(июль-август 2019)
Мы мечтали о нем долго, как о том, что надо заслужить. И мы заслуживали его с апреля, а оно все отодвигалось и откладывалось по разным причинам, в основном рабочего характера. Ибо в Крыму я – работаю. Отдыхаю я в других местах. Но отдых был нужен, именно такой: с новыми дорогами, городами, горами, кромкой берега и людьми.
Крым кажется маленьким, но за столько лет я так и не узнал его весь, но лишь отрывочно, то там, то сям. Но это и хорошо: не надо ехать за новым очень далеко.
Я немного трепещу этих путешествий – из-за главного средства передвижения, не раз меня подводившего на разных дорогах. Но другого нет, и, как говорили когда-то хиппи, отправляющиеся в автостоп: лучше плохо ехать, чем хорошо идти… Поэтому мы едем…
Первый раз проснулся в пять, когда уезжали на такси Настя с Кириллом и Егором. А потом в семь и уже не заснул – от сильного ветра на крыше. Укороченная зарядка, завтрак, сборы. Выехали в начале 11-го. Останавливались за питьевой водой, снять денег, заправиться. Лишь около одиннадцати были на Ялтинском кольце.
Состояние не ахти: не то похмелье, не то не выспался. Поэтому на нервах. Но все же у меня не было никогда такого штурмана, которым оказалась Пеппи, не было такого навигатора, который теперь стоял в ее новеньком смартфоне. Это успокаивает.
Сперва все как обычно, кроме картины гигантских дорожных работ, оттеняющей трудные обгоны. Мучительный Симферополь, по которому надо ехать через центр, полный транспорта. Пеппи не понимает, какая радость жить в нем? «Надо жить либо у моря, либо в большом городе» (об этом можно, конечно, поспорить).
Худшая пробка была на выезде из Симферополя – на новую трассу «Таврида». Пеппи заснула, я разбудил ее уже в Белогорске (Карасубазаре) – чтобы она сверилась со своей «девочкой», то есть навигатором: где нам сворачивать к Белой Скале? Пеппи не успела оживить «девочку», поэтому я выбрал направление стихийно – и угадал.
Белая Скала – была первым пунктом нашего путешествия. Я много раз проезжал мимо, но что-то все время мешало завернуть к ней. Главным образом – другие цели, трудности дороги, усталость, время, компания…
Сперва попалось пара указателей, но они резко кончились, остались указатели на конную ферму «Ковбой». К ней мы и причалили. При ней есть яблоневый сад, достарханы, разные домики, детские качельки и пр. Есть и кафе. Но пива в нем нет, а я уже был готов проявить слабость.
Скала, кстати, памятна мне с детства – по «Вождю краснокожих». И вот через пятьдесят с лишним лет я около нее… (До Рима я добирался меньше.)
Я был неправ, что столько лет игнорировал ее: близи она очень хороша!
Скала напоминает огромный айсберг, приплывший откуда-то с севера и врезавшийся в долину, как линкор в берег, – и застрявший здесь. Но не растаявший, лишь слегка полинявший. Мы забирались на него традиционно: по самому крутому, жаркому и сыпучему склону. Это же был, разумеется, и самый короткий подъем. Сюда можно было заехать и на машине, с другой стороны, но это же неспортивно, как решила Пеппи. Проще для нас и правильнее вершину «заслужить».
Наверху стометрового вертикального обрыва страшно стоять. Кажется, что смотришь из иллюминатора самолета. И мы здесь одни.
Сверху долина напомнила мне Грецию с Акрокоринфа: красивая, зеленая, засаженная деревьями и садами земля – со стеной голубых гор на горизонте. Наверху «айсберг» обрывист и каменист – с пластичными холмами в глубине, покрытыми ровной выжженной, зелено-охристой травой.
Мы прошли вдоль южного «склона», почти до его конца. Свернули к лощине, где я надеялся найти тропу и спуск. Нашли деревянную лесенку и пещеру в густой растительности. Посидели, выкурили по сигарете, выпили воды. Снова выбрались наверх и по новому спуску пошли вниз. И спустились совсем не в том месте, где поднимались. Развернулись и пошли вдоль гряды назад. И увидели в стене огромные пещеры и ниши, и даже три «лица», созданные природой, глядящие в три направления. Они напоминают лица американских президентов на горе Рашмор. Еще они похожи на лица с острова Пасхи.
Две всадницы и всадник красиво скачут мимо нас на фоне белой стены – и машут нам руками… Уже распогодилось, и печет солнце.
Весь поход занял два с половиной часа. Перекусили, не выходя из машины, у маленькой речки: крекеры, сыр и вода.
Заодно посетили дуб Суворова, под которым он вел переговоры с послом турецкого султана накануне неудачного для турок сражения. Сему дубу больше 800 лет. За столь долгий срок он стал дико здоров: диаметр – 4 м, обхват ствола – 10, высота – 40... И Пеппи лазила по нему, как ящерка.
Не все было так буколически. Покрытие на «Тавриде», куда мы выехали не с первой попытки, отличное, но нога немеет от постоянного однообразного движения. Массирую ее, не снимая с педали. Пеппи предложила сесть за руль.
Трасса «Таврида» со временем будет выдающимся сооружением, и просто количество путепроводов над ней поражает воображение, – но пока весь транспорт посылают по одной из выстроенных полос, по ряду в одну сторону, практически без мест обгона, обо по встречке все время кто-то едет. И обгоны на слабой Ласточке – занятие не из приятных.
Стоит засланному диверсанту затормозить – начинается эффект гармошки – и весь поток встает в бесконечную пробку. Она началась за 80 км от Керчи. А там у нас забронирован номер, и мы должны попасть туда до девяти.
Безумно устав от пробок – я помчался по недостроенной стороне дороги, под «кирпичи», то слева от основного шоссе, то справа, где асфальт в основном был не хуже, чем там, где стоял поток добропорядочных автолюбителей, хотя иногда пришлось ехать по грунтовке, колдобинам, горкам. И я был не один такой.
Поэтому поспели в Керчь засветло, в восьмом.
Керчь – странный город. Мост прибавил жизни этому месту, производившему раньше удручающее впечатление. Но многие улицы его, особенно в частном секторе, – напоминают горные дороги, причем повышенной сложности. Мы сняли жилье на улице со странным названием «23 мая 1919 года» (недалеко от Пантикапея). Видимо – это дата ее последнего ремонта. Но она была еще сравнительно терпима, как потом выяснилось, хотя и напоминала что-то пережившее арт-обстрел.
Наше жилье – места в хостеле. Нам обещали собственный номер, но женщина Надя, лет 50+, огорошила, что у нас будет комната на шесть кроватей, впрочем, пока пустых… Пеппи стала спорить, напомнила про рекламу. А Надя: вы же читали, что это хостел, тут такие правила!
Хрен с ними, нет сил искать другой вариант. Заплатили 1600 за две ночи. Я никогда не жил в хостелах – даже любопытно.
Хостел состоял из двух кирпичных домов, понтового и обычного. Над нашим, обычным, стояли водонагревательные панели. Общий душ и удобства. Светильников нет, шкафов нет, свет во всех помещениях включается через задницу или не включается вовсе. Замок в двери отличается повышенной дебильностью. Из-за двери соседней комнаты лает запертый щенок. Зато замечательный садик. Мощеный дворик с камином для уличных барбекю…
Надя сказала, что до горы Митридат отсюда «далеко» – и мы поехали к ней на Ласточке, по пеппиному навигатору. И я попал на такую «улицу», если так можно сказать, на которую Ласточка даже не смогла въехать – и заглохла посреди колдобин и ям. И отказалась заводиться. Я ее понимаю. Развернул ее носом вбок (вниз не смог), подлил бензина в карбюратор – и все-таки завел и въехал. Пеппи вбежала следом с канистрой. Но дальше решили не рисковать и вернулись к хостелу.
Купил бутылку пива – расслабиться. На холм Митридата не пошли: просто обошли его – вдоль застройки начала XIX в., и по широкой неосвещенной и руинированной лестнице («Большая Митридатская лестница») спустились к центральной площади, недалеко от моря.
Керчь в центре – это вполне европейский город с дореволюционными домами. Пеппи танцует прямо под холмом Митридата и его обелиском, под «Hotel California», что неплохо исполнял волосатый парень. Она тоже расслабилась. Дал парню 50 р. Дредастая герла, его подруга, улыбнулась нам заговорщицкой улыбкой.
Прошли по местному «Арбату», ул. Ленина. Улица хорошо замощена, с обеих сторон – заведения, скамейки, уличные музыканты, куча народа. Чем дальше, тем меньше народа и заведений. И мы так и не нашли, где поесть. И пошли назад.
Поговорили с мамой, вернувшейся из Турции. Жалуется на бесконечные дожди...
Вышли на набережную, выложенную из грубого бетона и порой теряющуюся в полном мраке. Звучит дикая музыка. Виден мост, точнее – огоньки от него. Зато в конце набережной можно удобно искупаться – в приятном одиночестве, темноте и ничего на себя не надевая.
Назад шли по пеппиному навигатору (а нам надо вернуться до 11-ти) – и очень странно: по ямам, между заборами, где у Пеппи началась паника, по ухабистым улицам деревенского типа – и, наконец, – через темный Митридат, по убитой тропке, пользуясь светом мобильника. Дошли почти до городища и раскопок. Оттуда вниз к себе. Ориентиром служила помойка.
В хостеле Пеппи сварила вареники, в кухне я нарезал салат. Ели в комнате. А чай с вином пили во дворе, у уличного камина. Тут есть стол и скамейка из поддонов. Вспоминали Настю. Я ей сочувствую: на ее плечах теперь три ребенка (включая Кирилла), которые ее не уважают и не ценят. И она не способна ничего изменить. И даже взбунтоваться...
Ночной душ, когда уже все спят, без света (свет светит из коридора). Со светом в хостеле полный геморрой.
Стал писать дневник, но на долго меня не хватило. Спали на двух разных кроватях, между нами еще одна. Вставать решили – как проснемся.
Утром Надя рассказала нам про археологов из Москвы, которые что-то тут копали и жили у нее, – и очень радовались условиям, особенно, когда пошли дожди... Ну, по сравнению с палаткой, тут, конечно, несколько комфортнее...
В памятном 2004-ом году я посетил лишь холм Митридат с остатками Пантикапея. В этот раз мы начали с него же – с чего же еще? Люди с детьми фотографируются на фоне руин. На двух греческих колоннах стоит кусок антаблемента, поставленного наоборот, то есть вовнутрь бывшего храма. Зато объект красиво выглядит с дороги… Здесь же смотровая площадка на Крымский мост...
Мы не только увидели мост, но и проехали по нему, чисто по приколу... При въезде – меня завернули в специальный рукав, где подвергли досмотру. Понятно, на «Ладе-Четверке» я самый подозрительный. «Везете ли оружие и взрывчатые вещества?» – спросил меня сотрудник охраны. «Полный арсенал», – привычно ответил я – и нас тут же отпустили.
Мост занял десять минут при скорости 100 км/ч. Пока едешь из Крыма – понять, что под тобой мост – можно лишь по стыкам: слева всю видимость блокирует отбойник, справа – железнодорожный мост. Зато спустя одиннадцать лет Ласточка впервые попала на Континент. И тут же передумала и вернулась обратно. В крымскую сторону все же слегка видно море, Тузлу… Арки моста напомнили мне «Золотые ворота» в Сан-Франциско.
По дороге попался указатель на «Крепость-Керчь». Она входила в мой список, но до нее оказалась 14 км. И последние из них были отвратительны. Шлагбаум, прохода нет, вход платный и только в составе экскурсии, которая еще и через два часа.
Решили просто сходить на море, под горку вниз – где под небольшим обрывом нашли дикий и пустой берег, заваленный кусками известняка, куда было не так просто спуститься...
…Мост в Керчи виден отовсюду, и отсюда тоже, но теперь слева. Снимал голую Пеппи на фоне моста. Вода, места, жара пробили на интимности. Странное мы выбрали место.
Вернулись к шлагбауму, а тут уже собралась группа, которая готова идти, на полчаса раньше. И не хотели, но все же попали в экскурсию, чего вообще панически избегаем. Конечно, мы пожалели, но и узнали много нового. Например, что такое «артиллерийский гласис» – и пр. Именно для того, чтобы фарватер пролива простреливался из этой крепости – он был сужен и приближен к керченскому берегу. Это еще при царях! Это была крепость нового поколения (и ее главная часть называлась «форт Тотлебен»), когда оборонительные сооружения уже не возвышались над землей, а уходили в землю, – вещал нам экскурсовод, серьезный высокий мужчина. И это был шедевр фортификационной техники, что было понятно даже по этим руинам.
И теперь мы ходили по подземным галереям и проходам, много раз взорванным, но все равно впечатляющим, как термы Каракалы – без всякого света, с готовыми рухнуть низкими сводами!.. Мне вспомнились коридоры Киево-Печерской лавры. Хорошо, что в современных телефонах есть фонарики.
И все бы ничего, если бы не ужасные дети, особенно один! Некрасивые тетки, толстые бабки и мужики. Лишь пара более-менее симпатичных людей, кроме нас, разумеется – в группе на 40 человек.
– Never again! – вскричал я в сердцах, когда это все кончилось.
И мы почти побежали к машине, словно эти бабки с детьми гнались за нами! И рассуждали про бессмысленность этой великолепной фортеции, на которую была потрачена бездна денег, сил, инженерной мысли!.. Ибо по своему назначению она ни разу не пригодилась и использовалась лишь как тюрьма (в советское время). А то других мест не было...
Наша следующая цель находилась так же почти в черте города, но с другой его стороны – знаменитый Царский курган, IV в. до нашей эры. При входе – табличка на трех языках: русском, украинском и татарском. Ее дромос решительно напоминает Сокровищницу Атрея в Микенах – и даже красивее ее. Толос, впрочем, гораздо меньше, ниже (8 метров) и сложен в виде «ложного (уступчатого) свода» (словно на Ланке). Нам повезло: мы тут были вчетвером с одной парой и успели осмотреть гробницу до приезда автобуса с экскурсией. Она уже угрожающе шла нам навстречу...
Зашли в маленький музей, такую хатку из двух комнат, где ничего нет, кроме фото и пояснений, посвященных открытию Царского кургана (в начале XIX в.).
А буквально в километре – Аджимушкай, совсем из другой эпохи. Монументальное оформление – очень достойно и памятно мне еще со времен института: скульптурные группы словно вырублены из скального монолита и держат пласты породы на своих плечах. Я просто хотел посмотреть, внутрь мы не пошли. Вокруг, кстати, куча ям с очевидными недозасыпанными лазами в катакомбы.
«Девочка»-навигатор привела нас к остаткам греческого Мирмекиона – рядом с очередным городским пляжем, где тысяча орущих детей и их ужасных родителей, и вонь шашлыков до кучи. Есть тут и «Итальянская» пиццерия с посредственной пиццей и пивом.
В море, уже Азовском, чуть левее этого человеческого курятника, – скала Бегемот и группа Семискалка, до которой (метров 100) я доплыл через взвесь водорослей. Это действительно семь скал причудливой формы, есть даже настоящий шедевр: каменный цветок или гриб, висящий над водой на тоненькой ножке. Эту Семискалку пришлось зарисовать спиртовыми маркерами в отсутствии иных объектов… Пеппи рисовала Крымский мост, который теперь был от нас справа.
Толстая некрасивая баба на берегу делает упражнения под музыку в наушниках: жалкое и мучительное зрелище. Веселый щенок прыгает на нее – и она орет на щенка и на его хозяев – и грозит кинуть в него камнем…
Дни почти резиновые, поэтому хватило времени еще и на хорошо сохранившуюся турецкую крепость Ени-Кале, начало XVIII в. (турки строили прекрасные крепости). Три пулевидные башни консольно торчат из стены «полубастиона», как ласточкины гнезда. Как и форт Тотлебен – во время оно она охраняла пролив. Тоже была когда-то выдающейся фортификацией. Погуляли по укреплениям, обошли часть верхней стены. На арочном проеме ворот, открытых к морю, – лучи заходящего солнца, которые красиво лежат на старинных камнях.
Мы выполнили всю программу и поехали домой. В супермаркете взяли вина, коньяка и продуктов.
У въезда в наш хостел стоят две машины. Кто-то приехал, и Надя обязательно подселит их в нашу комнату (к гадалке не ходи)... Так и оказалось. Только новые соседи ушли гулять. Вот и мы пошли, вздыхая и досадуя... Спустились на площадь, к золотому грифону на ионической колонне: установлен в 2000 г. в честь 2600-летия города! Отсюда опять на местный Арбат. У Пеппи какао, у меня – вино в пластиковой бутылке для конспирации. Сели на лавочку и наблюдали уже редких в это время людей. В связи с сегодняшними приключениями Пеппи заговорила о детях. Она и рада, что у нее их нет, но и хочет их, «по-своему». То есть это некий конформизм, следование правилам и традициям: надо иметь семью и детей! И она с ними (правилами) пока успешно борется.
Сидели на ночной набережной, на этот раз без купания. Пеппи вспомнила последний день в Неаполе – на набережной около парка «Вилла Комунале»… В темноте в сквере, недалеко от моря, нашли любопытный храм Иоанна Предтечи VIII в. (как значилось на табличке на двух языках), похожий на византийский...
Той же дорогой вернулись в хостел, почти точно в 11. Наши соседи – молодая пара: Снежана и ее муж Саша. Вроде не страшные.
Хотели поесть на улице – и неожиданно пошел дождь, загнавший нас в дом. Вместе с новыми соседями унесли одеяла. Поэтому ели на кухне. Хорошо, что все в доме спят. Дождь скоро кончился, и мы пошли на улицу опять, пить чай.
Больше чая наслаждался мягким душистым воздухом.
Пока писал на кухне дневник, начался новый дождь. Тяжело писать в путешествии: час ночи, хочется спать...
Новые соседи врубили на всю мощь кондиционер, под которым я сплю, и закрыли окно. Кондей я, естественно, вырубил.
В четыре утра проснулся оттого, что дверь в комнату оказалась открыта, и с той стороны кто-то уже встал и тусуется… Я думал, не открыли ли дверь соседи из-за духоты (я же вырубил кондей). Я долго мучился, мне даже снились странные сны, где некие соседи по этажу обсуждали конфликты. Наконец, встал, закрыл дверь, открыл окно над кроватью Пеппи (другого тут нет) и включил кондей. Отчего стал мерзнуть...
В 8-20 утра постучалась хозяйка Надя и попросила «половинку Снежаны» (нашла определение!) переставить машину… «Половинка» ушел, потом соседи стали собираться… Я уже не заснул. «Половинка» попрощался со мной, а я стал делать импровизированную зарядку. Проснулась Пеппи: ей ничего не мешало.
Завтракали во дворе. Оба дома кажутся пустыми, и мы тут – единственными жильцами. Но и мы сели в Ласточку и уехали.
Но не далеко: до храма Иоанна Предтечи, найденного нами накануне ночью: VI-X вв. – «старейший на территории Крыма и возможно на территории России», – как в пеппином интернете утверждает Вики. Застали конец службы. В церкви действительно имеется старинная часть: очевидно, византийские (полосатые) стены, ряды вертикальных отверстий, вместо окон, очень странное оформление конхи главной апсиды: вместо росписи – борозды, напоминающие отпечаток пальца или лист пальмы… Жаль, что позднейшие пристройки испортили четкий крестово-купольный план.
Напрасно я надеялся, что на этот раз «Таврида» будет свободна: снова позорные пробки, от которых избавились, лишь свернув к Феодосии.
Курорт начинается задолго до Феодосии. Собственно все побережье здесь: пляж, кемпинги, гостиницы, сдаваемое жилье, кафе и все сопутствующее. И очень много людей, решивших не ехать дальше… Выглядит все это много лучше, чем раньше, почти под Запад…
В Коктебеле были полвторого. Завораживающий вид на повороте шоссе, когда вдруг открывается пирамидальный (премиальный) силуэт Карадага.
Первый раз зашел в магазин местного коктебельского винзавода. Ничего дешевле 320. Дальше было хуже: старая убитая бетонка, перешедшая в знакомый «грунтовый» ужас. Хуже всего, что наша предполагаемая стоянка в Тихой бухте (использованная мною за 32 года несколько раз) обросла запретами. Лишь широкомордым «инвалидам» разрешено въехать на прибрежную территорию. Остальные должны тащить свой скарб на себе.
Но это я узнал потом. Сперва я удивился, как едет машина, и думал – это «дорога». Оказалось, последнюю сотню метров я ехал на ободе. Менял колесо прямо перед новыми, попсово-неприступными воротами. Пошли на разведку без вещей. Стоят новенькие беседки, два медпункта, палатки-кафе, даблы, переодевалки (!). В одном из кафе широкомордый «инвалид» хлестал пиво. И куча людей!
Устраиваться здесь – словно ночевать на городском пляже.
Нашли свое позапрошлогоднее место под лохом, но и здесь слишком людно. Ушли еще дальше, почти до конца пляжа.
Позвонил Фокиной. У них карантин, все болеют какой-то заразой, ходят в пластырях. Поэтому встречи не будет. Даже возможность получить книжку моих стихов ее не переубедила...
Искупались и стали рисовать. Я опять Хамелеон, теперь маркерами.
А время идет – и где мы будем ночевать, – не понятно. Пеппи предлагает поставить палатку просто в любом месте недалеко от берега. Но ехать туда на лысой запаске я не хочу.
Вместо поиска ночлега – стали искать шиномонтаж, и нашли его (через интернет), единственный в Коктебеле и окрестностях, – чуть не доезжая Щебетовки. Шиномонтаж содержат два татарских юноши. Они были вежливы и симпатичны, но отказались восстанавливать колесо (мол, это невозможно). И у них нет хорошей б/у шины. Зато есть две новые. Но они продают их только парой, за 1900 р. Что ж: деньги у нас пока есть (как я узнал у Пеппи), поэтому поменял (заодно) половину резины.
А вокруг прекрасные горы.
Вернулись в Коктебель. «Сэм, деньги у нас есть, в конце концов...» – рассудил я. И предложил буржуазно снять жилье, хотя бы на одну ночь – ибо уже седьмой час. Я даже не гнался за самым дешевым вариантом (за 600 р.), которое нашла Пеппи в интернете, – и удовлетворился домом №1 на улице Гумилева – за 900. Мне это показалось прикольнЫм. При ближайшем рассмотрении оказалось, что дом находится у основания Сююрю-Каи, и между нами и Карадагом больше ничего нет.
Перед домом причудливая стела-колонна с лирой наверху и цитатами из поэтов: Волошина, Гумилева, Ахматовой и т.д. Перед входом в дом – указатель на памятник Гумилеву, 600 м.
Хозяйка Ира, полная женщина 50-55 лет, не заметила нашего бронирования – и была несколько удивлена визиту. Тем не менее, пустила.
На участке несколько домом и ряды сарайчиков. Она повела нас в самый большой дом. Весь третий этаж, куда подниматься надо по наружной железной лестнице, в нашем распоряжении. Из одного окна видно море. Хозяйка была настолько любезна, что указала, откуда восходит солнце, чтобы оно не беспокоило нас утром… Из открытой двери на лестницу – ничем не загороженная Сююрю-Кая! Обалдеть! Такого вида нет даже у Фокиной!
Дом окружен, словно стенами, советскими сараями под сдачу. Среди сараев – летняя кухня. Но кроме нас здесь никого.
В том же интернете Пеппи нашла наколку на смотровую площадку под Сююрю-Каей, на холме – очередное «место силы» (как уверяет интернет), которую видно прямо от двери. И первом делом мы пошли к ней. С нее – симпатичный вид на Коктебель в заходящем солнце: горы, холмы, море и мысы в нем, островки жизни в маленьких долинах, несколько неплохих новых домов на склоне гор… Позвонила моя мама – и Пеппи в «вацапе» показала ей всю красоту в прямом эфире.
Я так впечатлен, что стал обсуждать с Пеппи перспективу купить здесь участок и построить дом…
В поселок спускались по наводке «девочки»-навигатора в пеппином смартфоне. Таблички о сдаче на каждом доме и каждом углу.
Позвонили в закрытую «крафт-лавку» и немного поговорили с Наташей Туркией, привычно взиравшую на гостей со стены дома, словно из крепости… Андрей – на празднике у соседей, она – срочно дописывает заказанную картину. Завтра тоже дела. Договорились о встрече послезавтра. Шли к морю по известному нам «коридору». На улочке Десантников купили пиццу и пива.
На набережной на книжном развале почти у дома Волошина купили книги-перевертыши (аллигаты) Рембо и Джойса…
Ночной Коктебель – царство попсы и свободы. Вино на разлив, красивые люди, гром музыки отовсюду. Пеппи хочет танцевать – и танцует в ресторане «Пират», потом перед дядечкой-инвалидом на набережной, игравшим Pink Floyd… У пришвартованных корабликов в огоньках на реях купались и пили вино… Тут Пеппи сообразила, что где-то забыла любимый платок. Она решила, что это жертва Коктебелю. Но на обратном пути мы нашли его в «Пирате», спокойно дожидавшегося нас на барной стойке.
Жара даже ночью. До дома – 3.6 км, согласно «девочке». К нам пришел знакомиться черный красавец, хозяйский кот Лорд, – и остался… А у нас – мощная любовь для завершения дня, под звон комаров. Душно, хотя все открыто, включая дверь на Сююрю-Каю. Фумигатора нет...
И дневник был недописан.
Зарядка с видом на Сююрю-Каю, залитую утренним солнцем.
У Пеппи похмелье. Не помнит, что гнала вчера про магазин «Август», ближайший к нам. Мол, ему каждый месяц надо менять название...
Завтрак внизу, под металлической лестницей, с великолепным видом на Сююрю. Решили, что остаемся еще на две ночи. И пойдем на Карадаг без экскурсии, которые ненавидим.
Сошел по лесенке вниз – и меня позвал полуголый старик с палкой. Так я познакомился с хозяином дома, Вячеславом Федоровичем Ложко. Он оказался поэтом – и повел меня в свою библиотеку, «чтобы отдохнули глаза», состоящую, в основном, из его собственных книг. Наш хозяин спросил: читал ли я «Остров Крым»? Ибо он был другом «Васи» Аксенова («царство ему небесное»), который много раз бывал и жил у него и даже описал в знаменитом романе его дом и более того – писал с него Лучникова!.. Знаменитый детективщик Пронин (сценарий «Ворошиловского стрелка») – его друг.
В стопках лежат многочисленные книжки стихов нашего хозяина, книжки публицистики (о Коктебеле), несколько книжек прозы…
И уже в его «кабинете», комнатке в саду, – мы обменялись книжками и автографами.
В молодости он был мастером спорта по боксу, играл на музыкальных инструментах. На набережной ему принадлежит литературно-музыкальный салон «Богдан» (мы его видели). Он откуда-то из Сибири, в Крым он попал в 68-ом, прошел пешком от Коктебеля до Байдарских ворот – и решил здесь остаться. Быль знаком с Киселевкой и всеми ее обитателями. Он знал Габричевских, но не знает Ольгу… Работал егерем на Карадаге (я спросил: не он ли ловил меня в 87-ом, но он не помнит). Участвовал, по его словам, в создании Карадагского заповедника, из-за чего на Карадаг стало невозможно попасть (спасибо!). Вообще, много лет воевал с местной властью – за что отсидел 18 лет в пять приемов (менты специально подсылали к нему людей, которые провоцировали его на драки – и он сразу бил в морду)! О чем написал двухтомник. Диссиденты столько не получали… – и эта часть рассказа вызвала мои сомнения, впрочем, не высказанные.
Волошин, по его словам, был лентяй, поэтому и поселился здесь…
Пошли искать заднюю калитку – и в углу сада нашли могилу Богдана Вячеславовича Ложко, 1974-97. Видимо, сын. О нем наш хозяин даже не упомянул. Странно похоронить сына в собственном саду. С другой стороны – почему нет?
Короткой дрогой, прямо от собственного дома, полезли на Карадаг… Наташа Туркия и Вячеслав Ложко, каждый по-своему, внушили нам, что шанс у нас есть, вот мы им и воспользуемся.
С Карадагом у меня своя история. Первый раз приехав в Коктебель в 87 году, – я немедленно сделал попытку залезть на сею прославленную гору. Обошел пионерлагерь и, игнорировав запретительную табличку и, главное, запретительную тетку у шлагбаума, – рванул вверх. Скоро меня поймал смотритель, отвел еще выше в свой домик, где я нашел «главного техника» заповедника. И пока «главный техник» писал протокол задержания – я читал им лекцию о нелепости защищать красоту для людей от людей же, оскорбительности запретов вообще, Коктебеле, Волошине, поэзии и т.д.
После чего мы мирно разошлись, и этот протокол ребята никуда не послали… (Сей случай описан в «Человеке на дороге».)
Вот и сейчас, 32 года спустя, когда я решил повторить попытку и все же запоздало покорить Карадаг, нам быстро стали попадаться предупредительные таблички – с угрозой штрафа. И опасности клеща. Печет солнце, мы совершенно на виду на голом склоне, и если на соседней вершине сидит егерь – он нас мигом заметит. О чем я и сказал Пеппи. Боже, как надоело изображать из себя партизана, словно из мемуаров Че Гевары!.. И так всю жизнь…
И накаркал: егерь уже шел нам навстречу – в зеленой униформе и специальной кепке. Развернул свое удостоверение. Но в отличие от моего первого карадагского егеря – этот был добрый, не угрожал, не оскорблял. Я попросил нас все же пропустить, даже денег предложил, типа – за экскурсию, посвятил его (хором с Пеппи) в исторический контекст моих восхождений... Но он сказал, что их начальник сейчас находится внизу с проверкой. И он не рискнет пустить, даже за деньги: работа ему важнее.
«Зачем закрывать Карадаг?» – опять начал я.
Не он это придумал. Тут всякие редкие растения, пожароопасность... Словно пожары в Крыму бывают только на Карадаге. Мы ему симпатичны, да и протокол лень писать. И он крайне вежливо попросил удалиться. А так – штраф 4 тысячи.
И мы пошли вниз, пожелав друг другу хорошего дня, вполне довольные общением.
Но ведь рок! (Дитя свободы.) В этой ситуации нам осталось воспользоваться запасным вариантом, нами мудро предусмотренным: поехать в село Курортное, то есть на Биостанцию – и вписаться в платную экскурсию, которые отправляются в запретные горы два или три раза в день.
До экскурсии в три – три часа, которые мы провели на пляже, купаясь и рисуя. Если после Белой скалы мы пили «Белую скалу» (это такое пиво), то на берегу у Биостанции, – «Черную гору». Отсюда гора напоминает руины огромной крепости…
И я был настолько недоволен своим рисованием, что даже желание подниматься на Карадаг пропало. К тому же сперва надо прослушать лекцию в местном музее. Это дополнительная пытка. Пеппи предложила сдать билеты (по 600 р.)... Походили по маленькому, но симпатичному ботаническому саду, куда я первый раз попал с Котом в 2004-ом (все описано в соответствующем тексте – о том удивительном и страшном годе).
...Народу в музее не протолкнуться! Есть и дети, поэтому я раздражаюсь заранее. Но я же не Леша DVD, поэтому молчу. Даже услышал для себя что-то интересное – об основателях музея, геологии и местных минералах (халцедоны, яшмы, агаты, сердолики), растениях и животных заповедника – на примере многочисленных чучел (было и чучело полевого жаворонка, Alauda arvensis), причем девушка-экскурсовод обратила особенное внимание, что ни одно животное не было убито… Девушка даже знала, что стрекоза из басни – в «оригинале» (у Лафонтена) – цикада. Но не знала, что в еще более настоящем «оригинале» (у Эзопа), – навозный жук… Девушка наивно предположила, что Крылов вывел в своей басне стрекозу, потому что, как житель севера, не знал, что такое цикада…
Наконец, нас стали делить на группы. Образовалось четыре группы по 25 человек. Мы с Пеппи сумели попасть во вторую, без маленьких детей, в чем мы были особенно заинтересованы. Первая группа ушла, а мы коротаем положенный и мучительный интервал.
Начало маршрута пологое, в тени деревьев, потом пошло круче… И тогда начались виды, достойные того, чтобы сюда подняться. Наш инструктор, полный молодой человек Константин, не мучил ни дисциплиной, ни ограничениями, ни просвещением нас на тему того, как называется та или иная вершина. Однако немолодой дядечка всю дорогу приставал к нему с этим. И тормозила тетенька почти в пляжной обуви (с симпатичной дочерью).
Виды очень хорошие, но нормально снимаю только на привале, чтобы не отставать от группы, а потом не плестись в хвосте тихоходных дядечек и тетечек. А на привале – толпа, и все, разумеется, тусуют туда-сюда, трендят и занимаются тем же самым, что и я, норовя попасть в кадр. На втором привале особенно быстрые, вроде нас с Пеппи, догнали первую группу – как раз в тот момент, когда руководитель рассказывал о местных вершинах. Едва ли не все они при Союзе были засекречены и в них или на них находились военные объекты, даже ядерный завод… Один военный объект стоит на Карадаге и до сих пор – хорошо видимый с нашей тропы. Еще немного вверх по камням – и вновь открылось море, а в море – Меганом.
Наконец увидел Золотые Ворота (Шайтан-Капу у татар – почувствуйте разницу). Они отсюда, кстати, совсем не такие, как на фото. Это две ужасно симметричные плоские скалы, в форме огромных плавников, стоящих параллельно друг другу, с перемычкой между ними. Еще это напоминает две ладони, зажавшие между собой мяч.
И снова вверх, до высоты 350 м.
Не доходя Чертового Пальца – Костя предоставил нам свободу: идти к Пальцу и потом в Коктебель, идти назад, но другой тропой. Ну, или идти все равно к Пальцу, если не лень. Нам не лень. И у Пальца мы были первыми.
Помню, тот же Аксенов писал, что каждый день бегал к нему из Коктебеля, вроде зарядки. Не очень верится.
А он велик, как пятиэтажный дом. Пеппи на его фоне – как микроб, которого невозможно разглядеть. Рядом – смотровая площадка, такой грунтовый пятачок с веревочками, с видом на Коктебельскую бухту, мысы Хамелеон и Киик-Атлама у Орджоникидзе – в вечернем солнце. Видны куски Коктебеля и даже наш дом – в подзорную трубу моего автопарата.
Назад шли в полном одиночестве, как предпочитаем ходить, но не в Коктебель, а в Курортное, где стоит Ласточка. По дороге позвонил Паша и сообщил, что Полина родила, рассказал про мысли о строительстве, спросил про проект дома, который давно готов.
Шли вниз час с четвертью. Вся прогулка – одиннадцать километров (по шагомеру). И три двадцать по времени. Ерунда!.. Впрочем – были еще четыре километра утром во время неудачного подъема.
Снова пляж у Биостанции. Теперь здесь пусто, поэтому купаемся голые. Розовые башни Карадага стимулировали меня переделать картинку. Все равно все не так! Я могу передать контур, но не могу передать цвет, контрасты планов. У Пеппи получилось гораздо интереснее.
Немолодой парень на берегу с полуседой бородой приветствовал меня и попросил посмотреть картинку.
– Где это ты видел, чтобы художник был доволен своими картинами? – утешил он меня.
До Коктебеля долетели за десять минут – уже в девятом.
Звонок радостного Лёни. У него работа в центре, видел с какой-то крыши митинг. Дочка путешествует «как мы», только по Европе, с другом, «спят под кустом». (Нет, это не «как мы».) У него великие планы купить землю в Новой Москве и, может быть, в Богатом ущелье... У него тоже намечается путешествие: собирается с дочкой к ее украинским родственникам...
– Тебя же не пустят! – напомнил я.
Но у него, мол, уже есть «приглашение»...
Я рассказал, что вижу сейчас: Сююрю-Каю на закате. Он позавидовал. Не знает, доедет ли до нас: много работы.
Выпили вина – и новый спуск в вечерне-ночной Коктебель. Опять прошли мимо закрытой галереи «Туркия»: это самый короткий маршрут. В том же месте взяли пиццу – и в том же месте на берегу съели ее под вино.
Купались у кафе «Калипсо», пили вино на пляже и слушали группу, игравшую неожиданно хорошие вещи: «Воскресенье», «Наутилус», Чижа и пр. Пеппи снова захотела танцевать – и увидела на двери объявление: «Умка, 17 часов». Я спросил у девушки за барной стойкой, что сие значит? Действительно, у них сегодня выступала Умка и будет выступать завтра.
Я позвонил Ане. Она в Курортном у подруги Марины. Да, будет выступать, хотя сегодня было пятнадцать человек… Пригласила на свой концерт – и попросила, чтобы они («раздолбаи») не забыли написать о ее концерте. И лучше не в восемь, а в семь…
Пятнадцать человек? А что она хотела? В Коктебеле – никакой рекламы, в интернете она скрывает или шифрует свои крымские концерты: как же, ее либеральные и украинские друзья никогда ей это не простят!..
На обратном пути познакомились с седовласым дядечкой Игорем, старорежимно-богемной внешности, певшим песни под гитару. Ему хорошо за 60-т. Каждый год приезжает с женой в Коктебель из Молдавии – еще с 70-х.
Больше семи километров по ночному Коктебелю в обе стороны, после пятнадцати по «пересеченной местности». В Италии мы делали и больше, но не по горам. Даже у Пеппи кончились силы: не дойдя до дома, она села прямо на дорогу… Попросила отказаться от завтрашней тропы Грина, 13 км... Я согласен.
Дома был суп из пакетиков и чай.
Последний день в Коктебеле. Утром Пеппи разговорилась с хозяйкой Ирой, и та рассказала про популярную местную достопримечательность – «беседку» «Звездопад Воспоминаний». Я что-то помню из чьих-то репортажей в ЖЖ. А Пеппи тут же прогуглила. Так как мы исключили, по слабости, тропу Грина, то можем поехать сюда.
...В этот приезд я не летал, не плавал с аквалангом и даже не жил в палатке на берегу, но смотрел то, на что прежде никогда не доходили руки. Поэтому мы поехали в Старый Крым. Пеппи со своей «девочкой» как всегда за штурмана. И мы доехали предельно просто, не считая местных дорог.
Дороги Старого Крыма – это плач при реках вавилонских! К главной достопримечательности города, музею Грина, ведет нечто, про что словоохотливый смотритель риторически спросил: «Вы видели здесь дороги? Здесь нет дорог, здесь есть направления», – и, не подобрав приличных слов, в досаде махнул рукой… (Зато припарковались прямо у калитки музея и памятника писателю.)
Домик, тем не менее, симпатичный. В нем всего три комнаты и прихожая. «Смотритель» разрешил нам садиться всюду, кроме кресла Грина. Хоть мы тут одни, но для нас согласились провести экскурсию. Впрочем, к ее началу подвалило еще несколько человек: пара со взрослой дочкой и старичок…
В этом доме Грин прожил всего полтора последних месяца своей жизни – тяжело больной. Но это был его первый собственный дом, – как мы узнали у девушки-экскурсовода. Тогда его уже не печатали, денег не было – и дом был приобретен женой Грина у двух монашек – за золотые часики, которые он ей когда-то подарил (когда у него еще были хорошие гонорары). Я спросил экскурсоводшу, что было в войну? Нина Николаевна, жена Грина, жила здесь всю войну, заботилась о безумной матери. И редактировала местную оккупационную газету. А после войны, когда ее репрессировали (за «сотрудничество» с немцами), тут был курятник и дровяной склад секретаря местного горкома. В 60-ом (?) Нине Николаевне удалось добиться, чтобы одна комната дома стала мемориальной.
Пеппи нашла и съела грушу с дерева, которое знало Грина. Хороший дом, хороший сад, хотя очень маленький (раньше он был много больше). Зимой тут бывает холодно и снежно, не то что «у нас», в Севастополе, как сообщил все тот же словоохотливый смотритель. Он оказался знатоком душ – и отказался признать в нас севастопольцев, за которых мы себя выдавали. «Севастопольцы не такие» – авторитетно заявил он. И обрадовался, что не ошибся. И посоветовал нам посетить армянский монастырь Сурб-Хач, который и так входил в программу.
Посетили мы и могилу Грина на местном кладбище, украшенную тонкой скульптурой Бегущей по волнам. А заодно – могилу Друниной и Каплера (я рассказал Пеппи, кто это такие – и про печальный конец первой). И поехали в Сурб-Хач («Святой крест»).
Это пять километров в горы по петлявой холмистой дороге. Зато вдруг хороший асфальт: кто-то не пожадничал и проложил, надо думать, за свой счет. Уже заранее стало ясно, что это или страшно популярное место, или тут что-то не то… Ибо машины были припаркованы вдоль дороги с обеих сторон – еще за километр до монастыря. Поэтому долго шли по дороге, мимо этих машин.
При входе в монастырь – хачкары на каменном бордюре и толпы армян, громкая армянская музыка, типа дудука, из мощных колонок, и всюду армянская речь, словно мы попали в Ереван.
Оказалось – мы попали на праздник Преображения. На этот праздник съехались, по-видимому, все армяне полуострова (очевидно, и не только полуострова, судя по московским номерам). В храме XIV в. я первый раз увидел армянскую службу, с этим постоянным благословением священника: «Ашвац… орхошнури…» – что-то в этом роде… Женщины так же надевают платки и «юбки». Но все тут как-то проще и неформальнее. Никакого золота, все очень скромно, как у протестантов. А крестятся, как католики. И никто не прикалывается, что ты снимаешь «без благословения». Была тут и, типа, проповедь, оставшаяся мне, естественно, совершенно непонятной, кроме слова «аминь». Но тем торжественнее! Открылся красный занавес с крестом, и началось причастие (под красивый женский вокализ).
– Мне нравится армян богослуженье, – перефразировал я, выйдя из храма.
Но не только богослуженье. Понравилась свобода и вакхическое веселье, семейные пикники на траве. В церковной лавке Пеппи купила кулон из настоящего маленького граната, с семенами внутри, звенящими, как маракасы, – «настоящий ереванский», – как пообещал продавец, молодой бородатый парень. Я порадовал его, что, во-первых, видел реальный Арарат (ну, и был в Ереване, само собой), и что я знаю, что по-армянски Арарат – Масис.
Рассказал Пеппи, что это армяне первыми избрали христианство своей главной религией, в 303-ем году, еще до Рима и всех остальных.
Служба продолжилась на улице, куда вышел весь клир, включая, если не католикоса, то точно епископа. Его полукольцом окружили «зрители» и прихожане. Еще одна проповедь по-армянски, благословение – и фото с главами церкви, в котором участвовали все желающие.
Пение, музыка, веселые лица. Ни одного мента или охраны. Это совсем не похоже на унылые «праздники» православных. Скорее, это напоминало веселые еврейские праздники.
И тут я узнал про армянский обычай обливать в этот день друг друга водой! Это была настоящая вакханалия, в которой участвовали все, особенно дети, которые так преуспели, что мы ушли едва не насквозь мокрыми, словно искупались. Воду добывали из трех местных источников – и тут же выливали и разбрызгивали на окружающих, попавшихся под руку. И надо было умудриться сохранить в целости девайсы и аппаратуру. Пеппи, впрочем, отвечала симметрично, с веселым детским смехом.
На обратном пути в Старом Крыму посмотрели мечеть Мухаммед Узбек Хана, 1314 г, старейшую из сохранившихся мечетей Крыма. Часть руин комплекса накрыто защитными крышами от разрушения. Вошли в нее через незапертую дверь. Пеппи вспомнила, что надо снять обувь… На специальной дощечке – правила посещения, где указывалось, что «стыдливыми местами» у женщины является все тело (кроме лица, кистей рук и стоп ног)… До кучи посмотрели руины мечети Бакбари…
К «Звездопаду воспоминаний» мы ехали странными тропами – свернув на указатель «Долина скифов», – отчасти пользуясь навигатором, отчасти интуицией и подзорной трубой моего автопарата, которой я разглядел нужную нам «колоннаду» на горе Коклюк. Очень приличная грунтовка через поля сменилась чем-то типично крымским, что было сродни «направлению» к дому пеппиной мамы. Хуже стало, когда «направление» пошло круто в гору – и Ласточка стала глохнуть.
Все же, уговорив Ласточку, мы на этот раз «позорно» въехали, а не взошли на гору, хотя я, снисходя к силам старушки, остановился метров за двести от «объекта». На специальной табличке данное сооружение названо почему-то «аркой», которая была возведена в 1997 г. Это, естественно, не «арка», не «беседка», а как бы полу-ротонда на трех столбах.
Гора не слишком высока, 345 м, но тут был хороший ветер и отсюда открылась нехилая панорама – вроде как с высот Мицпе-Рамона на огромный кратер – ограниченный горой Клементьева слева, морем посередине, Карадагом, Эчкидагом и прочими горами справа. Под нами соленое высохшее озеро Бараколь и поселок Наниково. Тени облаков плывут через голую изрезанную выжженную землю, напоминающую мятый серо-зеленый картон…
Тут одна машина, скутер и две пары. И нам никто не мешает.
Назад ехали через гору Клементьева, где в палатках живут парапланеристы, снова по асфальту, мимо местного аэродрома для легких самолетов…
Мы свернули у винзавода, но не поехали в Тихую, чтобы забраться на Хамелеон, на котором Пеппи не была, а поехали прямо, к морю. И тут уже решили осесть – в ближайшем кафе, где на втором этаже нашлись достарханы. И тут никого нет. Ветер, тень, неплохой вид на Карадаг. И без музыки, и до людей далеко. Рисовать можно прямо отсюда. Съели по чебуреку. Я взял сидр, Пеппи квас. Забив на Хамелеон из-за времени, пошли в сторону голого пляжа под Юнгами. Здесь мы купались и рисовали. Я опять рисовал Карадаг и опять остался недоволен. И пошли назад к Ласточке.
У себя на Гумилева 1 выпили немного вина, я переоделся в галабею, чтобы соответствовать месту – и снова «в город»… Времени в обрез: встреча с Дементьевым и Туркией, и концерт Умки в 7-8-мь.
<В дневнике я никак не доеду до Судака, который мы уже покинули...>
Дверь в крафт-лавку открыта, перед ней – знакомый столик и кресла, словно ждут нас. В лавке нашли Андрея Дементьева за компом. Больше тут никого. Он вспомнил нас, и Наташа предупредила его о нашем визите. Подарил Андрею нашу книжку со стихами (мои стихи, пеппины картинки). Я ее даже подписал. Вышли на улицу, к столику. Он пьет пиво – после двух дней веселья у друзей. В Коктебеле пока все в порядке, люди едут, но они стали бедные или прижимистые. У властей есть несколько проектов развития Коктебеля, которых, как обычно, никто не видел. А в одном проекте задумано, якобы, четырехполосное шоссе прямо по берегу… Но пока все тихо, наверное, нет денег…
Мы рассказали о нашем путешествии. Андрей не только знает нашего хозяина, но и внес занятные поправки в его образ: Славик Ложко? Это же был главный бандит Коктебеля! Он держал всю набережную. Его сын Богдан занимался рэкетом: брал деньги с местных торговцев – и так кому-то надоел, что его зарезали. В честь него «Славик» назвал свое кафе на набережной. После смерти сына у «Славика» произошел душевный переворот, и он стал писать стихи… Да, он сидел, но совсем за другое. Конечно, он изменился и что-то делает для поселка, даже стал депутатом, но памятник Гумилеву, который установил «Славик» в шестистах метрах от нашего дома – что-то ужасное и никакого сходства... Возможно, он предназначался кому-то другому, как Петр у Церетели, – предположил я. (Мы потом посмотрели его: действительно – никакого сходства).
Все это время Андрей листал нашу книжку.
Эдвард Радзинский, их коктебельский сосед, ходит на киносеансы Андрея – «повышать свою культурную грамотность», ибо считал, что существуют только его пьесы…
Сверху опять появилась Туркия: ее собачка Сара, семнадцати лет, попала за загородку, ее надо вытащить. Андрей занят разговором по телефону – по поводу устройства нового киносеанса. Поэтому помогать пошел я. И увидел неизвестную мне часть дома: оказалось, над лавкой и кинотеатром существует огромная, замощенная плиткой площадка. От нее и начинается настоящий дом. Перед ним – маленький садик, огражденный забором из бамбука. Туда и попала Сара, очень старая, беспомощная собака, типа болонки. Здесь ждет меня Туркия. Без труда перенес Сару через ограду.
После этого Наташа присоединилась к застолью, сев в свое любимое кресло (мы его уже и не занимаем). У Андрея снова пиво, мы достали свое вино. Есть у нас и стаканы, и даже немного печенья.
Наташа спросила, когда я первый раз попал в Коктебель? Да, преступно поздно – и уже не застал «легендароной» Киселевки, на месте которой и располагается теперь поместье Наташи и Андрея. Зато я прибыл автостопом, «как положено».
Наташа попала в Коктебель в 64-ом, в двадцать лет, – на поезде, на третьей полке за 9 рублей, благодаря будущим «смогистам». С закрытыми повязкой глазами ее привели к морю – и она влюбилась на всю жизнь… С их соседом-смогистом Владимиром Алейниковым они дружат до сих пор, хотя тот теперь строчит мемуары и не с кем не видится…
Андрей попал сюда, «как и положено», автостопом, в 73-ем, в 15 лет. С тех пор и начались их отношения. Он поразил ее, что «все знал» и не боялся ее (а все боялись) – даже несмотря на разницу в возрасте. С тех пор, выходит, они живут вместе 46 лет!..
Они рассказали про киношников-журналистов, снимавших их дом для кино про Волошина (в нем Андрей изображал Волошина), про жильцов (они сдают часть дома), восхищающихся, какой у них «открытый дом».
– А чего сложного, просто открой свой дом, вот и все! – сказал Андрей.
Тем не менее, для нас, например, он остался лишь полуоткрытым.
У них есть домработница, рабочий, который с ними уже так много лет, что стал почти частью семьи. Без них они не смогли бы тащить дом. Еще одна женщина привозит продукты.
Несколько прохожих захотели осмотреть галерею, удивленные, что она открыта…
Пеппи показала картины Моркови из смартфона, а потом свои. И те и другие понравились Наташе (и ночью она попросилась к Пеппи в друзья в ФБ). Наташа посоветовала ей заниматься керамикой.
Наташа ненавидит слово «галерея», только «лавка». В Москве у нее была галерея, но тоже все звали ее «лавка».
Это малая часть всего, что мы услышали.
Сидим, болтаем, – а надо уже давно идти на Умку в кафе «Калипсо» – на другом конце поселка. (Умку они тоже знают.) Уже и 7 прошло, и 8. В 9-ом все же попрощались и выдвинулись. Встал в очередь в знакомом винном «Коктебель». За это время Пеппи купила вареной кукурузы, которую мы ели на ходу, лавируя между людьми.
Естественно, мы опоздали и попали в промежуток между песнями, когда Умка отговаривала публику от того, чтобы писать то, из чего родился этот текст (то есть дневники).
– Какие люди! – приветствовала она нас и предложила сесть за стол, справа от сцены, где сидел внук Платон.
Красивые знакомые лица незнакомых людей. Людей явно больше пятнадцати, молодая симпатичная герла с золотистыми волосами бешено танцевала, прыгала, заказывала песни, потом собирала деньги в шляпу – так что Умка ее остановила:
– Мне больше нравится, когда ты танцуешь.
У нее, кажется, тут день рождения и маленький ребенок. Есть и другие дети. Пеппи тоже пошла танцевать, выманивая Платона. Молодая герла рисует в альбоме не то меня, не то Умку. Я сообразил, что тоже могу порисовать: у меня есть блокнотик. Сделал несколько эскизов Умки в профиль. Жаль, нет карандаша, а ручкой выходит все что-то не то. Зато было чем заняться в течение этого долгого концерта. Положил в шляпу 450 р. – она издержалась на путешествие.
Красивая рыжая девушка из первого «ряда» спросила Умку: в скольких городах она была? Умка сказала: около трехсот. Кончила она в 11-ом песней «Freedom» Ричи Хевенса – под нее даже я вышел танцевать, в галабее.
После концерта у Умки обычное общение. К нам подсела полная герла с Камчатки, которая каждый год летает в Крым и живет в Коктебеле. Делает тату хной. Она пьяная и хочет общаться. У нее восторженное настроение, и она в восхищении от концерта. А мы пошли купаться.
– Послушать концерт на берегу моря, потом в нем же искупаться! Романтика! – сказал я, выходя на берег. – Где еще может быть такое?
Это я повторил Леше Луверу и его жене Даше (?), которые и привезли Умку в Коктебель из Севаста, а теперь ждут ее, чтобы отвезти обратно. Оказывается, сегодня они с Умкой и Платоном доплыли из Коктебеля до Курортного, а потом повторили наш вчерашний маршрут: прошли через Карадаг. И вечером она дала концерт. А мы после похода еле волочили ноги (поэтому, собственно, и не пошли сегодня «тропой Грина», как планировалось раньше).
– Ты – герой, – сказал я Умке, когда мы шли к машине Лувера.
Она так не считает.
И снова набережная и ее ночные люди. Пицца из еще работающей пиццерии – под вино на берегу: в этот весьма насыщенной день у нас не было времен поесть... Много красивых барышень, много музыкантов, осмеливающихся играть не попсу.
Коротая ночную дорогу, говорили о многих вещах: об Умке, которая объехала с концертами триста городов – и по-прежнему собирает деньги в шляпу. Коктебель ее даже не заметил. Специфика жизни и славы… О поэзии, в том числе нашего хозяина, – и ее отличии от других искусств. И – как мало теперь хороших поэтов, ибо написать хорошее стихотворение – это из разряда современных заклинаний…
И о Коктебеле. Коктебель – место для 20-летних или хотя бы сохраняющих в себе приметы юности. И этим он обаятелен. И в этом он не меняется. Такая Ибица по-советски. Тут тоже много мам с детьми и пошлости каждого курортного места. Но, достигнув в 90-е потолка этой пошлости, Коктебель, вроде, остановился – и остается равным себе, не лучше, но и не хуже. Во всяком случае, на сторонний и достаточно поверхностный взгляд. Он сохраняет миф о самом себе, за которым сюда и едут. И, возможно, находят...
Дома суп с чаем – и все!.. На дневник уже нет сил.
Последний завтрак с видом на Сююрю. Попрощались с Ирой и нашим хозяином-поэтом. Он прочел мои стихи.
– Интересно. Но странно, как вы все видите, – сказал он.
Я пожелал ему творческих успехов.
– А чем ему теперь еще заниматься, – сказала Ира. – Больше ничего не отвлекает.
…По дороге в Судак заехали, наконец, в Солнечную Долину, куда не попали из-за Ласточки два года назад. Любимые скалы Деликли-Кая и гора Парсук. Вся равнина между Солнечной долиной и морем, когда-то пустая – уже застроена, так что пропустил дом покойного Феди Погодина.
В Прибрежном неожиданная толпа на пляже. Около пивной – столб со стрелочками-указателями: стрелка вверх – небо, стрелка направо – пиво, стрелки налево – женщины, море, песок. Мы начали все же с пива...
На набережной стало меньше заведений, что-то исчезло, что-то закрыто. Зато прямо на спуске к морю – баня… Купались в том же месте, где мы с Лёшей пять лет назад, под скалой или мысом, за которым бухта Чалка. Малоудачно рисовал Меганом.
На обратном пути все же нашел дом Феди. Дом его мамы Ольги теперь достроен, участок окружает стена. Подросли деревья, посаженные когда-то Таней Кравченко. Чья-то такса прибежала к калитке и облаяла нас. Но никто не вышел.
Естественный магнит – завод Архадерессе, погреба кн. Голицына. Экскурсия по погребам нас не привлекла ни по цене, ни по времени. Но привлек магазин. Отсюда по местной дороге, мимо Меганома, с одной стороны огороженного бесконечным забором (территория отдана под какой-то молодежный лагерь), мы попали в Судак.
В Судаке мы не стали даже делать попытки изображать из себя дикарей – и, по наколке Егора Невского, поехали к заранее найденной комнатке на ул. Айвазовского 13. (Вообще, вся «логистика» путешествия – как всегда заслуга Пеппи и ее «девочки».) Здесь, среди панельных многоэтажек, в сумятице крутых улочек, есть целый район двухэтажных частных домов (среди которых мы все равно заблудились). Здесь же и «парковка» на склоне, с камнями под колесами. Хозяин Саша, раздетый по пояс, – типичный хозяин южных углов. Олдскульные деревянные рамы, низкие потолки, лесенки… Балкон одного дома едва не упирается в стену другого. Весь дом – сдаваемые закутки, так что невозможно понять планировку. Маленький тенистый сад, где есть даже пальма. Плоды граната смотрят прямо в окна – и похожи на тот, что купила Пеппи в Сурб-Хаче… Удобства во дворе, но цивилизованного типа. Сделали себе салат. Белое вино из Архадерессе и домашний сыр оттуда же. С небольшого балкона у кухни, где мы расположились, – виден мыс Алчак и кусочек моря. Мозаики на стенах из прибрежной гальки: ваза, карта Крыма, рыбки…
Я спросил у хозяина про пальму. Он укрывает ее зимой, если морозы -20. А такое бывает, как и у нас на Фиоленте. -10 она переносит спокойно. Вообще я понял, что климат Судака не отличается от климата Севаста. Нет, это не Южный Берег.
Лишь в шестом вышли в город.
Сперва это была паника! Количество людей на берегу, на набережной, на пешеходной Кипарисной аллее – не просто зашкаливало, а казалось невозможным! Я не видел подобного никогда даже в Ялте. На набережной всего полно, но нет больше книг. И вино тоже не продают. Я испугался, что будем отдыхать трезвыми. И тут, почти у Алчака, купили домашнее вино у местного дяденьки восточной внешности, торговавшего в укромном месте. Взяли у него литр «Молдовы», и тому были рады. И лаваш по соседству. В поисках укромного места обошли почти весь Алчак… Поднялись едва не до его вершины и снова спустились к морю. Во всю длину горизонта – рыжий Меганом. Созвонился со Светой. Завтра она свободна – и придумывает маршрут. Сперва предложила Караби-яйлу. Это тысячник и ехать хрен знает сколько. Тогда она предложила другой маршрут – от знакомого нам Междуречья.
Купались, пили вино. Я писал дневник, Пеппи вышивала рыбок. Зайдя так далеко – выходили со стороны Капселя. Вечерний Судак уже покрыт огоньками. Ряд прекрасных планов в сгущающихся сумерках: гора Перчем, гора Сокол, Караул-Оба, мыс Капчик – единым рельефным силуэтом. В этом было даже что-то китайское. Здесь я вспомнил, как шел местными тропами после несравненной «бруневки»… Василия Львовича в Судаке чудовищно не хватает.
На набережной снова угодили в толпу, к вечеру ставшую еще более плотной. Дикая музыка, бесчисленные сувенирные и прочие палатки и лавки, не отличающиеся друг от друга, сверкающие своими варварскими огнями, торговцы фальшивой радостью, зазывающие купить их курортный продукт: всех этих надувных розовых фламинго, раскраситься хной, сделать тату, сделать портрет, съесть какой-то ужас, поехать на экскурсию и т.д. Полуголые отдыхающие, через строй которых надо практически продираться, визжащие дети, дети на разных ездящих штуках под ногами, их пузатые мамы и папы с отталкивающими лицами… Паноптикум! В этот город надо приезжать за мучением, не за отдыхом…
И песок – на берегу, на набережной, в любом заведении, приносимый на ногах праздношатающейся толпы, который персонал бесчисленных кафе выметает вениками…
Самое ужасное, что среди этой толпы я вообще не видел красивых людей. То есть попадались красивые девушки, но совсем не было красивых женщин, словно они добились своего – выскочили замуж, нарожали кучу кричащих отпрысков – и, выполнив свое единственное предназначение, тут же превратились в жирных куриц, рассудив, что им незачем больше стараться (быть привлекательными). Ну, а мужчины и вовсе не стараются – ни в каком возрасте: ни одного человека с интересным лицом, хотя бы с бородой, ни одного без пуза... Даже настроение упало...
– Как вы находите себе кавалеров – загадка! – сказал я Пеппи.
– Это очень трудно! – смеется Пеппи.
И вспомнила, как сразу «влюбилась» в меня в 13-ом году, как обрадовалась осенью моему звонку – и предложению посетить выставку, потому что думала, что я никогда не позвоню. И при встрече бросилась мне на шею, хотя это совсем нетипично для нее. Я же подумал наоборот. И как весной 15-го поехала на Секонд на Пятом – купить что-нибудь, чтобы понравиться мне (и уколоть Аллу), что тоже для нее нетипично. И что она никогда не была в положении «треугольника». То есть когда-то в Ижевске был «многоугольник», где она любила одного, тот – другую, та – еще кого-то, а этот кто-то – Пеппи. Но Пеппи его не любила. И для всех остальных все кончилось «плохо»: семьи, дети...
Об этом говорили на берегу, куда убежали бегом, – под вино и местную пиццу – где философское переплеталось с личным. А еще здесь были девушки с обувью в руках в полосе прибоя… И я вспомнил давние острова в Атлантическом океане…
– Было ли в Ницце так же, как тут? – спросила Пеппи.
Но это было тридцать лет назад, я мало помню. Но по ощущению – точно не было. Во всяком случае, таких некрасивых людей и такой ужасной музыки.
А потом уже Пеппи стояла с обувью в полосе прибоя, и я радовался развитию и законченности сюжета.
Второй день в Судаке. Встали в семь, чтобы в восемь быть у дома Светы. А у Светы задержка: она кормила «дружеских» собак, о которых потом рассказывала всю дорогу. Вообще, она много говорила о собаках, как принято у одиноких женщин. Едем с ее собакой Гердой, с которой ехали и в прошлый раз. Она полу-колли-полу-немецкая овчарка, почти ровесница Ганса и Греты…
Я рассказал про ужасную «Тавриду», по которой мы недавно ехали, а Света стала возмущаться: сколько лесов было сведено, сколько погибло птичьих гнезд!.. Я не стал спорить, но никаких лесов там отродясь не было! Она хоть раз ездила по ней?..
Доехали до села Междуречье, с его виноградниками под скульптурным гребнем горы Хашки (ударение на последний слог). Отсюда мы пошли к уже известному источнику св. Сергия (наше первое купание), где на этот раз никого не было, – и дальше вверх, мимо заброшенных плантаций табака, к «секретному» озеру с целебной грязью на дне. Она водит сюда только «особых людей». По договору со Светой – я не расскажу никому, где оно… Оно небольшое, зато «сероводородное», по словам Светы, потому что на дне особая «целебная» глина, которая якобы пахнет сероводородом (не почувствовал). И со дна при ударе ногой поднимаются пузырьки. Ну, они поднимаются в любом подмосковном озере.
Во второе купание Пеппи намазалась этой «целебной» грязью. Пеппи рассказала Свете о сороченке Жуйдавай, которого она выкармливала, а мы учили летать...
Пошли дальше в горы по лесной дороге. Вдруг Герда рванула по крутому склону прямо в лес.
– Олень! – закричала Света.
И мы увидели сквозь деревья его улепетывающую задницу. Исчез и он, и Герда.
Света стала звать ее, свистеть в специальный свисток, чтобы собака не потерялась. Наконец, Герда вернулась.
Вышли из леса на залитую солнцем седловину. Света знакомит нас с горами, которые нас окружают: гряда Орта-Сырт, гора Лялель-Оба, «Ляля», как называет ее Света, 777 м, почти правильная голая пирамида, перевал Маски (ударение на последний слог) – и т.д. Запах шалфея и чабреца.
За этот длинный день мы взяли два семисотника. Что, конечно, звучит не так, как семитысячника, но, однако, по июльской жаре, по голому склону, сыпучке, без дорог и даже тропок… – нечто героическое в этом все же есть. Первая гора была Халассысс-Оба (740 с чем-то метров). Герда прятались в любую тень и оттуда, высунув длинный язык, осуждающе глядела на нас: какого хрена мы прем в эти горы?! С полподъема Света предложила остановиться – но я не согласился: забраться на гору – это же легкотня! И это было правильно: с вершины мы вновь увидели Белую скалу, с которой мы начали наше путешествие. Видна отсюда и деревня Ворон, памятная мне, и ее водохранилище…
Теперь идем вниз, а потом вверх по заросшему колючкой склону, издали похожей на камни. Пеппи спросила Свету, как называется это растение – и Света впервые не знает. Пеппи стала искать ее с помощью интернета (у Пеппи есть специальная программа распознавания растений) – и нашла... Нашла не менее трех неизвестных Свете растений: синеголовник – та самая колючка, в народе «перекатиполе», «живучка» и «вероника какая-то»...
Прошли через гору Сан-Алан, перелезли через скалу Судак-Таш – с плохим спуском, где мне пришлось спрятать автопарат в рюкзак и максимально освободить руки. На привале, в тени рощицы из диких яблонь и груш, Пеппи узнала, что стала тетей: ее сестра Надя родила дочку Маргариту.
Света спросила: знаю ли я про побоище в Москве? Якобы 1200 задержанных... Все из-за недопущения оппозиционных кандидатов до выборов – после их прошлогоднего успеха. Конечно, знаю, но не впечатлен. Рассказал Свете про свои «бои» с ОМОНОМ и митинги. Пеппи со Светой уже на «ты», а я с ней на «вы».
Новый подъем – на Сасыхан-Тепеси (708 метров), одну из доминирующих здешних вершин, из-за чего наверху стоит (скорее лежит) поломанный триангуляр (впрочем, с четырьмя ножками).
Главное, конечно, не взятие вершин – а невыразимо красивые линии гор, открывающиеся с них, напоминающие застывшие волны, текущие поперек берега моря.
Затяжной спуск без тропок – под грохот приближающейся грозы за спиной. Даже Света, местный житель и экскурсовод, ищет путь по наитию (здесь она если и ходила, то давно). Дождь, вопреки уверениям Светы, все же пошел, но слабый – и быстро кончился. На склоне, на небольшой поляне – горные коровы, пасущиеся тут без чьего-либо присмотра. Мы их не интересовали, а вот Герда – очень. Пришлось взять ее на поводок.
Справа башни Хашки, внизу, в долине уже видны домики Междуречья. Ноги еле идут. И виды уже не поражают – приелись. Их много, а сил – мало… За все пятнадцатикилометровое путешествие мы не встретили ни одного человека, словно в тайге.
В завершение похода – новое купание в другом «целебном» прудике, прямо под Хашки, недалеко от села. На этот раз «целебной грязью» намазался и я.
Местные татарские женщины, отправившиеся за горными коровами, были возмущены, что мы купаемся в такой грязи, откуда пьют коровы. Света из пруда закричала им в том смысле, что они ничего не понимают… Она долго купалась, бросала палку в воду неутомимой Герде.
Ко всему прочему – машина не завелась: я забыл выключить магнитолу, и сел аккумулятор. Пеппи вспомнила про специальный зарядник, который хранится под ее креслом. И он нас завел. Остановились у местного родника, где Света набрала воды (я не выхожу и не глушу двигатель). Здесь горные коровы догнали нас.
По дороге в город Света читала подаренную ей книжку стихов. Спросила: правда ли я могу сыграть «Чакону» Баха?.. А я могу, полтора такта. Попрощались у ее дома.
На балконе на Айвазовского выпили немного вина – и пошли в город. В центр пробирались окольными путями, избегая толп. В известном нам по прежним поездкам месте, еще до начала ужаса, взяли пиццу и вина, в том числе знаменитого «Черного полковника». Купили Пеппи и полисорб – от аллергии.
И долго искали на набережной открытый пляж. Это навязчивый мотив моих снов, попавший даже в стихи: «Я не могу спуститься к морю», – то и дело повторяющийся в жизни: в Хайфе, в Тель-Авиве... Наконец, мы оказались на берегу, в самом конце набережной. В черном небе висят, флюоресцируя заемным светом, башни крепости.
Тут тоже есть люди: две клюшки веселятся под собственную дебильную музыку, атлет качается на турнике. Искупались в море, первый раз за день.
Говорил о том, что я перестал обвинять и сердиться на человечество. Лишь на самого себя. Мне не хочется никого убить, не хочется ни на кого злиться, и так отравлять себе восприятие минуты. Я слишком горд, чтобы винить кого-то в неудаче или в дурном настроении… И слишком взрослый.
Домой снова шли окружной дорогой. Хотел пописАть, но Пеппи полна желания. Альтернатива меня тоже устраивает...
31 июля. Никуда не спешили и выехали по редкости случая поздно. Трудная дорога для Ласточки по серпантину вдоль моря. В Канаке, которую в свое время рекламировал Макс Столповский, были в 12-ть. На трассе нет указателя, поэтому я всегда проскакивал это место. Вниз и ближе к берегу – несколько санаториев. Это уже настоящее ЮБК, узнаваемый по пальмам и олеандрам.
Когда-то здесь, вроде, имелся хипповый лагерь или просто зеленка с вольным пиплом. Ничего подобного не нашли. Нашли несколько прибрежных кафе, в кипарисах и соснах. В одном, с приличным интерьером, выпили пива и лимонада, который был в 2,5 раза дороже пива.
А потом по камням дошли до конца пляжа, ограниченного мысом. За ним в тумане виден Аюдаг. Над берегом – природный заказник «Канака». Отошли от одних людей, не дошли до других. Поэтому купаемся голые.
На пустом пляже провели почти три часа. Пеппи шьет и рисует, я – пишу дневник, прикрывшись от солнца ее юбкой.
– Какая лень, какая лень! Южный Берег, Канака – весь день!.. (на мотив известной песни, выползая из моря на берег).
В Малореченском-Солнечногорском свернули в село Генеральское, до которого семь километров. Странно, но я никогда не был на водопаде Джур-Джур – примерно по тем же причинам, что и на Белой скале. На повороте дороги появились зубцы Демерджи.
Пеппи читает в интернете про Джур-Джур. Какой-то украинский блогер: «Очень красивое место. Сразу после освобождения приеду».
– Боюсь – состарится, – комментирую я.
В Генеральском Пеппи позвонили съемщики ее ижевской квартиры: они съезжают, не понравились тараканы. Никто в ней не задерживается. Пеппи вся на нервах. Пока она разговаривала, купил сыр и булку.
Отказались от услуг местных водил на газиках – и тропинкой вдоль горной речки Улу-Узень пошли в горы. Гладкие, серо-пятнистые буки, шумящая внизу вода – похожий путь был на Шипоте и у Серебряных струй. Таких фанатиков, как мы, больше нет. А зря. От поляны с газиками началась деревянная лестница и длинные мостки. Навстречу – полуголые, мокрые, осчастливленные люди, дети, а водопада все нет...
Это самый полноводный водопад Крыма, не пересыхающий даже летом, – как уверяет присоединенная к интернету Пеппи. И это похоже на правду: середина лета, а он плещет как миленький! И он очень красив: веер многометровых струй, напоминающий женщину в белом платье…
Поток туристов к нему тоже, увы, полноводен, хотя к нашему приходу их немного поубавилось. Еще хуже: на купание в нем наложен запрет. Который мы гордо нарушили, несмотря на обещанное видеонаблюдение… Похоже на душ Шарко, еще и ледяной. Жить больше не жарко.
Второй раз купались в купелях выше по течению речки.
– Ты что здесь устраиваешь?! Тут же дети! – закричала какая-то тетка, возмущенная моим способом переодеваться…
– А вы громче орите, тогда как раз заметят! – тоже любезно ответил ей я…
И вспомнил пляж в Гаграх 86 года, где я стал переодевать слишком откровенно. Тогда нас, хипповую тусовку, – едва не зарэзалы возмущенные абхазы…
Подождали, пока вся эта компания уйдет. И успели искупаться до новой группы.
– Многие люди, если заглянуть к ним в душу, – страшнее, чем голая задница, – сказал я Пеппи, когда мы устроили «пикник» над ручьем.
Спускались новой дорогой. Иногда попадались газики, вытворяющие чудеса скалолазания.
Отъехали – звонок Дуни: когда нас ждать? Ехали до нее больше часа – из-за пробки в Массандре и остановки у винного.
В седьмом были в Гурзуфе. Во дворе у Дуни разнообразные дети. Дуня рассказала эпическую историю про утопленный в море смартфон, который продолжает работать. Пили вино и говорили про митинги в Москве, пожары в Сибири, про которые трубит интернет, – и что многие люди сошли с ума, даже Лена Черугина, которая просто кипит ненавистью, по словам Дуни: мол, власти ничего не могут сделать и ничего не делают… Насчет оппозиции у нас Дуней очень похожие взгляды, у меня даже более либеральные.
С Украины позвонил Лёня: он с дочкой Аней у родственников бывшей жены, бабки и деда Ани – в деревне где-то под Полтавой. Мол, сми все преувеличивают, никакой ненависти нет.
Дуня угостила отличным рагу. К вину добавился коньяк.
Дуня рассказала про 70-летнего костоправа Валеру, который в прошлом году спас спину Лены Черугиной – после того, как местный массажист выбил ей позвонок, а в этом помог Дуне с шеей. И я решил попроситься к нему на сеанс (всего 1000 р.): ибо, несмотря на все упражнения, – спина остается узким местом. Дуня созвонилась с его знакомой-«менеджером»...
Зашла соседка Оля – за «святой водой», как она называет спирт, для «болящего» брата-алкоголика, и который прячет у Дуни от него же… Потом второй раз, за йодом – уже травмированная братом… Дуня знала этого брата в молодости: он был совсем другой. Знала и прочих ровесников и приятелей ее братьев, живших тут с детства. Половина померла, другая спилась. Единицы уехали. Скоро от этого поколения, сорокалетних, никого не останется.
Ночное купание во флюоресцирующем море на Чеховке (от пляжа которого у Дуни есть ключи). Раскрывшиеся цветы табака белеют в темноте. Я весьма пьян, но не падаю, слушаю девочек...
И мы спим в сарае, как почетные гости.
Дуня разбудила в 6-20, ради нового купания на Чеховке: она купается там именно в это время. У меня легкое похмелье, да и легли мы в два. Дуня спала в саду и встала в пять.
Импровизированный завтрак на море на камнях. Дуня сварила яйца, взяла огурцы, соль, пуэр в термосе. Сидели долго и дождались ветра и болтанки. Поэтому Дуня не поплыла к Адаларам, куда плавает почти каждое утро (километр туда, километр обратно). А я поплавал в ее маске для ныряния, с трубкой между глаз. Не очень удобно.
Даже не взял автопарат. Вообще стал меньше снимать, как появился второй фотограф.
Пока Пеппи и Дуня болтали, я под ветром рисовал Чеховские скалы («Зеркалка») (два года назад я рисовал их с этого же места – поэтому подготовлен). С них «дунины дети» (то есть дочь и племянники) прыгают в море! А это метров двадцать. Развлечение аборигенов. Люди приходят, кричат чужие дети, но я – как в скафандре, в анабиозе, никого не вижу и не слышу. Это мой обычный способ рисовать. И первый раз за последнее время не был резко недоволен.
Дуня осталась на Чеховке, ждать детей, мы вернулись домой. 16-тилетний Вася, сын дуниного брата Ивана, только встал. Феодора тоже встала, но бродит туда-сюда и ищет, чем бы позавтракать? Рыбчик (Саша), другой сын Вани, вообще не появился. Мы поели остатки рагу. До прихода Дуни пишу дневник. Я спросил, где Дуня достала такой тент – над «кухней»? И увидел, что он прожжен сигаретой, очевидно, сброшенной от соседей сверху. Здесь с соседями – почти как у меня. И мы занялись починкой тента, для чего его пришлось отвязать.
По дороге к семидесятилетнему костоправу Валере Дуня рассказывает про то, чем она занимается, помогая жителям Донбасса, в том числе детям (недавно вживили клапан глухому мальчику, что вообще-то стоит миллион). За это ее травят в Сетях… Заодно она объяснила, зачем нужны ненавистные мне «лайки»: они поднимают пост в «топ».
Валера встретил нас у своей машины: лысый, стареньких, худой, крепкий. Через маленький сад отвел к своему дому.
Живет он в комнатке на первом этаже, вход со двора, на задах какого-то санатория. Комната напоминала дешевый номер в гестхаусе: большая кровать, телевизор на холодильнике, стол. Больше ничего.
Он чуть-чуть прорекламировал себя: сорок лет практики массажа, мануальной терапии, остеопатии... Еще он экстрасенс – и наш сеанс он начал с рассказа про чакры.
– Я в курсе, – предупредил я.
Он обрадовался – и стал «обследовать» меня с помощью металлических прутков, проверяя органы (у каждого свой метод).
– Вас можно посылать в космос, – сообщил он мне.
И занялся моей шеей: «где больнее?» Разворачивал голову за челюсть, поднимал меня на локтях. Велел лечь на кровать – и довольно болезненно «вывихивал» мне коленки.
«Хруст», – сказал позвоночник.
– Вошел, – прокомментировал Валера, имея в виду позвонок.
«Хруст», – вновь сказал позвоночник, выломанный на другую сторону.
– И этот вошел…
Вроде – и вправду лучше: легко наклонился и коснулся ладонями пола – для проверки. Вся операция, включая разговоры о чакрах, упражнениях и лекарствах – заняла не больше получаса.
Девочки ждали меня на улице, болтали и курили, ибо Дуня делает это в тайне от детей. На обратном пути купили арбуз и персики.
– А арбуз понесет папа, – сказал веселый продавец.
«Папой» меня еще не называли…
Ели арбуз в саду – всей детской компанией.
Погода изменилась: хмурое небо, кажется, что пойдет дождь. Море штормит. На это купание пошли лишь взрослые. Мы прошли всю набережную, за «Спутник», и дошли до заброшенной стройки, «вход» через закрытые ворота, которые мы перелезли. Всюду бетонные блоки с торчащей арматурой. В них бьют волны. Нашли место, где решились искупаться. Дуня рада возможности купаться голой, редкой в Гурзуфе.
Пеппи окатило сразу, пару раз ударило волной – и от дальнейшего купания она отказалась. Как известно, в штормящее море легче войти, чем выйти, особенно среди камней и блоков. Подгреб, дождался затишья после трех волн – и вперед. Главное успеть!.. Пили вино и вспоминали истории со штормами и утопленниками… Одним из них как-то чуть не стал я сам…
На обратном пути собирали шишки для костра.
Пятна солнца на темной спине Медведя. Фестиваль краски на набережной, раскрашенные в дикие цвета люди. Юные гимнасты показывают номера, стоя на столике на руках. Гурзуф – не Коктебель, он спокойнее, тише, даже малолюднее (сравнительно). И, слава Богу, не Судак!
Сходили с Пеппи в город – за вином и на рынок, за ингредиентами для рагу в казане, которое я пообещал сделать. Купили сыра и местных оливок (!). А Дуня говорит, что это уже обычная вещь, тут многие делают.
Жизнь в саду на стульях и кроватях – с вином и местными крымскими оливками. Жизнь трудна, ярка, главное – высказываема.
Уже в сумерках починил свет в дабле и занялся костром. С помощью железной трубы установил казан на камнях-очаге, словно в походе. Дети собрали сухих веток. Топил ими и шишками, которые мы собрали на обратном пути после купания за «Спутником».
Готовил рагу в десятом, в темноте, потом на решетке жарили кукурузу – и тоже добавили в рагу. Оно получилось – улет, его ели даже капризные дети!
Дуня легла спать, а мы снова пошли на море, на городской пляж. Купаемся по три раза в день, компенсируя лень Фиолента. И я едва не заснул – под шум волн. Сладкая жизнь.
В четыре разбудил звонок Аллы: она забыла код нашей калитки. В седьмом позвонила с моря Дуня и попросила накрыть кровати во дворе и выдернуть розетки: начинается дождь. Чуть лег и почти заснул – пришла соседка Оля, за «святой водой», как ее тут называют. В восемь стал звонить колокол церкви. Отлично выспался!
Завтрак состоял из чая (остатки рагу пожертвовали детям). В десятом мы пошли на Чеховку, ибо дождь так и не начался. Чувак с семьей перегородил мне путь перед калиткой – своей жирной спиной: «Я вас не знаю!»
– Я вас тоже, и что?
Это какой-то частный проход, для «своих». Но сзади уже появилась Дуня. Немного поспорил с ней о практике закрывать пляжи. Я вообще ненавижу заборы, но она, понятно, заинтересована, чтобы на Чеховке было меньше народа…
Дунина знакомая предложила уступить мне камень, с которого я вчера рисовал скалы, но я не в настроении рисовать… Местная примета: если на Медведе нет «шапки» – дождя не будет. Тем не менее, прохладно и над горами мощный облачный слой…
Дуня меня смущает: она все время смотрит на меня, даже когда обращается к Пеппи, будто пытается что-то постичь.
Переставил машину так, чтобы можно было сразу выехать из маленького двора, пока есть возможность.
Детки иногда бывают хорошие: пока нас не было, Феодора сделала салат. Море ей уже не интересно… Вместо моря – игры с соседскими детьми, в том числе с проблемными, вроде некоего Саши, который лишен всякого такта и как-то особо толстокож.
За разговорами засиделись до четырех. Прощались во дворе. Дети, Феодора и Рыбчик, неожиданно расстроены нашим отъездом: думали, что мы пробудем дольше. Очень долго не мог найти магазин стройматериалов – посмотреть тент, «как у Дуни». Тента там никакого нет.
Через час были в Кастрополе. По ошибке свернули раньше – и спустились на пляж, куда все равно хотели попасть. Жуков отказался к нам присоединиться, устал. Искупались на дикой части пляжа. Ласточка с надрывом подняла нас на гору.
Жуков показал цокольную часть дома, которую для эпатажа выкрасил в синий и желтый цвет. Вино на крыше его дома – с обширным видом на море…Он восхищается, какую крышу я соорудил у Фиделя – и хочет «арендовать» меня, чтобы я сделал подобную – тут над мангалом.
Жарил замороженные грибы. Обед/ужин – снова на крыше. Спорил с Жуковым об инстинктах. Он вульгарно путает их с рефлексами. Инстинкты – это врожденное знание или правила поведения. Я ссылаюсь на Дробышевского: у человека нет инстинктов. А для него все человеческое поведение – инстинкты.
Вместо инстинктов – у человека есть культура, которая всему его обучает. Без нее человек становится Маугли.
Пеппи даже зачитала статью из Вики, для его просвещения.
Жуков обижается, но, «любя», прощает мне определение «вульгарный». И предложил закончить эту тему.
Пеппи ушла спать.
В ход пошла литература, новый источник спора... Жуков не любит Достоевского, считает его переоцененным. И я стараюсь объяснить ему что-то: Достоевского не любят люди, которые хотят от культуры, чтобы их развлекали, которые не чувствуют уровень проблем и т.д. Взгляды Жукова диаметрально далеки от моих – и по очень многим пунктам. Но – «дружим». Он еще и постоянно хвалит меня. Но это просто манера...
Спали по редкости случая в гостевой комнате... (из-за отсутствия более ценных гостей).
Без двадцати девять разбудил звонок Аллы – и Пеппи ушла рассказывать ей, как набрать воду в бак. Я еще немного поспал. Нашел Пеппи на крыше, в кресле-гнезде, которое она сдвинула в тень сосны. Шьет рыбку. Сделал небольшую зарядку. Спина после Валеры действительно лучше.
Встал Жуков. И мы долго искали разводной ключ, чтобы я заменил газовый баллон на кухне (чтобы сделать завтрак). Хорошо, что есть Пеппи: она нашла его в доме, где все навалено, словно вчера был переезд.
Завтрак опять был на крыше, под рассказы о люберах 80-х и жестких 90-х, которые разочаровали Жукова: он ждал большего. А для меня это было интересное время, начало настоящей реализации. Жуков: «Это потому что ты такой талантливый». И мама у меня замечательная – он понял это по ее голосу в смартфоне. Перехваливает, как всегда.
Стали думать, куда бы поехать? Вчера Жуков предложил поехать в Парковое. Но мы там были. Пеппи нашла в интернете Милютинский парк, между Симеизом и Алупкой. Я прочел о нем статью. Рядом – какая-то оливковая роща и дикий пляж «Имени монаха Бертольда Шварца». Как не поехать в такое место?!
Поехали на «Малыше» Жукова (маленький «Рено»). Парк запущен, с привычной руиной каких-то советских построек, и теперь – оазис полудикой природы, незаменимый для пикников местных жителей. С его холма видны Симеиз и гора Кошка, действительно похожая отсюда на кошку. Оказывается, Жуков много раз был в нем, но не знал названия. Пеппи позвонила тетушка и села на уши. Ей не с кем говорить.
К парку примыкает комплекс очистных сооружений. На бетонных столбах висят образцы профессиональной обуви, с сопроводительными подписями, например: «сапоги-говнохлюпы» или «сапоги-говнотопы», чуть более высокие, с загнутыми концами. Внутри главного здания – оранжерея с пальмами.
Искали проход к оливковой роще, но все проезды закрыты и существуют только в навигаторе у Пеппи. Спустились к морю, по известной Жукову дороге, где и запарковались.
Вдоль моря тянется линия эллингов – и мы прошли их все. Они попроще и победнее, чем в «Утесе». Жукову и Рябе в свое время предлагали подобный. Перед набережной – прекрасный пляж, скала Лягушка, с мелкой галькой и ласковым чарующим морем. Вода +25, воздух +29, как написано на «информационном щите». В Москве в эти дни было +14. Но мы здесь не за этим.
Через эллинги пройти в рощу нельзя. А за ними – закрытая территория детского туберкулезного санатория, «посторонним вход воспрещен»... Оказывается, тут-то и находится оливковая роща. Только штраф – 5000. Жуков смело преодолевает никем не охраняемые ворота, и мы за ним. Памятник Изоргину П.В. Чуть дальше – памятник Айболиту (лечащему зайчика), чьим прототипом (одним из) Изоргин являлся. Айболит на данном памятнике, впрочем, напоминает Дату Туташхиа без газырей и в джинсах. Санаторий сохраняет черты дореволюционной и сталинской архитектуры и удивляет безлюдностью. Через него мы-таки попали в оливковую рощу. Тут действительно полно олив – даже с оливками. Да, это уже настоящие оливы, а не серебристый лох, очень на них похожий.
Прошли весь парк и уперлись (естественно) в забор. В заборе есть дырка, через которую мы вылезли к эллингам, но с обратной стороны. И прохода к близкому, но порой такому недоступному морю, тут нет. Мы даже пролезли по частной лестнице, от которой я отсоединил сетку-рабицу. Но это нам не помогло. Попалась пара местных жильцов, тоже ищущих проход.
Вернулись через новую дырку на территорию санатория, прошли через заросшую рощу. В дополнение к оливам – зизифус и пасифлора. И мы уткнулись в новый забор. Я предложил его просто перелезть – и сделал это легко. Второй раз за последние три дня – уже практика. Маленькая Пеппи преодолела его тоже без больших проблем, а Жуков не лазил через заборы очень давно. Но смог. И таким хитрым путем мы снова вышли к спуску, по которому съехали к морю. Что с одной стороны, что с другой – очень «пафосные» дома.
Взяли из «Малыша» купальные принадлежности – и пошли на «Дикий пляж имени монаха Бертольда Шварца»...
Здесь нет никакого пафоса: это просто наваленные камни и такой же заход. И все же у огромного ствола совершенно белого цвета нашли маленькую площадку и, главное, неплохой заход из мелкой гальки (а заход в море, как известно, одна из важнейших вещей). И отсюда виден Воронцовский дворец. А Ай-Петри (глядя из моря) пропала в густых облаках. Что-то явно приближается, но пока сдерживается горами…
Жуков как всегда плещется у берега, зато долго. Пеппи рисует, спрятавшись в тень, потом шьет. Я просто сижу, загораю, слушаю музыку из колонки Жукова. Он скучает, ждет не дождется, когда приедет Ряба.
– Еще 27 дней!..
– Я помню, в дурдоме были календарики, там вычеркивали дни... – сказал я.
– У меня такой есть, – уверяет Жуков.
Мимо прошли три герлы, лет 16-ти. Одна из них пискнула: «Мужчины, это не нудистский пляж!». Но мы не обратили внимания.
– Я хотел ответить, но не пожелал связываться со школьницами, – сказал Жуков.
Он не то порезал палец ракушкой, не то его укусил наглый краб. Пеппи дала ему пластырь.
Он уговаривает нас остаться на «пивное пати» и поехать завтра. Я подумал и согласился. К тому же Алла уже уехала к себе.
Заехали в местный гастроном за едой. Купил себе 100 гр. водки – душа попросила. И пива: Жуков рекламирует американский эль «Апа» российского производства.
– В Рашке раньше его не было. А в Америке мы с Рябой его очень полюбили.
Ведет машину он очень нервно, резко, то и дело ругает других водителей. Я не поехал бы с ним на большое расстояние.
Пиво-пати было на крыше. Ананасы, сыр. Две горлицы милуются на ветке сосны. Рассказ про наше путешествие он так и не дослушал, ему явно хочется говорить самому. И он все время перебивает, вспоминает: Америку, как ездил к Несси в Шотландии, про косметику «Ахава», «непреодолимо влекущую женщин», за которой он специально ездил с Рябой на Мертвое море. И я вспомнил, что «ахава» по-еврейски – «любовь»…
В темноте спустились в дом. Мы с Пеппи пожарили картошку, Жуков нарезал салат. Вернулись на крышу. Теперь пьем вино. У меня еще водка, которая не пьется. В небе тучи, с западных мысов приближаются зарницы. Пеппи ушла спать, а мы все говорим – о стройке и о музыке…. Тут подул сильный ветер, и стало ясно, что сейчас ливанет.
В нашей комнате Жуков тщательно закрыл окно, через которое он однажды затопил дом. Вместо него включил вентилятор. И всю ночь я слушал не то его, не то дождь за окном. А дождь был хороший!
Встали без четверти восемь по будильнику. Солнце – и снова тучи, оттеняющие слегка поднадоевшую жару. Быстрый завтрак на кухне. Едва успели сесть в машину – и опять ливануло. Это не помешало долететь до Фиолента за 50 минут. Ибо мы должны были успеть на собрание.
На 11-й день нашего крымского вояжа мы были дома. За это путешествие мы проехали 1100 км, в несколько раз больше, чем простирается весь Крым по своим осям. Сколько прошли ногами – трудно сказать. Путешествие обошлось без больших поломок, но все равно не вышло по плану. И – нам так и не удалось пожить в палатке и вкусить прелести туристского существования. Тем не менее, отклонения от плана и импровизации на месте – составляют значительную ценность любого путешествия.
…Иногда мне кажется, что я не заслужил всей этой красоты, тепла, везения, встреч, любви… Хотя любовь – есть и должна быть символом Крыма. Иначе он не нужен.
Собственно, все путешествие было подтверждением этой простой истины.
Vale.
<июль-август 2019 – апрель 2026>
Простая истина
© Copyright: Пессимист, 2026
Свидетельство о публикации №226041201885
Свидетельство о публикации №226041201885
Рецензии