Сорока-ворона. 34. Нет живота

-А у тебя нет живота, - сказала Ольга, когда мы повернули назад.

Я хмыкнул.

-Я поняла это, когда ты обнял меня.

Мне надо было сказать:  «Откуда он может быть у меня: мне двадцать два года», - но я промолчал.

Я всегда молчал, когда она говорила глупости. Правда, тогда до меня еще не доходило, что глупость, что сказала не к месту, невпопад. Вот и теперь, Ольга, верно, вспомнила о нем, о своем первом мужчине. На втором свидании она сказала, что будет о нем помнить (и любить его) всегда, всю жизнь, и что по-другому не может быть – так устроена женщина. Возможно,что и так. Но теперь я знаю, что не все женщины такие. Есть другие.
 
Мое молчание было невыносимым для меня самого. Хотелось сказать: «И этот с животом». Я представил, замечу, что только на секунду, даже меньше – на мини секунду, если есть что-то, что меньше ее, то еще и на эту ее долю, не ее, хм! любовь, а живот, и он весь: голова, руки, ноги – один большой живот с длинной закрученной возле пупка волосиной,  испытав при этом такое, невыносимое, отвращение, такое отторжение, что хотелось тут же, если б не Ольга (я еще любил ее, я трепетал перед ней,  наконец, я боялся ее обидеть), блевать. Даже если бы у него, назову его Владимиром, не было живота, а был он красавцем в полном цвете лет с кудрями черными до плеч, то и тогда меня вырвало бы.

Его нет, он умер, погиб. Зачем о нем вспоминать?

И, вообще, как это возможно, чтоб она меня с ним сравнивала! Нина тоже сравнивала меня с мужем. Я пишу об этом не потому, что большого мнения о себе. Наоборот, в то время (тогда )я был очень застенчивым. На ней, к радости, закончился сравнительный анализ. Это к тому, что ненастоящее – сон.

-Мы не всегда здесь жили. До этого мы были в Умани.

-Я ездил в Софиевский парк. Красиво. Понравилось, когда плыли по подземной речке. Ты плыла.

-Плавала.

-Там есть еще такие вверху открытые люки, в которые можно плюнуть, - я рассмеялся.

-Мама преподавала в сельскохозяйственном институте. Папа работал в больнице. Потом мы переехали в этот город.

Я вдруг заскучал. Зачем она мне все это рассказывает? Меня не интересовали ее мама и папа. Мне было все равно: замужем ее сестра или не замужем. Она была не замужем. Но у нее есть сын. Ему семь лет, и он ходит в музыкальную школу. Футляр, где хранится его скрипка, если его поставить рядом с ним, больше его.

-Ты интересуешься политикой?

-Нет, - ответил я.

-Хочешь анекдот? Леонид Ильич Брежнев – мелкий политический деятель эпохи Аллы Пугачевой.

-Пугачева мне не нравится, хотя моя двоюродная сестра считает, что она хорошая певица.

(Это было летом. Я приехал к бабе Ольге. Жил у нее и ходил к дяде домой, где сидел с сестрой в комнате с закрытыми ставнями, потому что только так можно было спастись от жары на улице. Мы смотрели телевизор и разговаривали. Алла Пугачева пела: «Арлекино, Арлекино, нужно быть смешным для всех!» Я сказал: «Мне она не нравится». Сестра: «Почему? Она хорошо поет. Вот посмотришь, через некоторое время она станет известной   певицей»).

-Мой папа хороший хирург.

Мы уже перешли улицу и были возле пустыря, где дальше, за ним, стояли два красных дома, она вдруг спросила меня: «А кто твои родители?»

-В смысле, как кто? – удивился я.

-Кем они работают?

-Они рабочие, - ответил я.

После паузы она заметила: «Ты так сказал – зло. Но это хорошо, когда (если) рабочая династия».

Возможно, что и зло, но я начал злиться уже после ее вопроса о том, хочу ли я ее поцеловать, после ее  холодной щеки, сюда еще добавился  ее недовольный Брежневым папа: видите ли,  ему недостаточно много платят, а он весь такой, весь из себя – он хирург, а остальные не хирурги.

Как это объяснить? Но у меня тогда не возникало по этому поводу никаких мыслей. Я просто разозлился.

Потом мы некоторое время шли молча. Мы молчали, когда ждали на остановке троллейбус. Молчали в троллейбусе. Во всяком случае, я не помню, чтоб мы о чем-то говорили.  Для Ольги, у которой рот не закрывался, это была настоящая пытка.
 
Было такое впечатление, что мы поссорились.