каждого, кто приходит с мечом. Будь то царь или король.
— Это признание! — выкрикнул Заремба, выхватывая шпагу. — Смерть предателю!
— Смерть? — Богун усмехнулся и сам медленно обнажил саблю. — Ну что ж, Казимир. Ты так долго этого хотел. Иди и возьми мою жизнь, если твоя сталь еще помнит, как пахнет честный бой, а не спина спящего.

 Это была короткая, но яростная дуэль прямо в королевском шатре. Богун дрался с яростью раненого льва, он загнал Зарембу в угол, выбил его шпагу и уже занес саблю для последнего удара, когда стража по приказу короля навалилась на него сзади. Пять человек, десять... Его повалили, связали, но он продолжал смеяться им в лицо.
— Ведите его к валу! — проревел король. — Без суда! Немедленно!

 Уляна видела всё с холма, где она пряталась в зарослях терновника. Она видела, как Ивана вывели на край крепостного рва. Видела, как блеснули мушкеты расстрельной команды. Сердце её замерло. Она хотела закричать, броситься туда, но вспомнила его слова: «Живи за нас двоих».

 Раздался залп. Эхо прокатилось над Десной и замерло в лесах.
Заремба подошел к телу поверженного врага. Он хотел найти тубус, обыскал окровавленный кафтан Богуна, но нашел лишь пустоту. — Где?! — взвыл он, оборачиваясь к королю.
— Где грамота?!

 Он поднял глаза на холм и увидел там одинокую всадницу на вороном коне. Ульяна на мгновение остановилась, её плащ развевался на ветру, как знамя скорби. Она подняла руку вверх — в ней был кожаный тубус.
— В погоню! — закричал Заремба, вскакивая в седло. — Живой или мертвой, но достать её!

 Началась безумная скачка. Ульяна летела через заснеженные леса, через замерзшие реки. За ней по пятам шел Заремба с десятком лучших всадников. Лошади падали, люди замерзали, но погоня не прекращалась три дня.

 У самой границы с Ливонией, на берегу Балтийского моря, Ульяна поняла, что её конь выдохся. Заремба был уже виден на горизонте. Впереди была лишь ледяная пустыня моря и далекие огни Риги.
— Ну же, милый, еще немного, — шептала она коню, чувствуя, как холод сковывает пальцы.

 На пограничном посту её встретили шведские рейтары.
— Помогите! — крикнула она на латыни, которую когда-то учила в монастыре. — Я везу послание королю Швеции!
Заремба вылетел на берег через минуту. Он увидел Ульяну, стоящую под защитой шведских пик.
— Отдай её мне! — кричал он, задыхаясь. — Это государственная преступница!

 Шведский офицер холодно посмотрел на него.
— Здесь земля шведской короны, пан. Уходите, пока я не приказал дать залп из береговых орудий.
Заремба замер. Он видел Ульяну — гордую, бледную, с глазами, в которых навсегда застыла печаль. Она медленно достала «Золотую грамоту», показала её ему и... небрежно спрятала обратно.

— Ты проиграл, Казимир, — её голос долетел до него через шум прибоя. — Иван победил тебя даже в смерти. Потому что ты остался рабом своих страстей, а он ушел свободным. И эта грамота теперь будет звучать во всех столицах Европы. О его подвиге, о нашей воле и о твоем позоре.

 Заремба в бессильной ярости ударил коня плетью и повернул назад, в охваченную Руиной Украину, где его ждало забвение.

Эпилог.

 Прошли годы. В Риге, в богатом доме на берегу моря, жила женщина, которую все звали «Дамой в черном». Она никогда не выходила замуж, хотя многие искали её руки. На её столе всегда лежало костяное кольцо и старая, потемневшая от времени грамота.

 Она смотрела на море и видела в его седых волнах бескрайнюю украинскую степь. Она знала: пока она жива, пока цел этот пергамент — Иван Богун продолжает свой вечный дозор на границе света и тени. И когда-нибудь, когда степь действительно станет свободной, они встретятся там, где нет ни королей, ни предательства, а есть только вечный шум ковыля и горький, как правда, запах полыни.