Ода о Гостье Пушистой

Не думайте, сударь мой, что речь пойдёт о той невинной обитательнице ельника, что глядит на нас с глянцевой обложки кондитерских изделий глазами, полными умиления и сытости. Нет, та белочка — лишь бледный эскиз, детский рисунок углём на стене трактира. Она трудолюбива, запаслива и, по сказкам, всё грызёт орешки с изумрудными ядрами. Истинная же Гостья, имя коей в свете произносить не принято, а в народе повторяют с дрожью и странной, почти нежной обречённостью, является из иных пределов. От медицинского, прости Господи, словосочетания, означающего горячку, да будет вам известно, она ведёт свой тёмный род. Приходит она без приглашения, без стука, прямо сквозь хрустальные границы меры и рассудка, оставляя за порогом и остатки здравого смысла, и привычные законы физики, открытые сэром Ньютоном.

Явление её внезапно, как пробуждение спящего вулкана посреди Тамбовской губернии или как снег на голову в июльский полдень. Ещё вчера вы, милостивый государь, изволили рассуждать о бренности бытия над графинчиком, в тихой меланхолии провожая закат. А нынче мир трещит по швам, и последний гранёный стакан сиротливо поблескивает на пустом столе. Ибо та самая влага, что порой разлита в сосуды с красноречивой и зловещей этикеткой, к этому моменту иссякает вся, до донышка. Но Гостье не нужно ваше земное пойло, у неё свои способы развлечь хозяина. Воздух вокруг начинает звенеть, подобно натянутой до предела струне, и в этом звоне слышится безмолвный, но властный глас, от которого стынет кровь в жилах и теплеет где-то в районе печени: «Бухаете? Ну, стало быть, я и пришла».
И в тот самый миг, когда последняя капля земного утешения покидает сосуд, начинается такое, от чего даже видавший виды хорунжий, не раз бывавший на Кавказе, перекрестился бы мелким крестом и полез за новой чаркой. Да только поздно. Поезд рассудка, господа, ушёл, и на путях осталась лишь одинокая фигура, готовая к путешествию в миры иные.

Рушатся законы мироздания. Бедный Коперник переворачивается в гробу, ибо мир теряет привычную ось. То, что прежде почиталось галлюцинацией, обретает плоть, звук и наглую, непреклонную уверенность в своём праве здесь находиться. Первыми, как водится, являются они — кудяплики. Слово-то какое! Не кудряшки, не пупсики, а именно кудяплики. Поди разбери, что это за твари и какого они роду-племени, но они уже тут. Скачут по штофным обоям, выглядывают из-за гипсового бюста Аполлона, скалятся из углов и нахально, хором, требуют, чтобы их немедленно «постреляли». Мелкие, юркие, они — предвестники большого балагана, его камердинеры и шуты.
А вслед за этой бесовской мелюзгой, ломая кусты воображаемого жасмина под вашим окном и круша карнизы, вваливается честная компания, достойная кисти самого Босха. Впереди, извиваясь и клацая зубами, шествуют крокодилы в малиновых фраках. За ними, тяжело взмахивая выменем, плывут по воздуху коровы с кроткими, но совершенно безумными глазами. И, разумеется, не обходится без зелёных чертей — эти и вовсе чувствуют себя как дома: они уже вскочили на стол и отплясывают канкан, звеня бубенцами на колпаках. Вся эта компания, известная любому, кто хоть раз заглядывал в бездну, кружит хороводы, обсуждает последние новости из тех краёв, где всегда «ясно» и где, по слухам, народ особенно крепок духом и напитками. В этой круговерти, в этом апокалиптическом балагане, человек перестаёт быть просто зрителем. Он становится участником. О, эти высокоумные беседы! Сколько раз почтенный муж, герой турецкой кампании, пытался выяснить у мохнатого паука в углу, куда тот, каналья, девал его любимый чубук. Сколько раз чиновник особых поручений, забыв о табели о рангах, с криками «Вот тебе, супостат!» гонял по коридору полчища розовых слонов, вооружившись шваброй, словно палицей Геракла.
В эти минуты душа человеческая обнажается до самого донышка. И становится видно, что и под золотым мундиром, и под серым армяком кипит одна и та же хтоническая бездна. Ах, сколько славных сынов Отечества, подобно былинным героям, сражались с этими химерами! Один, впечатлившись полётом диковинных птиц, может решить, что и он ничем не хуже пернатых, и попытаться выйти в окно, дабы присоединиться к их воздушной феерии. Благо, что окно в этот час кажется дверью в сад.

И как тут не припомнить те самые вирши, что сами собой слагаются в минуты такого вот душевного раздрая? Они не печатаются в столичных журналах, но передаются из уст в уста с точностью заговорного слова:
В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла,
Она глушила водочку — к ней белочка пришла.
И вмиг поехала тогда несчастная набекрень
И крыша, и сознание, и даже старый пень.
Истинно так, тысячу раз истинно! Ибо «крыша» в сей час — понятие сугубо метафорическое, столь же эфемерное, как честь уездной кокетки, умчавшейся с заезжим корнетом при звуках вальса. И пока одна часть вашего существа пытается поймать ускользающую грань реальности, другая уже вовсю беседует с зелёным чёртом о видах на урожай огурцов с люстры.

Но что поистине удивительно и достойно пера великого сатирика — это поведение самого хозяина на этом пиру духа. Находясь в самом эпицентре шабаша, когда печень уже не играет, а тихо отпевает заупокойную, когда мозг показывает синематограф без всякой цензуры, истинно русский человек не теряет последней искры того самого, загадочного, что принято называть широтой души. Даже лёжа лицом в салат, видя пляску всех мыслимых и немыслимых демонов, он помнит главный, почти священный завет бытия, столь же верный, сколь и абсурдный до слёз: «А орешки-то я зачем брал? — Так ведь Белочка пришла. Чем же мы её, голубушку, потчевать станем? Оголодает ведь с дороги!»
Вот она, высшая степень иронии и трагикомедии, достойная пера самого Антона Павловича! Даже в пучине адских видений, даже будучи терзаем полчищами кудяпликов и крокодилов, человек наш сохраняет исконное радушие. Он готов кормить того самого демона, что явился терзать его душу, заботясь о его пропитании. Это ли не торжество духа над плотью, пусть и падшей? Это ли не доказательство того, что русская душа — потёмки, в которых даже белочке есть где разгуляться?
От Гостьи сей не откупиться ни чином, ни званием, ни златом. Она — самый страшный, но и самый демократичный зверь на всём пространстве от Невы до Амура. Героиня баек, виновница торжества, персонаж, который объединяет и дворянина в имении, и мещанина в городе, и мужика в поле. Она — зеркало, в котором на мгновение отражается вся дикая, необузданная и прекрасная в своей бессмысленности природа человека.

И когда Гостья покидает вас без прощального визита, унося с собой и крокодилов, и коров, и мелких кудяпликов, она оставляет взамен лишь звенящую, свинцовую пустоту в голове, ломоту в костях, словно вас переехала карета, и смутные, как утренний туман над болотом, воспоминания. Вы силитесь понять, глядя на опрокинутую мебель, остывший самовар и предательски мигающую лампу: «А было ли это?». Но пустой штоф на столе смотрит на вас с немым укором, и дикая боль в висках, отдающаяся в каждом зубе, шепчет вам вместо ответа: «Было, брат. Ещё как было. И, не приведи Господь, ещё повторится».
А посему, позвольте дать совет, достойный пера мудреца, хоть и знаю, что совету этому внять так же трудно, как удержаться от вздоха при виде всей красоты природы. Лучше уж петь соловьём на трезвую голову, наслаждаясь простой и ясной гармонией бытия, нежели ловить сачком летучих коров под предводительством пушистой проводницы с холодными глазами. Ибо зверюга сия хитра, заметает следы благоразумия пушистым хвостом, и нет от неё иного спасения, кроме как вовсе не приглашать её в гости. Впрочем, это, как говорится в народе, лишь дружеский совет. А как распорядится им ваша душа — тайна сия велика есть.