Деточки

   Здравствуйте, деточки! Мы поехали с доченькой к Учителю. Она у меня сильно заболела, Ульяна Фёдоровна мне говорит: «Сонечка, езжай в Казань скорей. Сонечка, езжай скорей к Учителю. Ты поезжай, скажешь, что его племянница».

   Мы сели в вагон, а вагон холодный, мало того, что не топится, еще окно было разбито в этом купе. Проводники настаивают: «Сейчас же переходите в другой вагон», а я говорю: «Да нет, не пойдем». А дитя горит у меня, температура 40 у Ланы. Я ее закутала всю в шали. Утром у нее температура пропала в этом холодном вагоне...

   Мы приехали в Казань. Когда я пришла в эту приемную, мне сразу Миша дежурный говорит: «Как вы могли приехать? Вы в каком состоянии?». Вскоре меня приглашает главврач.

   Там, деточки, так страшно было, через трое ворот меня проводили... Вот такие замки, по два часовых стоят. Я как вспомню, так до сих пор слезы меня душат…. Еленочку мою сразу отняли, потом отдали...
Сразу спрашивают меня:

– Вы чего приехали?

  Я говорю:

– Я приехала узнать о состоянии здоровья Иванова.

Главврач как стукнет кулаком об стол:

– Он бугай, здоровее вас и меня!

Заходит Миша:

– Учитель говорит, что у него племянниц и племянников очень много...

Она быстренько:

– Три минуты свидание, – и не стала со мной больше разговаривать.

   Я видела, что она уже не находила никаких слов. Кстати, вскоре умерла скоропостижно. Я вышла, и Учителя сразу за мной выводят. Я Леночку свою сразу на руки схватила... Он уже знал, чего мы приехали. С моей девочкой было очень плохо. Он сразу взял Леночку и помог дочке. Мы еще посидели с ним минуточку и поблагодарили его.

   И вот после этой Казани его сразу отправили в Гуково.
   Приезжаю я на хутор, а мне говорят: «Сонечка, езжай в Гуково. Учитель теперь там».

   В моем автобусе едут сын и мать, сыну лет 25. Слышу, они говорят:

– Где эта психбольница?

  Я их спрашиваю:

– Вы тоже в психбольницу едете?

Они мне отвечают:

– Нет, нет.

Больше они не захотели со мной разговаривать.

Я думаю себе:

– Раз люди не хотят, что ж я могу поделать.

   Вышла без них и этой дорогой пошла. И я заблудилась, пошла по
асфальтовой дороге, потом – налево. Шла, шла, дорога кончилась, смотрю – вокруг степь и огороды. Я остановилась и думаю, что же теперь делать? Оглянулась, а сзади машина едет, такси. Подъезжает, тормозит возле меня:

– Скажите, пожалуйста, вы не знаете, как нам попасть в психбольницу?

  Я отвечаю:

– Знаю, только возьмите и меня!

   В этой же машине сидит уже знакомая мама и ее сыночек. Это Учитель послал их за мной… Они подобрали меня, и мы поехали.

   Когда приехали в больницу я стала Учителю рассказывать. Он улыбнулся. Я то знала, что это Учитель за мной послал, они же не хотели со мной знаться... Так этому такси надо было заблудиться следом, чтобы догнать и привезти меня.

   Мы пришли. Смотрю, эта мама сидит, вызвали ее сына. А сын такой, лет 18 мальчик. Он, бедненький, в этой психбольнице, как же он плакал, просил, чтоб эта мама с братиком его домой забрали.

Учитель на меня посмотрел:

– Сошенька, идем, – говорит, – идем отсюда.

   Взял меня и вывел, видит, что я стала волноваться, глядя, как плачет этот мальчик. Мы вышли, посидели с полчасика на улице. Учитель говорит:

– Ну, Сошенька, тебе уже пора домой, давай собирайся.

Стали подходить самосвалы. Учитель советует:

– Нет, этот ты не останавливай.

Один самосвал подошел, второй, третий подходит.

– Вот сейчас этот остановим.

Подошел, остановил этот самосвал... Водитель подобрал меня:

– Как же я рад, что вы ко мне сели! Я никак не мог дождаться, кого бы расспросить об этом человеке.

Учитель знал, что этот человек нуждается им, чтобы узнать правду о нем.

Я говорю с радостью:

– Теперь я вам все расскажу об Учителе.

– Я давно вижу, что этот человек какой-то необыкновенный, не такой, как все остальные и ни у кого ничего не могу узнать.

   Я ему дорогой рассказала весь свой опыт общения с Учителем. Когда приехали, он так меня благодарил, и денег не хотел с меня взять.

– Я, – говорит, – очень рад, что вы ко мне сели.

   Это же Учитель посадил меня туда, где человек готов был вместить в свое сердце Правду.

   Ещё был другой случай. Я приехала на хутор, и мне стало плохо. Тогда от властей запрет был и никого не впускали, а Учитель мне сказал:

– Соша, ты приедешь к нам вечером и сразу придешь к Юре. Юра тебя садами
проведет к нам.

   Я так и сделала. Посидела немножечко у Опрышко, как стало немножко темнеть, смеркаться, Юра меня через сады провел к Учителю.

   Захожу в гости, а Учителя только искупали. Он лежит на кроватке. Я поздоровалась, поцеловала Его.

   Учитель говорит:

– Сошенька, иди купайся с дороги, там на колодце стоит водичка.

   Я вышла во двор. Раз и вылила на себя скорей воду... А вода горячая. Вот, думаю, Учитель сам купался и, видно, не докупался, меня в горячую воду послал купаться. Скорей из колодца ведро вытаскиваю и на себя... Опять горячая…

   Захожу в дом:

– Учитель дорогой, – говорю, - водичка-то горячая, а не холодная.

– А ты ж, – говорит, – тепленькое любишь, вот я тебя искупал в тёпленькой водичке.

   Потом Валентина Леонтьевна дала мне картошечки ведро. Она насыпала мне домой такое большое ведро картошки:

– Соня, бери картошку, езжай домой.

Говорю Валентине:

– Валечка, миленькая, вы всегда с гостинцами... Я и раньше не могу тяжёлого ничего поднять.

– Что?! Учитель! Она не хочет брать ничего!

   Учитель:

– Соша, возьми, пожалуйста.

   Думаю: раз Учитель сказал, это уже закон. Беру я эту картошечку, детки, Юра меня посадил на Допжанке, на электричку. Незнакомая женщина схватила у меня эту картошку, едем, предстояло три пересадки. Да она эту картошку не дала даже в руки мне взять. Так она мне довезла ее до самого Николаева. Она поехала дальше. Вот так я эту картошечку везла, как мне было тяжело, так мне Учитель послал тут эту женщину.

   Учитель приехал к нам в Николаев. А там у девочки гуси зашли на тонкий лед. Лед в ту весну был уже такой тоненький-тоненький. Эта девочка стоит на берегу и горько плачет, что не может гусей выгнать.

   Учитель подошел к плачущей девочке:

– Деточка, чего ты плачешь?

– Гуси зашли на лед, дедушка, не могу гусей выгнать.

   Он пошел по этому льду, деточки, как по воздуху пошел, и не провалился. Выгнал этой девочке гусей. Это Учитель нам сам лично рассказывал. 40 километров от нас, от Николаева. Он туда пошёл пешочком, а потом после этого к нам приезжал в Николаев.

   Не допустили, не хотели, чтобы ко мне Учитель заехал... Учителя встретила одна женщина на вокзале. Она так немножко о нем слышала и пригласила его к себе, на Плехановскую, как раз там один квартальчик от нас. Учитель пришел к ней. Узенький коридорчик такой у нее. В две линеечки люди сели в этом коридорчике. Он вышел, к трем женщинам подошел и говорит:

– Вот вы, вы и вы пришли только посмотреть на меня, вы мною не нуждаетесь.
Вот, деточки, посмотрели и идите. Те встали и ушли.

   Принял Учитель людей. После этого Учитель поехал к нам в Варваровку к одному священнику домой, что-то Ему надо было посмотреть. А этот священник, я не имею права судить, деточки. В общем, я не знаю, ничего о нем. Только Учитель пришел и вошел в дом, и обошел каждую комнату у священника в доме. Каждую комнатку. А ещё матушка священника:

– Вы, – говорит, – к нам приходите да приезжайте...

   Но Он ни одного слова не сказал.

   Мы потом к ней заехали, искали Учителя по следам.

   Нам сказали, что Он в Варваровке, от священника поехал в Красное. В Красном, деточки, народ становился вот рядочками, Он не мог так принять никого. И только ножки брызгал... Потом Его увезли, где-то там в поселке были тяжелобольные люди. А туда следом помчалась милиция, там Его забрали.
   Так они Его привезли в Варваровку. Мы приехали за Учителем, а в Варваровке нам ответили:

– Учителя мы посадили на поезд. Он уже уехал.

   Но это была неправда, Он был там. И после этого как раз Учителя забрали в институт Сербского... Мы туда уже не смогли попасть...

   Теперь про День рождения Учителя, деточкки. Я сказала, что Он сильно удивился, просто Ему, бедненькому, видно было тяжело. Сначала я вышивала платье, по-моему. Приехала, дома не успела дошить, дошивала в День Его рождения. А День рождения мы собирались отмечать с обеда, а я раненько-раненько поднялась добежала туда скорее, и села шить за машинку. А Он как зашел и увидел:

– Сошенька, а ты сегодня шьешь? – Да такими глазочками на меня… Я потом уже осознала, но эти глазочки всегда со мной... Я такое наделала…

   Я посмотрела и тут же все бросила. Это День рождения был, деточки. Так
давайте всегда 25 апреля и День рождения 20 февраля, деточки, чтить... Вот это мне такое было 20 февраля. Вот, когда Пасха, мы же эти праздники
выполняем. А это, главное, не дошло... Я бы может быть и не шила, понимаете, но дело в том, что нам еще утром надо было уезжать, а оно не дошито и я чуть свет чего-то себя подняла.

– Валечка, – говорю, – буду дошивать.

   Валя мне разрешила, вот я там сидела в той комнате и шила

   Много чего нам Учитель показывал.
Вот, детки, еще было интересное. Сын Марии Ивановны играл в футбол и ударил колено и что-то у парня случилось. У него от кости стали отпадать мышцы, начали гнить. Мария Ивановна сама ещё в больнице работала. Его положили в палату, и он целый год лежал в гипсе. Все врачи в один голос:

– Только надо ампутировать ногу.

Мальчику 17 лет, она, мать, не могла этого допустить. А потом дошло уже до бедра. И врачи сказали:

– Мария Ивановна, теперь все, он уже смертный, никакая ампутация не поможет.

   И она тут быстренько пишет мне: «Ой, Соня, такие наши дела…Может, вы поедете?»

   А надо было так, из Чимкента они в Москве делали пересадку. А сын весь в гипсе, медпункт выходил, на носилках снимали, и поехали в Москву вместе с мамой. А я так хотела, чтобы моя мама с ними поехала! Вот меня Учитель и берет в свидетели, считайте, что из мертвых поднял и все.

   А моя мама, вот она еще не могла всему этому поверить, может, потому что она не видела Учителя, вот она никак до этого не доходила.
Моей маме деваться некуда, собирается, едет... Поехала она в Москву, встретила. А у этого Вовы от колена, деточки, одна вот такая была рана, вторая – такая, третья – такая же. И вот через эти вставленные трубки все шел гной от костей.

   Только они приехали к Учителю, Учитель сразу принял парня. Кто был у Учителя в Сулине, видел, что там вот такая небольшая комнатка, перед окошечком стоял диван. Учитель положил Вову, и как Он нас с мамой принял, так Он и Вову принял.

   Три раза Он его принимал.

– Теперь, – говорит, – поднимайся, иди ко мне, – А сам отошел сюда. Гипс сразу весь у него разбил и выбросил. Вова встал и упал сразу. Сел на диван. Учитель ему говорит:

– Ну, ладно, давай снова...

Опять его принял.

– А теперь, – говорит, – дурака не валяй, подымайся, иди сюда.

Вова поднялся, пришел к Нему.

– А вот теперь слушай меня. Ты такой мальчик был легкого поведения, маму обижал, курил, пил, парень... Вот это все будешь выполнять, что тебе говорили тут, будешь здоров.

   Этот Вова, представляете, год лежал в гипсе, не поднимался, весь забинтованный и Он его сразу поднял. Домой, когда уже они поехали, этот Вова на одном костыле, второй даже не брали, бросили... И пока доехали до Москвы те, что меньше раны совсем затянулись, а третья, самая глубокая, осталась. Это только пока они доехали до Москвы. И это все у моей мамы было на глазах, а моя мама всё не могла этому всему поверить.

   А тетя у них жила на 8-м этаже. Ни ее, ни Марьи Ивановны не было там, а моя мама была. Так этот Вова на лифте не катался, а только со своего этажа вниз - вверх бегал на одном костыле. Теперь он такой был рад, что
встал на свои ноги. Когда они приехали, стали врачи спрашивать:

– Где же вы были? Мальчик воскрес.

   Мама рассказала кому-то, мол, спас один человек. А врачам сказала, что была у профессоров и профессора спасли.

   Вы представляете, что она наделала! У Вовы все прошло, он вылечился и
через год Вова разбился на мотоцикле. Он упал, и чашечка одного колена у него разлетелась на мелкие кусочки.

– Это всё, – врачи сказали, – что можно собрать, мы соберем, но он уже будет калека. Нога сына разгибаться не будет. Это теперь уже всё.

   Тут мама его посылает мне телеграмму: «Сонечка, пиши Учителю, что случилось». А перед этим приходит ко мне Света и говорит:

– Знаете, вот моя мама очень волнуется, все в церкви стали говорить, почему у Учителя не было икон?

 – Как это, – говорю, – нет? У Учителя была икона там, где Он жил с Ульяной Федоровной, маленькая иконочка Матери Божьей. У них висела все время иконочка.

– Света, во-первых, икона есть, во-вторых, до твоей мамы не доходит, кто такой Учитель. Я же не могу вам сказать, как же твоя мама не может поверить Тому Человеку, который спас ее сына, считай из могилы поднял Он этого Вову...

   А перед этим у меня еще было или два, или три письма. Они столько благодарили, столько людей ехало, столько людей Учитель спасал, еще когда мама рассказывала.
   Меня Учитель все время спрашивал, как ни приеду:

-– Как там Вова, мальчик?

– Учитель дорогой, – говорю, – всё хорошо.

   Но я не рассказывала Учителю про тот разговор, что у нас со Светой произошел. Учитель-то все знал, даже вперед меня, а мне даже больно было Ему рассказать. И когда я про эту коленку написала, Учитель ответил:

– Соня, напиши маме, что будет все хорошо.

   Эта коленка за две недели срослась, все мелкие косточки. И абсолютно стала здоровая ножка, как будто нигде ничего не было. Этот Вова и его мама они отошли от дела. Учитель спас этого мальчика дважды. Дважды спас! И, знаете, мама, Мария Ивановна приезжала к нам в Николаев. Так она со мной поздоровалась, а может, я не стала расспрашивать, она мне ничего не стала говорить. У нас во дворе они жили все время.

   Этот Вова сейчас нормальный парень, женился, живет с семьей, остался здоровый. Учитель его спас. Моя мама тоже отошла от Учителя. Моя мама умерла, деточки. Ей не дано было, деточки... У моей мамы рак был, после этого, прооперировали. Уже после операции она не поднялась, а если б она пошла с Учителем, этого бы не случилось.

   У меня Учитель спасал моих деточек. Сына я привезла из армии, служил в ракетных частях, был плохой совсем, Только Учитель его спас. У старшего сына должна была быть свадьба, а младший сознание теряет, теряет, падает, падает.
   Я вижу, что Саше – все, конец. Я скорее телеграмму Учителю: «Дорогой Учитель, помоги…»

Он в ответ: «Сонечка, не волнуйся, вое будет хорошо!»

– Облучен был?

– Да, деточки, все пропало, деточки.

– Вы его не возили...

– Да-да, детки, до этого я привозила Сашу к Учителю. Сашеньке семь лет
всего было после воспаления легких. Черные легкие были. Осложнение было
после воспаления. Сашу только на рентген, а у него на снимке совершенно черные легкие. Сейчас же отправляют его в санаторий.

– Мне ваш тубсанаторий... Пошли!
Сына за руку и к Учителю. Приезжаю к нашему Учителю, делюсь с нашей бедою. Учитель так спокойно мне говорит:

– Сошенька, ты не знаешь, что делать? А ну-ка мой своего Сашу холодной водою.

   По возвращении домой мыла Сашеньке ножки, купала его. Когда пришло время в школу идти, легкие были уже совсем чистые. Спасибо дорогому Учителю, Он спасал мне детей еще не раз. Однажды его совет снова помог моему сыну:

– Пусть Саша не покушает в субботу и обливается холодной водичкой. Только не заставляй! Вот сколько он не покушает, столько и хватит, ему больше не надо.
 
   Всего только две субботочки у меня Саша не кушал. Приходит из школы, вижу мой сын очень расстроенный:

– Сашенька, сыночек, что случилось?

– Мамоцка, ты знаешь (он у меня еще шепелявил), я, - говорит, накушался, мама, прости…

   Саша у меня все хорошо рисовал в студии.

– Мама, – говорит, – знаешь, я рисую, а ребята все кушают и надо мной стали
смеяться, что я не кушаю. Я, мама, взял и покушал вместе со всеми.

– Раз, сыночек, покушал, значит покушал.

   Я что вам хочу сказать, дорогие мои деточки. У Учителя самое главное – это была доброта. И чистота.

   Этот Саша, у меня такое дитя... Он последней крошечкой со всеми поделится. Если ему дал сколько-то копеечек, он обязательно принесет сдачу домой... Музыкальную аппаратуру сам сделал, стал парень хорошим музыкантом. Усилители делал ребятам, магнитофоны, никогда и копейки не взял, все за «спасибо».

   Когда бы я ни приехала к Учителю, всегда это первые были Его слова, как только я входила в дом:

– Сошенька, как Саша? – первым долгом меня спрашивал за Сашу. И вот когда это с ним случилось, то Учитель заглазно помог ему на расстоянии и не давал Он ему и выполнять, ни купаться, субботу держать. Так Он его спас и все.

   А у меня вот сколько было приступов, камни шли из почек. Начинается приступ, мне становится плохо. Я уже мигом письмо напишу, что тяжело стало. Я даже ту минуточку знала, когда Учитель получил телеграмму или письмо. Вот сейчас Учитель получил мое письмо и тут же следом отвечал, напишет мне письмо: «Соня, тогда, тогда». Это подтверждает, точно я знала минуту, когда Учитель получил. Я чувствую, и Учитель подпишет: «Я тогда-то получил твою телеграмму».

– Сонечка, а ваш Саша и сейчас не выполняет?

– Нет, нет, он женился, двое деточек, семья, все нормально, деточки. И вот Он
помог ему на расстоянии. Единственное только, когда я приезжала, Учитель о Сашеньке спросит и все.  Никогда он мне не сказал: «Пусть купается, не кушает». Никогда мне не сказал. Это мы когда еще первое время приезжали к Учителю. Он даже не всем еще говорил, чтобы выполняли, купались, не кушали. Он даже так говорил: «Месяц, два не покушать там или год». А я всегда так часто сяду и смотрю на Учителя, так я ему в глаза смотрю и думаю, чего же мне Учитель скажет: «Хватит, Соня‚ тебе уже…». Кому-то говорил, а мне никогда не говорил.

   Это раньше, когда мы приезжали к Учителю, вот даже знаю у нас был мужчина Игорь. Он был туберкулезник. У него была последняя стадия туберкулеза. Когда он к Учителю приехал, Он сказал ему:

– Ты два месяца не покушаешь, вот так, только два месяца.

   И все он быстро стал здоровый дядька. И потом все бросил. Он ему только два месяца, некоторым давал по году.

– Это 50-е годы?

– Да, это те годы...

– Соша, в каком году Учитель «Детку» дал? 108 часов?

– А это я не помню, в каком году Он это дал.

– Как для вас это лично было?

– Это было в начале 70-х годов. Учитель попросил: «Дети, кто может». На то время, мы 42 часа держали. А кто может, переходите на 108 часов. Мы 42 держали уже давно, а потом Он дал после 42-х часов 108. Сразу мы переходили. Да три дня: это понедельник до шести. Воскресенье после шести. Нет-нет, не потихонечку, а сразу. После 42-х сразу 108. Одну среду... Так много нас было. Нас, последователей, было очень много тогда.

   Учитель сказал всем: «Кто может, берите сразу 108 часов, кто чувствует».
Мы тогда 108 часов до тех пор держали, пока не ушел Учитель. Я сейчас не держу 108, и сама не знаю, почему. Все растерялись, когда ушел Учитель.

– Ушел Учитель и побросали?

– Да, растерялись и остались только на 42 часах терпения. Вот что-то с нами происходит, понимаете, мы в каком-то были состоянии. Да, перешли, и тут как раз лето пришло и вот это жрать, все нам показалось тяжело. Вот какое искушение было сильное. Вот, вы понимаете, и я с тех пор не могу выйти на 108 часов. Так у меня осталось 42 часа этих. А вот иной раз, детки, я что за собой замечала, вот так среди всех, начнут меня спрашивать, как вот вы терпите, я иной раз даже не могу 42 выдержать... Вот одно время так было хорошо... У нас одна Вера Филипповна, сейчас в Николаеве живёт, держит 108. И так она стоит... Да, я ее привезла, лет через пять, как приехала. Деточки, много я интересного знала. Учитель даже говорил нам так: «Дети, перед 108 часами не кушайте, кто сколько сможет. Потом мне все напишите, скажете, кто пять, кто три..». Кто сколько может, все так брали.

– Даже подряд?

– Да, подряд. Именно подряд, кто сколько дней выдержит, Кто сколько дней
смог, столько и выдержал. Вот это нам давал Учитель, дети.

Чирушкин:

– Ну это всё желудочное, а просить прощения?

– Понимаете, если вы плохо себя чувствуете, обязательно просите прощания...

Чирушкин:

– А Учитель такие советы давал вам конкретные?

– Единственное, купаться, больше ничего. Купайся и проси, проси. Деточки, вот у меня, дети. Если взять ванну, полная ванна будет моих слёз, сколько
я выплакала за все эти годы. Столько со всех сторон на меня сунули и сколько мне всего горя делали. И вот, когда я вижу, что совсем невыносимо: «Учитель миленький, так и так». Он меня тут же успокоит, и как бы они мне горько не делают, и моему дитю какое бы горе не сделают, только Учитель нас спасал.

   Полтора месяца мы последние были у Учителя, мы, когда вошли, а Учитель: «Леночка! Деточка, вступила!» Что-то дитю под ноги дали. Понимаете? Я говорю, где только, кто ни возьмется, обязательно на меня придется, обязательна меня обидят. Вот, деточки, жила только с Учителем. Одно наше – Учитель и все, наш дорогой Учитель. Переплачу, переплачу. Меня ведь обворовывали сколько раз, причем свои, внутри во дворе откроют, заберут, я наплачусь, другой раз расскажу Учителю. Даже было так. Во дворе у нас, мы тогда у мамы построились, у меня умер папа. Сестра моя умудрилась даже папины полдома, половина моей хаты, себе отписать еще.

– Ну что ж, – говорю, – я приехала со своею бедою.

Вот мне тогда от Вали попало.

– Так, Учитель дорогой, что же будет? – говорю, – сейчас нас сносят, мы будем квартирантами, папа умер, если с мамой что случится, мама больная, мы,
хоть на улицу иди, получается, что моя хата так и ушла.

Я рассказываю, а Валентина:

– Сейчас же, – кричит, – подавай на суд!

Я говорю:

– Валечка, не буду подавать на суд... Я, Учитель дорогой, так и так.

– Соша, ничего не надо подавать.

– Ах, – Валентина на меня поднялась, – не приезжай больше сюда. У меня такая же, как твоя... – и кричит-кричит, – твоя сестричка все позабирала. Подавай сейчас же на суд! `

   Я ей говорю:

– Нет, Валентина Леонтьевна!

– Ну и не приезжай больше сюда!

– Ну и не приеду, я к Учителю приеду, не к вам, чего вы меня гоните? Не приеду. Но на суд не пойду, ни на какой суд не буду подавать.

Учитель говорит:

– Не надо, Сошенька.

   А я вот так сижу и думаю, может, меня просто испытывал Учитель, что Валентина кричала: «Подавай!» А Учитель так сказал. Пойду все-таки я на то, понимаете, я вот часто так задумывалась. Вот бы я сделала. И в конце концов, когда подошло время, у нас сейчас снос, и моей сестре деваться некуда, ей пришлось это все отписывать снова нам, то, что она забрала было себе, ей пришлось отдавать. Она не смогла продать эти полдома отца, которые сделала на себя. Учитель не дал. Ей пришлось именно мою квартиру переписать. А если бы я тогда подала на суд, вы же знаете, сколько это нервотрепки, сколько это всего было бы, и враги были бы на всю жизнь, а сейчас, только что – бежит ко мне. Сестра, сколько бы она не сделала горького, сестра остается сестрой.

– Сонечка, а вот после ухода Учителя были какие-то трудности?

– Было, много было трудностей. Это только единственное – держимся и просим Учителя. Просим Его, детки. Просить и просить. Очень сильная просьба, когда мы выходим в 12 часов ночи. Вот что я наблюдала, дети, когда выходим, это тоже такое тяжелое состояние до 12-ти не купаемся, а в 12 выхожу, прошу Учителя. Откупалась и прошу. Это такие сильные часы, дети! Такие сильные! Да, откупалась и тут же просим... Перед купанием – да, на улице босичком.

   Учитель тоже нам говорил:

– Детки, хотите, выходите в 12 часов.

   Да, обливаемся в 12 и просим.

– Это если вечером облился, а в 12 все равно облейся?

– Да, если не вечером, то только в 12.

– Можно вечером не обливаться, а только в 12. До 12-ти додержу и пошла обливаться. Деточки, это такое сильное время, очень. За это время нам говорил Учитель. А когда Он еще про Юру Гагарина рассказывал... Это когда мы с Леночкой были. Когда зашел разговор, что какие-то космонавты сели, я не помню, какие-то здесь были. А Учитель сидит и говорит:

– Да, а Юра-то ушел, знаете, почему? Ведь Я же с ним в космосе был. А он пришел на Землю и не рассказал ничего, поэтому Юра и ушел.

   Так Он нам рассказал. А потом, когда эта Ванга написала про это в журнале, что Гагарина похитили, а не погиб он. Вот и Учитель, Он ведь тогда не сказал,
что Гагарин погиб, а «Юра ушел, потому что не рассказал, что Я с ним был в космосе». А как же он не смог рассказать? Он же с ним был рядышком, а он не рассказал.

   Это нам тоже Учитель рассказывал. Как раз из-за чего зашел разговор? Да, заговорили за Митчелла (астронавт США «Аполлона-14»), стали искать фотокарточки те, которые передал Митчелл сюда, Учителю. Но мы этих фотокарточек на смогли найти, мы их искали во всех альбомах, мы не нашли этих фотокарточек, кто-то - взял, но Учитель знал, кто фотокарточки взял, и говорит нам:

– Тех фотокарточек нет, а вот еще Юра не послушался…

– А про Митчелла, что Он говорил?

– Как я тут с ними иду по Луне, – Он рассказывал, – Я им помог взлететь... А если бы не Я, они бы не взлетели, – сказал тогда.

   Тогда же Митчелл и послал вот эту фотографию Учителю, когда лекция была в Америке. Нет теперь этих фотокарточек с подписью, но Учитель все знает. Может, дождемся, кто-то откроет свою душу и привезет эти фотокарточки, положит на место. Они взяли эти фотографии отсюда. И Валентина еще нас послала, мы лазили на чердак дома, достали старинный, такой красивый, альбом. Вот в нем и были те фотокарточки. Мы принесли этот альбом, но фотокарточки были вынуты. Кто-то их взял.

   Деточки, знаете, ни коем случае аборты не делайте. Я привозила одну Веру. Мы ее Вера-маленькая называли. Вера лежала уже при смерти, последняя стадия – рак печени. Она уже только чуть-чуть подымалась, в туалет пройдет и все. Ко мне приходит Вера Филипповна и говорит:

– Ты знаешь, Соня, какая хорошая молодичка лежит, бледненькая, плачет...
У нее рак. она что не кушает, ее все рвало. Приезжают медики, уколы обезболивающие делают и все.

   У нее оставались дни считанные. Она так плакала, ведь у нее двое деток, два
мальчика-погодки. Одному лет 8, а второму еще меньше. Она говорила сквозь слезы:

– Хотя бы мне пожить до тех пор, чтобы меня хоть детки помнили. Так жить
хочу, а то ведь они меня знать не будут, маленькие еще.

    Я предложила:

– Знаете, давайте мы эту Веру повезем к Учителю.

– Да что ты, Соня, выдумываешь! Она вокруг стола уже не может пройти

– А ну, давайте попробуем! – И я за это схватилась, и мы пошли. Приходим к этой Вере, я говорю:

– Верочка, поехали с нами.

– Ой, Соня, как же так...

– Поехали, поехали! Я тебе помогу, поехали!

   Эта Вера едет со мной. Дети, как только мы сели в поезд, сели кушать, а эта
Вера боится в рот что-нибудь взять:

– Сейчас, – говорит, – буду рвать.

   Все-таки она покушала, а не рвет. Опять покушала и не рвет. Она уже нарадоваться не может. А у нас пересадка, мы сели в Николаеве, а потом еще в Сулин. Сели на ростовский поезд. Кушаем, опять нашу Веру не рвет.

   А мы только сели из дому, Учитель уже знал, что мы едем к Нему. Её Учитель принял, Вера прямо ожила.

   После этого мы с Верой вместо того, чтобы поехать домой, мы еще поехали в Тбилиси за покупками. Мы еще три дня добирались, мы так измучились… Приехали мы, деточки, домой. Эта Вера поехала к матери в село Половинки, там у нас в Очаково. Выбелила у матери хату, вот только от Учителя приехала, она там столько переворотила, все во-от с такими глазами на нее смотрят. Лежал человек при смерти, можете себе представить? После этого всего она приехала и все дела матери переделала. Эта Вера ожила, дети радуются.

   Пять лёт прошло после того. У нее пенсию по инвалидности забрали, она абсолютно здоровая стала, пошла работать. Через пять лет она забеременела.
Встречает меня Вера Филипповна.

– Соня, ты знаешь, что Вера хочет делать аборт?

– Какой аборт? Вы что?

   А мне Учитель не дал делать аборт, вот у меня два сына, потом у меня девочка родилась. Учитель мне строго сказал:

– Соня, ни в коем случае! Сделаешь – это все.

   Понимаете? Я так рада, что у меня доченька и те два лба...

Я говорю:

– Вера, ни в коем случае!

Еще я попросила Веру Филипповну:

– Расскажи Вере, что ни в коем случае нельзя!

   До сих пор, дети, жалею, что не побежала сама к ней.
Ведь Вера Филипповна:

– Да что я буду делать...

   В общем так Вера Филипповна ничего ей и не сказана. На этом все кончилось. Встречаю эту Веру Филипповну вскорости, где-то через месяц и слышу:

– Ты знаешь, а ведь с Верой плохо. Сделала она аборт, и теперь с Верой плохо!

– Боже мой! – Я тогда бегом к этой Вере, прилетаю к ней.

– Вера, поехали скорей к Учителю, поехали, деточка. Поехали, будешь просить прощения, поехали.

– Нет, Соня, нет!

Ей очень плохо. Она уже такая бледная - бледная ходит:

– Нет и нет!

Я говорю:

– Ну ладно, решать тебе...

   А потом она мне пообещала:

– Я подойду вечером к харьковскому поезду.

   Я смотрю ее на вокзале, ждала, ждала, поезд пришел, а моей Веры нет и нет, Я уехала. Приезжаю сюда, скорей в Ростове купила коробку конфет Учителю, а то мне стыдно было даже завести разговор о ней, понимаете? Ну, что она такое наделала.

– Вот, Учитель, тебе от Верочки коробка конфет, – говорю, – она гостинчиков послала. Знаете, – говорю, – таков случилось с Верой,

– Что же она наделала? Что же она наделала?!

   И что вы думаете? Учитель помог ей опять заглазно!

   Приезжаю домой. Я к ней не пошла к самой. Тут же трое деток, доченька маленькая. А она так далеко от нас жила в другом районе, туда только пешком надо было бежать, подъехать неудобно было. Думаю, тебе же надо здоровье, ты и прибеги... Я не пошла к ней. Встречаю эту Вару Филипповну где-то дня через три.

– Соня, Вере так хорошо стало! Она тоже начала выполнять и ей снова хорошо стало.

   Ей Учитель снова помог заглазно! Я очень довольна, что Вере хорошо. Думаю, Вере хорошо, придет, но Вера ко мне не пришла. Это, дети, была уже весна, потом летом Вера Филипповна при встрече:

– Знаешь, – говорит, – Вера ходит, бегает, побежала на рынок покупать крышечки. Консервирует она, все прекрасно. Чувствует, все у нее прошло...

   Месяц еще не прошел, Вера Филипповна говорит:

– Вера умерла.

   Ее Учитель отпустил, а она перестала последнее время выполнять. Ей
чуть-чуть было похуже... Перестала, перестала выполнять, представляете? Что такое? Что так на нее сильно влияло? Не знаю, а как раз в это время мне Вера Филипповна сказала, что ей стало хуже.

– Ты знаешь, – говорит, – перестала купаться.

– Я вот умру, уже умру, вот запала моментально ей мысль: «Я умру».

   Перестала она купаться, перестала субботочку держать, и все, через две недели Вера умерла. Ведь мертвую из мертвых Учитель поднял, дети, ну уж тут надо было покаяться, дети, что такое наделала. Вот так она погибла. Так жалко было молодую женщину. Пять лет прожить, когда ей оставались считанные дни. Вот так она погибла, дети. Вот поэтому Учитель просит ни в коем случае, дети, не делать аборт. Это Он наказал нам:

– Погубил человека, уходи с дороги.

   Вот это ни в коем случае не разрешал, деточки, делать. Как бы там ни было,
только не это.

   Я ходила беременной вот с этой дочечкой, уже восемь с половиной месяцев было. Я ехала к Учителю, что ж мне делать? Дите родится, как буду его кормить, если у меня молока не будет? Ведь не кушаю и не пью много часов. Думаю, те, старшие два у меня сына были, так после двух дней прикармливала: не было молока и все. Думаю, а что я буду делать теперь? Не кушать столько времени...

А Учитель выслушал меня и улыбнулся:

– Испугалась, Сонечка, хватит твоему дитю молока!

   Так это дитя у меня сосало до двух лет. После того, как Учитель ее принял, сказал, мол, все, деточка, будет хорошо. Учитель мне тогда еще сказал:

– Раз ты боишься, что у тебя молока будет мало, держи тогда субботку до
шести.
   Этого молока хватило. Она у меня сосала до двух лет...


   Тетя Шура, которая мне давала, деточки, адрес... Она парализованная была, мы ее с дядей Мишей повезли в Сулин. Две пересадки.  Мы ее на руках снимали, садили, у нее полностью одна половина отнятая была. Приехали мы к Учителю. Учитель ее принял и дядю Мишу тоже. Он сказал ему:

– А вы бросьте курить, чтобы вы не курили больше.

Тете Шуре Учитель сказал:

– А вам сейчас поможем ножечкам, а ручечки потом ко мне приедете, будете просить, приедете ко мне.

Только отъезжаем мы от Учителя, а эта тетя Шура говорит:

– Как же так, мне надо ручечка, чтобы я работала, а не ножка.

   А сама уже стала на ножки... Пришла к ней, а она уже сидит:

– Соня, ты знаешь, скажи, что же мне Учитель сказал, что мне тоже вина не пить, не курить? А я не могу обедать, не сяду за стол, обязательно рюмочку винца выпью, потом у меня аппетит. Что ж я буду делать? Запрещу себе, что ли, чтобы не пить? Учитель сказал, что пить нельзя, курить нельзя, а что же я буду делать?

   Прихожу я к этой тете Шуре где-то дня через три, ей хуже стало с ногой. То она уже свободненько становилась, а тут ей хуже с ногой.

– Ой, Соня, да вот у тебя нога, ты на ногах, тебе хорошо все выполнять...

   Я от нее прихожу домой и ложусь. Как от нее пришла, так ложусь… Скорей пишу: «Учитель дорогой, миленький, я не могу к тете Шуре заходить», так и так. Она, уже видимо, перестали выполнять, раз она эту рюмочку выпивает перед тем, как ей надо пообедать. И она, наверное, перестала субботочку держать, обливаться. А тогда только надо было ножки мыть, даже еще не купаться. Я приходила раза 3-4. Как приду к ней, еле-еле дойду, через 3-4 дня поднимаюсь и опять иду к ней, прихожу и снова ложусь.

   Тогда Учителю я написала письмо, Учитель мне отвечает: «Сошенька, не надо туда идти». Он уже видел, что такое все идет и так, деточки, ничего ей на помогло. Она сразу отошла. Вы знаете, детки, может, не мне это надо судить. Дело в том, что она это горе получила за страшный грех. Ее когда парализовало, она потом рассказала, да мне же никто не подсказал.

   У нее дочь вышла замуж за одного парня-сиротку. У него родители погибли во время войны, в ихнем же доме разбомбили, родители оба погибли, но кусок дома остался. Все там ему отремонтировали и остался сын в этом доме сиротой. Она (дочь) вышла за него замуж и прожили они 4 года, деток у них не было. Она хотела разойтись. И они решили отсудить полдома от этого сиротского дома. Вы знаете, они на суде сидели, хотели отсудить его. Она такая разъяренная была, что суд никак не отсуживает.

   Она утверждает, что мы тут ремонт делали. Что ж она 4 года пожила, если бы хоть дети были, а так... Дай бог, что ты там делала в этом дома. Так это бы любая женщина делает, придет в любую квартиру и стала бы там помогать. И вот в это время, деточки, ее парализовало. Она говорит, что вот после этого суда пришли, меня сразу как ударило, там сквозняк был. Это просто, видимо, как какое-то наказание, деточки, было, может быть, поэтому она и не пошла с Учителем.

   Ее же дочь вскоре, через год, выходит замуж за одного парня. Опять же выходит в дом к этому парню. Дом шикарный, прекрасно живут. Так зачем же тебе было за этим добром сиротским гнаться?  Итак, дядя Миша умер, он же курить не бросил, так где-то он еще лет пять прожил. А эту тетю Шуру лет через десять дочь ее забрала к себе. Так она парализованная и была. Ничего ей не помогло, деточки. Такое было... Тут еще, понимаете, прийти надо с чистой душой, а если даже какое-то...

   Знаете, со мной приехали люди, которые занимались темными делами, с черной магией имели связь. А Учитель всех принимал, всех. Он говорил:

– Каждый человек может покаяться и стать хорошим, каждый!

   Кто бы где ни заблудился, деточки, где бы, что вы плохое не делали, попросите прощения и всем Природа простит, только просите с душой и сердцем, все будет хорошо, Вот это, дети, самое главное, что у Учителя было. Это, чтобы мы открыли свою душу и пришли с чистой душой к Учителю. Вот это так, деточки, было.

Чирушкин:

– Он призывал вас к ПОКАЯНИЮ?

– Да, да - к ПОКАЯНИЮ, прийти к покаянию, это самое главное, что надо в жизни, к покаянию прийти. За что мне еще сильно попадало, что я мало здоровалась. Как приеду к Учителю:

– Соша, ты ж не здороваешься.

   А Соша здоровалась только со знакомыми, которые попадутся и все... Первое время как от Учителя приедешь, здороваешься, здороваешься, а потом опять отходит... Да, я потихонечку скажу «Здравствуйте», уж не считаю кем-то себя, только тихо: «Здравствуйте!». Да и чтоб не слышали, бегу, вылетаю скорей. И все время, деточки, мне за это попадало.

   Еще за что мне попадало, дети, сильно. Я очень люблю ловить рыбу. А мы каждый год, как сядем на лодку, пока ведро бычков не наловим, домой не едем... И так с этими бычками залетела первая на операцию, прямо в больницу. Прямо с лодки.

А мне Учитель говорил:

– Соня, ты все болезни везешь с речки, с моря, со своей рыбалки...

   Так Соня разве послушала, вот мое непослушание, дети, я потом так горько
рассчиталась за это... Я как схватила эти весла, и у меня как заболело вот здесь...

– Лена, мне плохо...

   Я всю ночь горела. Горит и горит внутри. Я всю ночь прометалась, утром они меня увезли в Очаково. Приехали, у меня там признали воспаление брюшины, взяли анализы... А меня только Учитель уберег. И все выла, выла, вот так по койке крутилась, крутилась, и он у меня лопнул. Лопнул желчный пузырь. Только Леночка ушла, чувствую, мне становится хуже:

– Елена, уходи! Скорей уходи, доченька!..

   Она ушла, я потом как начала кричать, я так кричала, на все пять этажей
слышали. Понимаете, почему я теперь говорю, что я все заработала действительно вот на этой рыбалке. Как мне Учитель говорил:

 – Соня, не лови рыбу.

Нет же, поехала.

– Сколько я прооперировал, – говорит хирург Чеботарев, – такого камня я еще не вырезал. Откуда такой камень взялся, я не знаю…

Пузырь лопнул и разлился, но Чеботарев думал еще так: «А может и выживет».

   Перед операцией все просила, но туг... Да, только Учитель меня спас, меня же никто не спас, спас только Учитель. Они же не надеялись, что выживу и положили меня с этими покойниками. Они же ждали, что я вот-вот умру. Теперь к этому желчь разлилась, а после желчи что? Они только вот свою медсестру схоронили. Сгорает желчь. Я потом так горела, я так сгорала, пекло все внутри. Желчь разлилась сильно. Вот еще кровь была плохая. А я стала говорить хирургу Чеботареву. А мне еще принесли моя сваха и свекровь, сама медсестра была в хирургическом отделении, принесла все...эти врачи они там мигом все украли.

   Я просила Учителя, чтобы мне ничего не давали. Кричала, чтобы ни капельницы, ничего не было, что и так буду выживать, если я выживу, значит выживу... Сама прошу Учителя. Не уснула, только Учителя просила. Учитель со мной был. Как я выжила? И только утром через 4 дня Чеботарев мне сказал:

– Мамочка, я за вас очень и очень рад.

   И мне потом медсестры:

– На вас никакой надежды не было, никто никогда не думал, что вы встанете.

   А я только благодаря Учителю выжила, деточки. Это ж столько Учитель меня ругал, гонял за эту рыбалку, я же получила по всем правилам за эту рыбалку... Рыбу ловила, дети. Но я же столько много не ловила...

                ЭТО ЖИВОЕ... НЕЛЬЗЯ!

   Да, живое, дети, живое. И вы знаете, детки, что я наблюдала, вот еще раньше, когда мы с Учителем были, вот те годы, когда я ловила рыбу. Поедем, вот иной раз совсем не ловится рыба, такой шторм, а я вот попрошу дорогого Учителя и подплывем, а ко мне вот такой бычок крупный, сразу пойдет. Я мигом наловлю. Но вот только на уху или поджарить, не больше. И прекратится, и больше нет лова, понимаете?

   Вот Он все-таки давал немножко Учитель, давал нам. Однажды даже что было: нам как раз уезжать домой, а мы стараемся хоть ведро наловить свежей рыбы, чтобы привезти домой. Сели в лодку. Такой шторм был. Лодка вот так становилась без конца, а мы же все-таки выехали. Со мной сидел муж на краю, еще один мужчина с нами. Трое нас было. Поплыли. И вот встали мы, стоим, ловим трое на лодке. Я не успевала вытаскивать вот такие бычки. В одно место бросали все. У них ни одного бычка, у меня как три крючка висит, так три бычка. Так я же мужу кричу: «Снимайте!» Я их не успеваю снимать. Наловили ведро, поехали домой. Но я только просила Учителя: «Учитель дорогой, миленький, надо ж приехать домой, накормить всех». Ну вот Учитель разрешил, причем, бычок шел не мелкий, а, именно, крупный. А я же жадная... поеду и меленьких могу брать на котлеты и на все. Вот не надо было делать это. А я вот это делала. Я за это расплатилась по всем правилам.

– Соня, вы обливали сначала ноги от колена, а вот когда надо было уже полностью обливаться? Учитель каждому говорил...

– Он нас всех обкупал. Это было ещё в Сулине. Он нас всех Сам искупал, и с тех пор мы стали купаться. Вот досюда. Он нас даже еще с головой не обливал. А вот облил сразу не всех:

– Дети, теперь будете купаться полностью.

   Первое время мы начинали и было тяжеловато, потом пошли и пошли, и все.

   «Нам надо учиться учению Иванова, чтобы в тюрьму не попадать и не ложиться в больницу, жить свободно, не лезть на рожно. Какая нам будет слава, если мы будем вежливость свою сеять...»

   «Эх, и жизнь моя тяжелая для всех! Поймите мое терпение, сердца свои закалите. Быть таким как Я ПОБЕДИТЕЛЬ ПРИРОДЫ, УЧИТЕЛЬ НАРОДА,
БОГ ЗЕМЛИ»

Софья Яковлевна Синякова, г. Днепропетровск