Глава 1. Соль и тень

Вы когда-нибудь бывали в Портленде? Нет? И правильно. Здесь вам делать нечего, особенно в октябре.

Представьте: ваш родной город — весь чертов город — накрыли старым, сырым брезентом. Воздух не просто влажный — он тяжелый, пропитанный запахом гниющей хвои и выхлопами, снующих туда-сюда «Шевроле» и «Доджей». Дождь не идет — он просто висит в воздухе, оседая на воротнике плаща серой, мокрой пылью. И настроение такое же.

В ту пятницу, шестнадцатого октября семьдесят шестого, я засиделся с бумагами. Нужно было подогнать недельные отчеты. Пальцы — в чернилах и дешевом табаке, а спина ноет так, словно по ней проехался забитый мусоровоз.

Позвонил домой. Глория ответила почти сразу. Она уже привыкла быть поближе к телефону вечером, когда я опаздывал со службы на ужин. И за тридцать лет она выучила тишину в трубке лучше, чем я — устав штата.

В тысячный раз сказал, что задержусь, и услышал, как она тихо вздохнула. Это был не упрек, скорее привычное признание того, что город снова забирает меня себе. Не понимаю, почему она до сих пор со мной.

Уже после девяти вечера я толкнул плечом дверь «Old Oak Tavern», вошел, снял шляпу, которую купил по случаю двадцатилетия свадьбы с Глорией, и которая, кажется, держится лучше, чем я; встряхнулся, как мокрая курица из пруда, стряхивая капли с плаща, огляделся.

Черт, родная ферма в центральном Техасе, невдалеке от «Дороги в никуда» из меня так и не выветрилась.

Дождь остался за дверью, а настроение — со мной. Привычный, дымный бар встретил меня обычным для пятницы гулом и полумраком. Свет здесь всегда был таким, будто лампочки окунули в патоку. И мне это нравилось. После долгого рабочего дня под яркими лампами полицейского участка он дарил успокоение глазам и душе.

У стойки уже сидел Рамирес. Щеки его горели, а смех был немного громче, чем позволял этот полумрак. Уже начинало бесить. Мэри-Энн как раз ставила перед ним, видимо, не первую стопку с виски, и он, заметив меня, неловко вскинул руку.
Кто такой Рамирес? Да, по сути, никто. Сержант, возомнивший себя Шерлоком, мать его, Холмсом. Вот только я пока еще не понял: то ли он полный идиот, то ли просто им притворяется.

— Шеф! — крикнул Рамирес чуть заплетающимся языком. — Я думал, вы сегодня совсем утонете в этих чертовых докладах.

— А ты, сынок, похоже, решил утонуть в виски раньше меня, — ответил я, положив мокрую шляпу на стойку и усаживаясь невдалеке, напротив телевизора.

Рамирес хмыкнул, залпом опрокинул рюмку и пробубнил себе под нос:

— Кажется мне, все мы завтра утонем, если к утру не прекратится этот чертов дождь.

— Утоним-утоним, — буркнул я, устраиваясь на высоком стуле, как квочка на насесте.

Мельком глянул в телевизор. Там пустословы что-то лепетали про Форда и Картера. Но, как по мне, после Уотергейта вся эта их крысиная возня была ничем иным, как дерьмовым спектаклем, и не представляла никакого интереса для любого мало-мальски разумного человека. Хотелось сплюнуть. Но Мэри-Энн-то здесь при чем? Ей убирать.
Мэри-Энн — симпатичная девушка лет двадцати пяти с глазами давно застывшей еловой смолы и голосом чуда природы. А еще у нее удивительные волосы цвета созревшей пшеницы и ... грудь, которой она явно гордилась.

Мэри-Энн лишь быстро взглянула на меня и, как фокусник, достала из под барной стойки большой пивной бокал.

— Твой «Блиц», детектив Гэллоуэй, и орешки, само собой.

Вот оно. То, что мне сейчас было нужно. Темное пиво в тяжелом стекле выглядело как застывшая нефть. Рядом появилось блюдце — мои орешки, покрытые таким слоем соли, что от одного взгляда уже хотелось пить. Именно то, что нужно в противовес этому вкусу пережаренного солода. Сейчас надо было наконец-то перебить кисло-горький привкус этого вечера.

Привычными движениями, не спеша, я достал из кармана плаща пачку, щелкнул моей старой Zippo, которую на первое наше Рождество подарила мне Глория, прикурил сигарету. Руки почему-то показались чужими на фоне блеска чистой стойки. Мэри-Энн протерла салфеткой пепельницу.

— Привет! Смотрю, у тебя сегодня людно, — я придвинул бокал к себе. Холод стекла приятно остудил ладонь. Помолчав, добавил: — Город сегодня какой-то липкий. Предчувствие у меня нехорошее...

— Уик-энд, детектив. Все как всегда. Это все нервы. Хреново выглядишь, кстати, Джимми, — она облокотилась о дерево столешницы, глядя мне прямо в глаза с той легкой насмешкой, которую позволяют себе только те, кто видел тебя в самые паршивые моменты. — Тебе бы отдохнуть. Но завтра ведь дочь твоего бывшего босса выходит замуж.

Мэри-Энн машинально протерла лакированную поверхность стойки перед собой, взглядом полноправной хозяйки оглядела посетителей и наконец снова остановила взгляд на мне.

— Надеюсь, ты не заявишься в Оукхевен в этом... — Мэри-Энн окинула мой бюст многозначительным взглядом. — Или наденешь парадную форму офицера полиции штата Орегон образца начала тридцатых?

Она расхохоталась собственной шутке. Рассмеялся и Рамирес.

Я лениво оглядел свой мокрый плащ, уже слегка выцветший галстук и белую рубашку под ним. Демонстративно стряхнул последние капли дождя с плеча.

— Моему фраку, дорогуша, который я завтра надену, позавидовал бы сам Фрэнк Синатра. А ты-то сама, платье уже прикупила или будешь стоять у алтаря в этих джинсах и расстегнутой до пупка рубашкой?

Мэри-Энн машинально потеребила пуговицу на своей клетчатой рубашке, а Рамирес без стеснения уставился в ее разрез, явно представляя как Мэри-Энн сейчас начнет снимать эту самую рубашку.

Заметив взгляд Рамиреса, Мэри-Энн рявкнула:

— Куда пялишься? — и ушла в дальний угол барной стойки.

Немного придя и подсаживаясь на кресло ближе ко мне Рамирес спросил:

— Детектив, откуда вы знаете, что она — дружка Элизабет?

— Сынок, — вздохнул я устало. — В этом городе мало что проходит мимо меня. А если и проходит, то ненадолго.

Сделал глоток. Горечь лагера и соль на губах — единственное, что сейчас имело для меня значение.

Мэри-Эн вернулась к нам. Любопытство женщины сильнее любых ее чувств и — даже гордости.

— Вот что я тебе скажу, милочка, Артур Харпер — старый дурак, — продолжил я, обращаясь к ней, но все еще глядя на отражение своих глаз в темной глубине пива. — Он прислал мне приглашение еще месяц назад, чтобы ты понимала. Видимо, хочет, чтобы на венчании был хоть кто-то, кто еще помнит как его толстая задницу оказалась в кресле шерифа этого города.

— Говорят, жених — золотой мальчик, — подал голос Рамирес. Он сидел все еще чуть поодаль, слишком старательно выпрямив спину. Его усы были подстрижены с такой точностью, какая бывает только у людей, еще не понимающих, что жизнь — штука несимметричная. — Парк. Бенджамин Парк. Известный архитектор. Говорят, он построил особняк самому Нилу Голдшмидту!

— А еще говорят, что он видит здания прежде, чем они появляются на бумаге. — вставила Мэри-Энн.

Я бросил в рот орешек. Соль обожгла язык. Запил пивом.

— И давно они вместе? — спросил я.

— Кто Парк и мэр Голдшмидт? — удивленно взглянула на меня Мэри-Энн.

Я расхохотался.

— Он имеет в виду Бенджамина и Элизабет, — едва держась на стуле от смеха, пояснил Рамирес.

Улыбаюсь я редко, но сегодня эта девчонка действительно меня развеселила.

— Три месяца, — как ни в чем не бывало спокойно ответила Мэри-Энн.

— У богатых, конечно, свои причуды, но три месяца... — сказал я, безучастно глядя на экран телевизора, где новости сменялись одна мрачнее предыдущей. — Три месяца знакомства — и они строят планы на вечность? В мое время за три месяца едва успевали понять, нравится ли девушке твой одеколон. А этот парень уже готов клятвы раздавать?

Рамирес хмыкнул, рассматривая свою рюмку.

— В ваше время и трава была зеленее, верно, шеф? — Рамирес вдруг помрачнел. — Вы слишком долго работаете в убойном, детектив Гэллоуэй, не замечаете, что мир меняется? Люди меняются. Сейчас все происходит проще и быстрее.

Я посмотрел сержанту в глаза.

— Быстрее — не значит надежнее, сынок, — я почесал грудь. Пальцы нащупали крестик. Старое серебро, ставшее теплым от тела. Глория просила не снимать его. Так ей, якобы, было спокойней. — Когда фундамент заливают на скорую руку, дом редко стоит долго. Даже если его проектирует гений вроде Бенджамина Парка.
Мэри-Энн покачала головой, забирая пустую тарелку из-под орешков.

— Ты неисправим, Джимми. Дай уже молодым шанс. Завтра в Оукхевен будет красиво. Старая часовня, мох на камнях... это же почти как в кино.

Я промолчал.

«Кино... В нем еще больше лжи и пустых надежд, чем в жизни. А красота в нашем деле часто бывает лишь тонкой пленкой над темной глубокой водой», — подумал я.
Допил пиво, чувствуя, как внутри разливается тяжелая, усталая уверенность в собственной правоте.

Как бы это вам не казалось наивным, но в 1976 году мы все еще верили, что старые стены церквей и клятвы пред алтарем могут уберечь нас от несчастий.

Я вышел на улицу. Дождь перестал. Воздух показался мне грязным — от мертвых листьев под ногами и липкой сырости, просачивающейся сквозь плащ. Где-то вдалеке мигнул неон, но даже он выглядел усталым.

Завтра предстояло надеть фрак, новые тесные туфли, поздравить молодоженов, и улыбаться...

А сейчас я просто шел к своей машине, чувствуя, как соль на губах напоминает мне о том, что жизнь редко бывает сладкой на вкус.