Дети войны. 6 - Имя на обелиске

 Поезд остановился на станции Владимировка. Поблагодарив за поездку проводницу вагона, Борис вышел из вагона на перрон железнодорожной  станции. Середина лета, но ранним утром сравнительно прохладно. Особенно это чувствуется после ночной духоты вагона.

 Городской транспорт ещё не ходит, поэтому Борис бодро зашагал знакомым маршрутом, накинув на плечо лямку увесистой сумки с подарками. В этом небольшом и тихом городишке он не частый гость, но знает, что ждут его здесь с нетерпением. Особенно младший племянник.

 Зябкая прохлада приятно холодит измученное вагонной духотой тело. Район Владимировки сплошь застроен небольшими частными домами. По центральной улице Волгоградской, в этот ранний час, изредка проносится одна или две машины и опять звенящая тишина, изредка нарушаемая мычанием коровы или утренней перекличкой петухов.

 Лямка тяжёлой сумки сильно натирает плечо. Но заветная цель уже близка, вот там поворот на улицу Чкалова, а дальше конечный пункт маршрута - дом старшей сестры, надо только пройти сквозь небольшой городской парк.
 
 Войдя в парк, Борис всё же решил немного перевести дыхание. Скинув тяжесть с уставшего плеча на парковую скамейку, уставший путник сам присел на прохладное сидение. Немного отдышавшись, он огляделся вокруг. Его взгляд привлёк высокий серебристый обелиск с именами покоящихся в братской могиле воинов.

 Среди других имён, его взгляд выделил одну строку – старший лейтенант Габоев С.Х. Что-то знакомое и давно забытое прояснилось в сознании. Вдруг рядом, у здания милиции, заурчала мотором заведённая машина. Этот звук вернул Бориса в реальность. Надо идти дальше, туда, где ждут его приезда.

 Вот и долгожданная встреча, в небольшом домике над рекой Мурнёй, слёзы радости, объятия, расспросы, вручение гостинцев. Стол под виноградом уже накрыт, на газовой плите закипает чайник. Младший племянник уже разъезжает на только что подаренной пластмассовой машине. Разговоры и посиделки до самой поздней ночи, пока налетевшие комариные стаи не загоняют всех со двора в дом.

 Постель постелена заботливыми руками сестры. Как приятно расправить, уставшее от дневной суеты тело, омытое под тёплыми струями летнего душа, на свежей простыне. Но сон ещё не идёт, впечатления будоражат мысли. Вся семья уже улеглась на своих постелях. В наступившей тишине, нарушаемой лишь шумным дыханием отдыхающих, неожиданно нахлынули воспоминания.

 На момент начала Великой Отечественной войны Борису было всего семь лет, а ближайшим по возрасту к нему братьям было десять и тринадцать лет. Вспомнилось, как отец принёс небольшой мешок ржи, не больше двадцати килограмм – бережно задвинул под кровать и сказал, что это на всю большую семью на «чёрный день». Дальше продукты выдавались только по карточкам.

 В первый год войны есть хотелось практически всегда. Сестра иногда делилась с ним своей пайкой хлеба. Но ей тоже надо было беречь силы, она с осени работала, и в дождь и в снежный буран, на строительстве рокадной железной дороги через Волгу Ахтуба - Паромная. Без этой дороги Сталинград бы не выстоял. Борис помнил, как сестра затемно возвращалась уставшая со стройки, а ещё до рассвета в окно стучал уполномоченный, собирая людей опять на стройку. Железнодорожная ветка была построена даже с опережением графика и по ней понеслись воинские эшелоны, подвозя боеприпасы и увозя раненных бойцов в глубокий тыл на излечение. А сестра пошла работать санитаркой в эвакогоспиталь, обосновавшийся в стенах «Рогатой школы».

 С приходом тепла люди по огородам и пустырям стали собирать молодые побеги лебеды, на основе которых варили щи, а основное их количество сушили, затем перемалывали до состояния серо-чёрной муки. К ней добавляли горстку ржаной муки или варёную картошку и из этой массы пекли хлеб. По вкусу был он не очень, но даже его не было вдоволь.
 
 Некоторые слобожане сеяли на своих огородах просо, которое потом толкли в ступе, получая пшённую муку. Но и её было мало. У кого была корова или куры, то тем было чуточку легче. Со всем этим хозяйством приходилось управляться детям, так как родители от рассвета и до поздней ночи, работали в колхозе или на строительстве оборонительных сооружений.
 
 Как только сошёл снег и в степи проклюнулись первые побеги зелени, Борис с братьями отправился выливать из норок сусликов. Прихватив из дома небольшое ведерко, они искали в низинах лужи с талой водой, рядом с которыми на бугорках, то тут, то там суслики рыли свои норки. Мальчишки выливали сусликов из их норок водой из ближайшей лужи, а когда они выскакивали из норы, добивали их палками. Снятые шкурки зверьков, расправив на дощечке, обмазывали внутреннюю сторону влажной глиной для обезжиривания, сушили и потом обменивали у заготовщика на рыболовные крючки.

 Вначале тельца сусликов выбрасывали, но потом, с голодухи, когда живот втягивается к самому позвоночнику, они тоже стали употребляться в пищу для всей семьи. Многие семьи слобожан Бориса выжили в годы войны только благодаря сусликам. Не зря на станции Эльтон установлен памятник этому маленькому степному зверьку, спасшему многих жителей этих мест от голодной смерти.

 А совсем недалеко от села бушевала война. Ежедневно над селением проносились самолёты, на крыльях одних чернели кресты, на крыльях других алели звёзды. То тут, то там, особенно ближе к железнодорожной станции, сыпались авиабомбы. Вой сирен не замолкал ни днём не ночью. На западе от селения там, где шли бои у Сталинграда, ночной небосвод алел заревом пожаров, беспрерывно были слышны звуки канонады и слышались глухие тяжёлые взрывы бомб.

 С наступлением жары, когда напрочь пересохли все лужи в степи, ребята переместились ближе к реке Подстёпке. Здесь можно было поживиться молодыми корнями и съедобными побегами рогоза, отыскать вдоль берега заросли лопуха, корни которого жарили, варили или тушили. Корни солодки хорошо помогали от авитаминоза и при простуде, освежая рот сладковатым холодком. Одуванчик и щавель были настоящим лакомством для урчащего от голода живота.
 
 Еда на основе лебеды и крапивы хорошо забивала голод, однако вызывала у многих отекание ног. Поэтому к листьям лебеды и крапивы, добавляли свекольные листья и ржаную муку или варёную картошку с толчёной скорлупой куриного яйца. Тогда ноги опухали не так сильно.

 Борис бережно хранил в железной баночке из-под конфет выменянные у заготовителя за шкурки сусликов рыболовные крючки. Это было сущее богатство, потеря каждого крючка на рыбалке означало настоящую трагедию. За один крючок можно было выторговать несколько увесистых рыбин у рыбачащих тут же красноармейцев, ожидавших своей очереди для переправы на другой берег, в сторону Сталинграда. Однако, ребята старались рыбачить сами, попутно обыскивая у берегового обрыва норки в поисках раков.
 
 Рыбная ловля продолжалась до наступления устойчивых морозов, а потом приходилось некоторое время ждать, пока окрепнет ледовый покров на реке. Вот именно в такое время на реке они повстречали совершенно обессилившую от усталости и голода женщину. Она буквально ползла по замёрзшему льду с другого берега реки. Ноги её, в прохудившихся валенках, ужасно распухли, она лишь волокла их за собой. Дырявая телогрейка едва прикрывала тело рваными лохмотьями.
Борис с братьями осторожно подошёл к лежащей на льду женщине. Она открыла глаза и слабым голосом заговорила с ними:

– Мне вас видимо сам Бог послал.
– Кто вы и что случилось?
– Подождите, дайте немного отдышусь и всё расскажу сама.

 Ребята помогли женщине встать на ноги и потихоньку помогли ей выбраться на берег, усадив её на лежащую под раскидистым осокорем корягу. Женщина тяжело дышала, периодически теряя сознание, через силу открывала глаза, но цепко держала одного из братьев за руку, чтобы они не ушли, не выслушав её весть. Немного придя в себя, женщина поведала ребятам, что идёт она из хутора Сазонов и должна кое-что передать военным лётчикам. Но сил у неё совсем не осталось, еда давно закончилась, ноги распухли и совсем не идут.
 
 Открыв глаза в очередной раз, она продолжила свой рассказ. Когда на хутор Сазонов ворвались немецкие части, местные жители попрятались по хатам и подвалам, но прибывшие с немцами румыны устроили настоящие бесчинства. Они вытаскивали женщин и пожилых мужчин из хат на середину села, где всячески издевались над ними.
 
 В это время в небе над хутором завязался воздушный бой. На низко летящий самолёт У-2 с красными звёздами на крыльях, напали два «мессера». Один нашему лётчику удалось повредить и он, выпуская клубы дыма, ушёл за горизонт, а второй «мессер» прошил очередью из пулемёта мотор У-2. Наш самолёт резко пошёл на снижение, мотор его был объят пламенем и всё же пилоту удалось посадить его за хутором. Туда сразу рванули румыны, подгоняемые гортанными криками немецких офицеров.

 С места посадки ещё долго были слышны звуки выстрелов, но когда наступила тишина, люди увидели, как толпа разъярённых румынских солдат тащит избитого в кровь, уже без верхней одежды и без сознания лётчика. Притащив его на середину села, румыны привели его в чувство, выплеснув ему в лицо ведро воды. Очнувшись, лётчик попытался встать, румынские солдаты опять бросились к нему и стали зверски избивать его. Только окрик немецкого офицера остановил румын. На снегу, у тела лётчика, появились капли крови. Лётчик опять поднялся, он тяжело дышал, один глаз его сильно затёк запёкшейся кровью, мокрая гимнастёрка с нарукавным знаком лётного состава пропиталась во многих местах кровью и начала покрываться льдом на морозе.

 Немец на ломанном русском языке стал задавать лётчику вопросы о расположении военных аэродромов, об их вооружении и количестве и типах самолётов. На все его вопросы избитый лётчик молчал, лишь кровавая слюна текла по его щеке. Два румынских солдата опять бросились к пилоту, но лётчик, собрав последние силы, сильно ударил одного из нападавших в пах, а второму плюнул кровавой слюной в лицо.
 
 Ошарашенные таким исходом румыны вначале отступили, а затем один из них сорвал с рукава лётчика нарукавный знак и отшвырнул его в заснеженный густой бурьян. Второй румын принёс из походной сумки палаш и стал тыкать его лётчику под рёбра. Но лётчик молчал и не просил пощады. Совершенно озверев от мужества пленного, румыны вначале отрубили лётчику руки, а затем отсекли голову. Тело пилота оттащили в овраг за хутором.
 
 Поздно ночью женщина, рискуя жизнью, отыскала в кустах бурьяна нарукавный знак, на обратной стороне которого хлоркой было вытравлено имя погибшего лётчика – Габоев С.Х. Утром захватившие хутор войска резко и быстро покинули его, получив приказ в спешном порядке отбыть в сторону калмыцких степей. На смену им в хутор входила другая часть, где вместе с немцами на хутор входили хорваты-усташи, бесчинства на хуторе продолжились.

 На следующую ночь женщина со своей соседкой тайком пробрались в овраг, где отыскали тело замученного лётчика, завернули его в рогожу и тайно похоронили на берегу Аксая. После того, как усташи сожгли хату женщины, а на реках окреп лёд, она приняла решение пешком добраться до наших лётчиков и рассказать о гибели отважного пилота. Но не рассчитала силы и вот теперь просит ребят найти военных лётчиков и передать рассказанные ей сведения об отважном лётчике и нарукавный знак с именем пилота.

 Засунув руку во внутренний карман потрёпанной телогрейки, женщина достала нарукавный знак и протянула его старшему по возрасту из братьев, освободив руку другого. Махнув на прощание рукой, она опять закрыла глаза, откинувшись назад на ствол осокоря и медленно сползая с коряги. Ребята быстро побежали в сторону села. По пути они встретили идущего в сельский совет соседа, который после их рассказа пообещал помочь оставленной ими женщине.
 
 Решено было идти к старшей сестре, которая в это время работала санитаркой в эвакуационном госпитале, обосновавшимся в «Рогатой школе», в самом центре села. Там на лечении было много военных, среди которых могли быть и военные лётчики.
 
 В это время начался налёт фашистской авиации на село и железнодорожную станцию. Ребята спрятались в ближайшей заснеженной канаве. Бомбы рвались среди улиц и дворов села. Последняя сброшенная бомба падала с необычным воем, когда она ударилась о дорогу недалеко от полевого эвакогоспиталя, взрыва не последовало. Люди с опаской стали приближаться к месту падения.
 
 Появившийся будто из-под земли военный окриком остановил людей и с опаской стал медленно подходить к месту падения. Подойдя ближе, он выпрямился и махнул рукой. Бомбой оказалась железная бочка с отверстиями. От удара она деформировалась, у неё выбило днище. Внутри лежал кучерявый человек в робе, на которой на уровне груди желтела шестиугольная звезда. Человек был уже мертв, но кровь ещё текла по его телу и раздробленной голове.
 
 Сестру отыскать было очень сложно, готовилась очередная партия отправки раненых красноармейцев в тыл по железной дороге, для дальнейшего лечения. Видимо немецкие шпионы передали сведения об этом, поэтому был такой сильный налёт и бомбёжка вражеской авиацией железнодорожной станции.
 
 И тут ребята, до этого стоявшие у ворот под присмотром часового, увидели выходящего из дверей здания военного лётчика с перебинтованной до самого предплечья рукой. Они отчаянно замахали ему, пытаясь привлечь внимание к себе. Подошедшему на их крики лётчику Борис протянул нарукавный знак, а старший брат пересказал то, что поведала им беженка из хутора Сазонов.
 
 Вечером зашёл к ним во двор сосед и сказал, что когда он с выделенной в сельском совете подводой, запряжённой лошадью, приехал за женщиной, то обнаружил её уже мёртвой. Её похоронили на сельском кладбище вместе с погибшими от ран красноармейцами в братской могиле.

 По дошедшим до ребят сведениям, сослуживцы лётчика Султана Хатахцикоевича Габоева, после освобождения хутора Сазонов, отыскали его останки, перевезли на крыле самолёта и перезахоронили у края полевого аэродрома во Владимировке. Рядом на базарной площади стоял обелиск павшим в Гражданскую войну от рук бандитов в селе Житкур.
 
 В пятидесятых годах, при застройке Базарной площади и организации центрального парка во Владимировке, останки борцов, павших в Гражданскую и Великую Отечественную войнах, перезахоронили в братской могиле на одной из аллей Центрального парка. Памятник несколько раз обновляли, добавляли имена участников войны.
 
 Борис лежал с открытыми глазами, детские воспоминания разбередили душу. Вспомнилась мать, умершая в мучениях от тифа – ослабленный голодом организм не смог побороть занесённую пленными румынами болезнь. Вспомнился отец-инвалид, тянущий из себя последние жилы, чтобы прокормить и сохранить семью. За окном уже забрезжил рассвет. В комнате тихо, лишь доносится спокойное дыхание родных, да громко тикают часы на стене, монотонно и неумолимо отмеряя бег времени. Тишина и Мир на Земле.