5. Павел Суровой Смерш кардинала Ришелье

 Глава III. Знак Пяти (Дело в Амьене)
 
 Зал «Золотого льва»

В узком зале трактира «Золотой лев», что примостился у самой крепостной стены Амьена, было накурено и душно. Окно, выходившее на ров, было наглухо закрыто ставнями. На дубовом столе, залитом вином и засыпанном табачным пеплом, тускло горела единственная сальная свеча.
Монтрезор, чье лицо в неверном свете казалось мертвенно-бледным, яростно вонзил кинжал в столешницу.
— Сколько еще мы будем жевать сопли, господа? — прошипел он, глядя на присутствующих. — Пока он не отправит нас всех за решетку вслед за Шалэ? Пока Испания не сожжет Париж, потому что этот «священник» заигрался в бога?

 Сент-Ибар, сидевший напротив, медленно поднял голову. Его глаза, холодные и прозрачные, как лед Пикардии, не мигали.
— Убить Кардинала — это не просто пустить кровь, — тихо произнес он. — Это значит взять на себя грех цареубийства, ибо Ришелье и есть Франция. Но если Франция больна этой гангреной, её нужно резать.

 — Месье готов? — подал голос Варикарвиль из угла.
Все повернулись к Гастону Орлеанскому, брату короля. Гастон, одетый в роскошный, но мятый камзол, нервно перебирал бахрому своего платка. Его лоб блестел от пота.
— Мой брат... король не простит этого, — пробормотал Гастон. — Он ненавидит Кардинала, но он привык к нему, как к старой мозоли.
— Король вздохнет с облегчением, принц! — Монтрезор подался вперед, схватив Гастона за руку. — Завтра в замке, после военного совета. Ришелье будет выходить один. Мы окружим его. Всё, что вам нужно — это кивнуть. Один кивок, Месье! И Франция свободна.

 Гастон вырвал руку и залпом осушил кубок с вином. — Хорошо. Но чтобы я не видел крови. Уведите его в тень прежде, чем... прежде чем всё закончится.
 
 Замок под Амьеном: Ловушка захлопывается

 На следующее утро небо над Пикардией затянуло серым саваном. Замок, где проходил военный совет, казался мрачной гробницей. Завершив обсуждение планов по деблокаде Корби, Людовик XIII, мучимый очередной мигренью, поспешно покинул залу.
Ришелье задержался. Он стоял у окна, рассматривая диспозицию войск, когда в комнату вошли Гастон и граф Суассонский в окружении своих верных «теней» — Монтрезора и Сент-Ибара.

— Вы кажетесь озабоченным, Ваше Преосвященство, — ядовито заметил граф Суассонский, поигрывая эфесом шпаги.
Ришелье медленно обернулся. Его лицо было желтым, как старый пергамент, а под глазами залегли глубокие тени.
— Озабоченность — это удел тех, кто несет ответственность, граф, — сухо ответил Кардинал. — Те, кто лишь наблюдает со стороны, могут позволить себе легкость духа.

 Он направился к выходу. Сент-Ибар и Монтрезор уже стояли у дверей, преграждая путь. В их плащах явно угадывались очертания длинных кинжалов — «милосердий». Воздух в комнате, казалось, загустел. Тишина стала такой звонкой, что был слышен треск догорающего полена в камине.
Сент-Ибар в упор смотрел на Гастона Орлеанского. Его рука уже лежала на рукояти. Всё замерло. Достаточно было легкого движения подбородка принца, чтобы сталь вошла в красную сутану.

 Ришелье остановился в двух шагах от заговорщиков. Он не потянулся к шпаге. Он просто смотрел на Месье. Своим немигающим, тяжелым взглядом, от которого у сильных мужчин подкашивались ноги.
— Брат мой, — прохрипел вдруг Гастон. Его голос сорвался на высокой ноте. — Я... я вспомнил, что забыл отдать приказ своим егерям!

 Он внезапно развернулся и, едва не сбив с ног графа Суассонского, почти бегом бросился в боковую дверь, ведущую в сад.
Сент-Ибар выругался сквозь зубы. Монтрезор в бессильной ярости сжал кулаки. Ришелье, ни на секунду не изменившись в лице, прошел мимо них. Когда он поравнялся с Сент-Ибаром, он на мгновение задержался.
— У вас очень красивый кинжал, сударь, — тихо произнес Кардинал, глядя прямо в глаза убийце. — Но помните: сталь холодеет, когда рука дрожит. А рука Месье дрожит всегда.
 
 Бегство в сумерках

 Едва выйдя за порог, Ришелье преобразился. Вся его напускная медлительность исчезла.
— Кучер! — крикнул он, запрыгивая в карету. — В Амьен! Во весь опор! Если лошади падут — черт с ними, гони!

 Карета рванула с места, едва не опрокинувшись на повороте. Ришелье сидел внутри, сжимая в руке распятие. Его трясло. Это был не страх перед смертью — это был ледяной гнев человека, который понял, как близко подошел к краю.
— Они решились, — шептал он, глядя в окно на пролетающие мимо деревья. — Эти ничтожества решились на сталь.

 Через час он уже был в своей ставке в Амьене. — Капитана гвардейцев ко мне! — распорядился он, едва сойдя на землю. — И найдите Миледи. Мне всё равно, где она — в Лондоне или в аду. Мне нужно, чтобы она выжгла всё окружение Месье. Начнем с Монтрезора.

  Разговор Ларошфуко с тенью

 Франсуа де Ларошфуко,то есть я, нашел Монтрезора тем же вечером в том самом трактире. Тот сидел один, в полной темноте, перед пустой бутылкой.
— Он знает, Франсуа, — глухо сказал Монтрезор, не поднимая головы. — Он заглянул мне в душу там, на лестнице. Я видел, как он читал мои мысли.
— Вы совершили безумие, — ответил я, присаживаясь рядом. — Кардинал прощает интриги, но он никогда не прощает страха, который вы заставили его испытать. Теперь он объявит охоту.
— Месье — трус, — Монтрезор ударил кулаком по столу. — Мы дали ему шанс стать спасителем Франции, а он убежал за егерями! Сент-Ибар уезжает в Англию. А я... я остаюсь.

— Вы остаетесь, чтобы дождаться Бастилии? — я покачал головой. — Уезжайте, мой друг. Пока дороги еще не перекрыты «людьми кабинета». Кардинал не станет вас вешать сейчас — ему не нужен скандал с принцами. Он просто сотрет вас из жизни.
Монтрезор горько усмехнулся.

 — Он уже стер нас. Вы видели его глаза? В них нет жизни, Франсуа. В них только государство. И в этом государстве для нас больше нет места.
Я вышел из трактира. Ветер дул с севера, принося запах гари и пороха. Третья партия была разыграна. Ришелье остался жив, но теперь он стал по-настоящему опасен. Если раньше он играл по правилам, то теперь он собирался их уничтожить.