Глава 1. Соль и тень

Вы когда-нибудь бывали в Портленде? Нет? И правильно. Здесь вам делать нечего, особенно в октябре.

Представьте: ваш город — весь чертов город — накрыли старым, сырым брезентом. Воздух не просто влажный — он тяжелый, пропитанный запахом гниющей хвои и выхлопами снующих туда-сюда «Шевроле» и «Доджей». Дождь, словно туман, висит в воздухе, прилипая к воротнику плаща серой, мокрой пылью. И настроение такое же.
В ту пятницу, шестнадцатого октября семьдесят шестого, я засиделся с бумагами. Нужно было подогнать недельные отчеты. Черт бы их побрал! Ненавижу печатные машинки! Еще и спина ноет так, словно по ней проехался забитый мусоровоз.

Позвонил домой. Глория ответила почти сразу. Она уже привыкла быть поближе к телефону вечером, когда я опаздывал со службы на ужин. И за тридцать лет она выучила тишину в трубке лучше, чем я — устав штата.

— Извини, дорогая. — помолчав начал я. — Ты же понимаешь — конец недели.
Услышал, как она тихо вздохнула. Это был не упрек, скорее привычное признание того, что город снова забирает меня себе. Не понимаю, почему она до сих пор со мной.

Уже после девяти я толкнул плечом дверь «Old Oak Tavern». Снял шляпу — ту самую, что купил к двадцатилетию свадьбы с Глорией и которая, кажется, держится лучше, чем я. Огляделся, одновременно стряхивая капли с плаща.

Дождь остался за дверью, а настроение — со мной. Привычный, дымный бар встретил меня обычным для пятницы гулом и полумраком. Свет здесь всегда был таким, будто лампочки окунули в патоку. И мне это нравилось. После долгого рабочего дня под яркими лампами полицейского участка он давал немного успокоение глазам и душе.

У стойки уже сидел Рамирес. Щеки его горели, а смех был громче, чем допускал этот полумрак. Уже начинало бесить. Мэри-Энн как раз ставила перед ним, видимо, не первый стакан виски с содовой. Он, заметил меня, неловко вскинул руку.

Кто такой Рамирес? Да, по сути, никто. Сержант, возомнивший себя Шерлоком, мать его, Холмсом. Вот только я пока еще не понял: то ли он полный идиот, то ли просто им притворяется.

— Шеф! — крикнул Рамирес чуть заплетающимся языком. — Я думал, вы сегодня совсем утонете в этих чертовых докладах.

— А ты, сынок, похоже, решил утонуть в виски раньше меня, — ответил я, положив мокрую шляпу на стойку и усаживаясь невдалеке, напротив телевизора.

Рамирес хмыкнул, сделал приличный глоток из стакана и пробубнил себе под нос:

— Кажется мне, все мы завтра утонем, если к утру не прекратится этот чертов дождь.

— Не утоним. И не такое пережили. — буркнул я, ерзая на высоком стуле, как квочка на насесте.

Черт, родная ферма в центральном Техасе, невдалеке от «Дороги в никуда» из меня так и не выветрилась.

Мельком глянул в телевизор. Там пустословы что-то лепетали про Форда и Картера. Но, как по мне, после Уотергейта вся эта их крысиная возня была ничем иным, как дерьмовым спектаклем, и не представляла никакого интереса для любого мало-мальски разумного человека. Хотелось сплюнуть. Но Мэри-Энн-то здесь при чем? Ей убирать.

Мэри-Энн — симпатичная девушка лет двадцати пяти с глазами давно застывшей еловой смолы и голосом чуда природы. А еще у нее удивительные волосы цвета созревшей пшеницы и ... грудь, которой она явно гордилась.

Мэри-Энн лишь быстро взглянула на меня и, как фокусник, достала из-под барной стойки большой пивной бокал.

— Твой «Блиц», детектив Гэллоуэй, и орешки, само собой.

Вот оно. То, что мне сейчас было необходимо. Темное пиво в тяжелом стекле выглядело как застывшая нефть. Рядом появилось блюдце — мои орешки, покрытые таким слоем соли, что от одного взгляда уже хотелось пить. Нет ничего вкуснее темного пива в пятницу вечером и соленых орешков. Хотелось поскорее перебить этот кисло-горький привкус длинной рабочей недели.

Привычным движениtv, не спеша, я достал из кармана плаща пачку, щелкнул моей старой Zippo, которую на первое наше Рождество подарила мне Глория, прикурил сигарету. Руки почему-то показались чужими на фоне блеска чистой стойки. Мэри-Энн протерла салфеткой пепельницу.

— Привет! Смотрю, у тебя сегодня людно, — я придвинул бокал к себе. Холод стекла приятно остудил ладонь. Помолчав, добавил: — Город сегодня какой-то липкий. Предчувствие у меня нехорошее...

— Уик-энд, Джимми. Все как всегда. Хреново выглядишь, кстати. — она облокотилась о дерево столешницы, глядя мне прямо в глаза с той легкой насмешкой, которую позволяют себе только те, кто уже не раз видел тебя в самые паршивые моменты. — Тебе бы отдохнуть. Но завтра ведь дочь твоего бывшего босса выходит замуж.

Мэри-Энн машинально протерла лакированную поверхность стойки перед собой, оглядела столики, как фермер оглядывает свой загон, и снова остановила взгляд на мне.

— Надеюсь, ты не заявишься в Columbkille's в этом... — Мэри-Энн окинула мой бюст многозначительным взглядом. — Или наденешь парадную форму офицера полиции штата Орегон образца начала тридцатых?

Она улыбнулась язвительности собственной шутки. Рамирес хрюкнул.

Я лениво оглядел свой мокрый плащ, уже слегка выцветший галстук и белую рубашку под ним, ослабил узел на шее.

— Послушай, что я тебе скажу, дорогуша: моему фраку, который я завтра надену, позавидовал бы сам Фрэнк Синатра. Ну, а ты-то сама, платье уже прикупила или будешь стоять у алтаря в этих джинсах и с расстегнутой до пупка рубашкой?

Мэри-Энн машинально потеребила пуговицу на своей клетчатой рубашке, а Рамирес без стеснения уставился в ее разрез, явно представляя как она сейчас начнет снимать эту самую рубашку.

Заметив взгляд Рамиреса, Мэри-Энн рявкнула:

— Куда пялишься? — и ушла в дальний угол барной стойки.

Немного придя в себя и пересев поближе ко мне, Рамирес спросил:

— Детектив, откуда вы знаете, что она — дружка Сиби?

— Сынок, — вздохнул я устало. — В этом городе мало что проходит мимо меня. А если и проходит, то ненадолго.

Сделал жадный глоток. Клянусь, вкус пережаренного солода и соль на губах вполне могут заменить вам женщину!

Мэри-Эн вернулась.

Пусть меня заберут черти в ад если я не прав, но любопытство этих божьих созданий сильнее любых их чувств и — даже гордости.

— Вот что я тебе скажу, милочка, Артур Харпер — старый дурак, — продолжил, я, словно и не заметил ее ретировки. — Он прислал мне приглашение еще месяц назад, чтобы ты понимала. Видимо, хочет, чтобы на венчании был хоть кто-то, кто еще помнит как его толстая задница оказалась в кресле шерифа этого города.

— Говорят, жених — золотой мальчик, — подал голос Рамирес.

Он сидел все еще чуть поодаль, слишком старательно выпрямив спину. Он был пьян.
Его усы, подстриженные с такой точностью, какая бывает только у людей, еще не понимающих, что жизнь — штука несимметричная, делали продолговатое лицо и тонкий подбородок еще выразительнее, что явно было ни в его пользу.

— Парк. Бенджамин Парк. Известный архитектор. Говорят, он построил особняк самому Нилу Голдшмидту! — затараторил Рамирес.

— А еще говорят, что он видит здания прежде, чем они появляются на бумаге. — вставила Мэри-Энн.

Я бросил в рот орешек. Соль обожгла язык. Запил пивом.

— И давно они вместе? — спросил я.

— Кто Парк и мэр Голдшмидт? — удивленно взглянула на меня Мэри-Энн.
Я расхохотался.

— Он имеет в виду Бенджамина и Сиби, — едва держась на стуле от смеха, пояснил Рамирес.

Улыбаюсь я редко, но сегодня эта девчонка действительно меня развеселила.

— Три месяца. Кстати, они здесь же и познакомились. Парень из компании Паркера — как ни в чем не бывало спокойно ответила Мэри-Энн.

— У богатых, конечно, свои причуды, но три месяца... — сказал я, безучастно глядя на экран телевизора, где новости сменялись одна мрачнее предыдущей. — Три месяца знакомства — и они строят планы на вечность? В мое время за три месяца едва успевали понять, нравится ли девушке твой одеколон. А этот парень уже готов клятвы раздавать?

Рамирес хмыкнул, рассматривая свой пустой стакан.

— В ваше время и трава была зеленее, верно, шеф? — Рамирес вдруг помрачнел. — Вы слишком долго работаете в убойном, детектив Гэллоуэй, не замечаете, что мир меняется. Люди меняются. Сейчас все происходит проще и быстрее.

Я посмотрел сержанту в глаза.

— Быстрее — не значит надежнее, сынок, — я почесал грудь. Пальцы нащупали крестик. Старое серебро, ставшее теплым от тела. Глория просила не снимать его. Так ей, якобы, было спокойней. — Когда фундамент заливают на скорую руку, дом редко стоит долго. Даже если его проектирует гений вроде Бенджамина Парка.

Мэри-Энн покачала головой, забирая пустую тарелку из-под орешков.

— Ты неисправим, Джимми. Дай уже молодым шанс. Завтра в Columbkille's будет красиво. Старая церковь, мох на камнях... это же как в кино. — мечтательно пролепетала она.

Я промолчал.

«Кино... В нем еще больше лжи и пустых надежд, чем в жизни. А красота в нашем деле часто бывает лишь тонкой пленкой над темной глубокой водой», — подумал я.

Допил пиво, чувствуя, как внутри разливается тяжелая, усталая уверенность в собственной правоте.

Как бы это вам ни казалось наивным, но в 1976 году мы все еще верили, что старые стены церквей и клятвы пред алтарем могут уберечь нас от несчастий.

Я вышел в улицу. Дождь перестал. Воздух показался мне грязным — от мертвых листьев под ногами и липкой сырости, просачивающейся сквозь плащ. Где-то вдалеке мигнул неон, но даже он выглядел усталым.

Завтра предстояло надеть фрак, новые тесные туфли, поздравить молодоженов, и улыбаться...

А сейчас я просто шел к своей машине, чувствуя, как соль на губах напоминает мне о том, что жизнь редко бывает сладкой на вкус.


Как бы это вам не казалось наивным, но в 1976 году мы все еще верили, что старые стены церквей и клятвы пред алтарем могут уберечь нас от несчастий.

Я вышел на улицу. Дождь перестал. Воздух показался мне грязным — от мертвых листьев под ногами и липкой сырости, просачивающейся сквозь плащ. Где-то вдалеке мигнул неон, но даже он выглядел усталым.

Завтра предстояло надеть фрак, новые тесные туфли, поздравить молодоженов, и улыбаться...

А сейчас я просто шел к своей машине, чувствуя, как соль на губах напоминает мне о том, что жизнь редко бывает сладкой на вкус.