Глава 2. Фрак для живых

Я стоял перед зеркалом в спальне и смотрел на человека, которого едва узнавал. Черный фрак сидел как чужая кожа. Лацканы блестели слишком глупо, в плечах тесновато, а воротник давил на шею, словно напоминал, что я в нем не по своей воле. Лакированные туфли, которые Глория заставила меня купить еще два года назад «на всякий случай», теперь безжалостно сжимали пальцы. Каждый шаг в них обещал мозоли и тихое проклятие всех и вся.

Зеркало казалось чуть мутным, и свет падал так, что морщины на лбу были глубже, чем они есть. Из отражения на меня смотрел усталый коп пятидесяти восьми лет, которому оставался всего лишь год до пенсии. Брови опустились ниже, и торчали в разные стороны редкими жесткими волосками. Губы стали тоньше, поджались. Щеки слегка обвисли, а седина уже не «пробивалась» — она уверенно занимала свои позиции, особенно на висках и в бороде, которую я так и не удосужился сбрить, наплевав на уставы управления.

— Ну и рожа, — тихо сказал я своему отражению. — Прямо-таки свадебный генерал. Только без погон. Официант, которому велели улыбаться на собственных похоронах.

В комнате пахло старым деревом и одеколоном «Old Spice» — тем самым, который я использовал еще с тех пор, когда думал, что все можно поправить, если сильно постараться. Всегда любил его запах. Теперь я знал лучше и запахи, и жизнь.

И все же, где-то в глубине души еще жил тот молодой, целеустремленный полицейский, который когда-то верил, что может менять мир к лучшему. Что если копать достаточно глубоко и не сдаваться, то зло можно прижать к стене и заставить ответить. Тот парень был энергичным малым с горящими глазами и новеньким значком. Он думал, что справедливость — это что-то твердое, как земля под ногами. Земля, кормившая меня и моих двух младших братьев, моего отца и мать, моего деда и прадеда. Земля — уверенность. Не прагматичная, не расчетливая, а скорее на уровне ощущений.

Здесь, в Портленде, я сам себя лишил этой уверенности.

Сейчас перед зеркалом стоял другой человек. Не я, а тот, кто за двадцать с лишним лет в убойном отделе насмотрелся на такое, от чего у нормальных людей седеют волосы за одну ночь, не просто остался на службе за каких-то пятнадцать тысяч долларов в год, а еще и работал на совесть, как учил меня отец.

Я видел, как матери продают собственных детей за дозу. Как мужья превращают жен в мясо за то, что те «не так посмотрели». Как дети убивают родителей за наследство, которое даже не принадлежит убиенным. Я видел слишком много...

И теперь меня заставили надеть этот дурацкий фрак и ехать улыбаться на свадьбу, где два человека, знакомые всего-то три месяца, решили, что успели понять друг друга лучше, чем я свою Глорию за тридцать лет. Они действительно верят в это?!
Я потянул вниз галстук, пытаясь ослабить узел, но он только сильнее врезался в кожу.

— Ты выглядишь как официант, которого наняли обслуживать собственные похороны, — пробормотал я.

В зеркале отразилась кривая усмешка.

Да, именно так. Не гость — а человек, которого пригласили, чтобы напоминать: даже в самые светлые дни кто-то должен стоять в тени и помнить, что под тонким слоем белого кружева и улыбок всегда прячется что-то гнилое. Чтобы кто-то надежный мог бы защитить, охранить чужое счастье от непредвиденных обстоятельств. По сути я шел не на праздник, а на работу.

Глория заглянула в комнату. Она уже была в своем темно-синем платье, которое надевала только по значительным поводам.

— Джеймс, ты еще не готов? Мы опоздаем.

Я посмотрел на нее через зеркало. Она все еще была красивой. Даже спустя столько лет! Черт! Любимые женщины не меняются!

— Готов, — соврал я. — Просто думаю, стоит ли брать с собой пистолет. Вдруг на этой свадьбе кто-нибудь решит, что «в горе и в радости» — это слишком долго.
Она покачала головой, но в уголках губ мелькнула привычная грустная улыбка.

— Ты невозможен, Гэллоуэй.

— Знаю, милая — ответил я и наконец отвернулся от зеркала. — Наверное, именно поэтому ты до сих пор со мной.

Она лишь окинула меня взглядом с ног до головы.

— Поправь волосы, милый, и давай уже поедем.

Я взял шляпу с комода, хотя понимал, что сегодня она будет выглядеть так же неуместно, как и я сам. Но без нее я чувствовал себя голым. Перед тем как выйти из дома, я бросил последний взгляд в зеркало в передней. Человек во фраке смотрел на меня устало и чуть насмешливо.

— Ну что, старик, — тихо сказал я ему. — Поехали смотреть, как люди снова пытаются обмануть себя насчет вечной любви.

Щелкнул выключателем. Коридор погрузился в полутьму. Чья-то тень мгновенно стала густой и длинной.

Портленд все равно будет мокрым и грязным, даже если они решат, что сегодня светлый день.

***

Я проснулся в ту субботу в семь утра с таким ощущением, будто кто-то всю ночь сыпал мне песок в глаза. Бессонница снова меня победила. Лежал, глядя в потолок, и слушал, как уставший дождь тихо стучит по карнизам. Глория еще спала — дыхание ровное, спокойное. Я ей завидовал. Спать, как ребенок, — привилегия чистых или наивных душ. Мне этого уже не дано.

Тихо встал, чтобы не разбудить, поставил кофе. В половине восьмого набрал Артура Харпера.

— Шеф, это Гэллоуэй. Если нужна помощь — говори прямо. Я все равно уже не сплю.
Тот ответил быстро, голос был суетливым, скомканным.

— Джимми, ты серьезно? Из четырех устроителей двое отвалились. Один простудился, у второго бабушка умерла — сегодня похороны. Я бы тебя расцеловал, если приедешь помочь хотя бы с коробками. Нужно перенести украшения в зал и поставить цветочную арку перед входом. Без тебя мы до обеда точно не управимся.

— Приеду, — коротко ответил я. — Буду в восемь.

В восемь ноль пять я уже парковался у церкви Оукхевен. Здание выглядело мрачно даже при дневном свете — серый камень, потемневший от дождей, зелень мха на кладке, высокий шпиль, уходящий в низкое свинцовое небо. Церковь стояла здесь уже почти сто лет и, кажется, собиралась простоять еще столько же, равнодушно взирая на наши суетливые попытки соорудить себе счастье.

У входа в картонных коробках копошился Артур — грузный, красный, вспотевший, в рубашке с закатанными рукавами. Рядом с ним работали еще двое: высокий худощавый мужчина лет сорока пяти, представившийся мистером Греем (он тут был за главного), и молодой парень лет двадцати трех, Тим —  новичок, который больше мешался под ногами, чем помогал. Кэтрин, жена Артура, распоряжалась цветами.

Я подошел, кивнув всем сразу.

— Доброе утро. Сказали, тут нужны лишние руки.

Артур подскочил, хлопнул меня по плечу:

— Джеймс, ты спаситель!

Я замялся. Ненавижу все эти высокопарные фразы и слишком откровенное проявление чувств.

Следующие два часа прошли в тумане из запаха лилий и сырой древесины. Мы устанавливали огромную цветочную арку перед входом. Белые розы, зелень, тяжелые дубовые стойки. Красиво, дорого и чертовски неудобно. Я работал вместе с Греем; один раз он придержал для меня массивную створку двери, когда я заносил коробку внутрь. Я кивнул в благодарность. Его ладони на двери мне показались сухими и жесткими, как у человека, который привык работать с инструментами, а не с бумагами.

Чуть позже появился отец  Томас. Восемьдесят лет старику, не меньше. Согнутый артритом, с трудом переставляющий ноги после операции на бедре. Он медленно ковылял по залу, опираясь на трость, и только указывал дрожащей рукой:

— Арку чуть левее… Вот так... Цветы у алтаря повыше… Нет-нет, не так!..

Голос у старика был слабый, но с той интонацией, которая не терпит возражений.

К десяти утра арка наконец стояла. Выглядела она торжественно-белоснежной, нарядной, как свежий саван. Почему мне в голову пришло такое сравнение я и сам не понимал тогда.

Все сели передохнуть. Кто-то закурил под навесом, прячась от мороси. Мэри-Энн, приехавшая вместе с другими подружками невесты, выглядела непривычно серьезной в своих джинсах и кожаной куртке.

Я вытер руки о носовой платок и подошел к Харперу.

— Ну, вроде все. Дальше ты без меня справишься. Мне еще нужно домой заскочить, переодеться в этот чертов фрак.

Артур усмехнулся и кивнул с искренней благодарностью:

— Спасибо, Джеймс. Ты сильно выручил. Увидимся через пару часов.

Я попрощался. Отцом Томасом кивнул мне, не отрываясь от своих указаний Тиму. Я сел в машину, закурил, чувствуя, как ноет спина, и включил зажигание.

— Чертова свадьба… — проворчал я себе под нос.

До церемонии оставалось меньше четырех часов. Город за лобовым стеклом тонул в серой дымке, и предчувствие, которое я пытался заглушить со вчерашнего вечера, никуда не делось. Оно просто затаилось, как крыса под половицами.

***

— Давай уже поедем. —  повторила Глория.

Я сделал так, как она хотела.

При подъезде к церкви мотор моего старенького «Шевроле» начал странно хрипеть и плеваться.

— Кажется назад мы поедем на такси. — вздохнул я, втискиваясь в бесконечный ряд седанов и фургонов у часовни.

Цветочная арка у входа мне понравилась. Наверное, потому, что дела рук своих всегда милее чужих.

Суета, так ненавистная мне суета, которая обычно ни к чему хорошему не приводит, нарастала: девчонки то и дело бегали то в комнату невесты, то в туалет, то к алтарю; парни поправляли на себе даже то, что поправить в принципе было уже ненужно. А гости, включая Нила Голдшмидта, чинно усаживались на дубовые скамьи.

Мы с Глорией присели в самом конце зала. Жених в окружении своих дружков уже стоял у алтаря. Преподобный Томас нервно листал что-то в своих мудреных книгах, то и дело перекладывая тесемки. Наконец зазвучал орган. Марш Мендельсона.
Теоретически, мы с Глорией должны были первыми увидеть как Артур ведет свою Элизабет к алтарю. Но ни Артура, ни Элизабет почему-то не было.

Марш зазвучал снова. Легкий шепот пронесся по залу. Девочки с корзинками, наполненными лепестками роз, озадаченно переглянулись между собой.
Честно говоря, в этот момент меня заботили мои туфли. Сидеть в них еще как— то удавалось. Но стоять?.. Было невыносимо!

Когда марш зазвучал в третий раз, а невеста и Артур все не выходили, церковь наполнилась гулом, а я наполнился тем самым предчувствием в баре, которое, на самом деле, не дало мне нормально выспаться этой ночью.

Бенджамин Парк еще минуту мялся, переглядываясь то со своим отцом, то с друзьями, но в этот момент на пороге появился явно растерянный Артур.

—  Элизабет не выходит! — воскликнул он.

Бенджамин и его дружки кинулись к входу.

Какой черт меня понес за ними я до сих пор не понимаю.

Мы все стояли перед дверью в комнату невест. Артур стучал в массивную дубовую дверь, и звал Элизабет. А я уже понимал, что и то, и другое бесполезно.

— Ломаем дверь! — гаркнул я так, что все собравшиеся у двери словно пришли в себя.

Артур первым ударил ногой. Я повторил за ним. Но дверь не поддавалась.

Оба мы бились плечами в распятие Христа на двери, словно уверовали в то, что Спаситель действительно открывает тем, кто стучится к Нему.

По правде говоря, Спаситель не очень-то и хотел открывать. Но после нашей пятой отчаянной попытки защелка треснула и сломалась.