Bon Travail!

— Дуэ! Где, черт возьми, его носит?!

Покрасневшие глаза капитана блестели нетерпением. Зрачки сновали вдоль искалеченных стен. Вот из-за поворота показалась невысокая фигура в красно-синей униформе, откровенно плохо сидевшей на низком и тщедушном теле. Нелепо перебирая ногами и сжимая в худых руках деревянный планшет, эта фигура проковыляла меж луж прямо к подвыпившему капитану.

— Дуэ! Вот ты где, паршивец!

Дуэ постарался вытянуться в приветствии, но тут же получил оплеуху и попятился назад.

— Мразь! Сколько тебя можно ждать, у нас ружья простаивают без дела! — глубоким басом хрипел капитан — Соберись!

Оправившись от удара, Дуэ поправил съехавшее кепи так, чтобы из-под козырька не было видно лица разгорячившегося капитана, который уже отдавал приказ о начале "карательной акции". Напротив стены выстроились трое солдат с винтовками на перевес.

— Первую группу сюда!

Первым к стене подвели какого-то старика с густой бородой. Капитан подошёл к нему вплотную и подозвал к себе Дуэ:

— Чем занимался, что делал?
— Я был плотником...
— Где работал?
— В своей мастерской, пока была работа.
— Дальше!
— Потом пришлось её закрыть... — Старик замялся.
— Дальше, я сказал!
— Помилуйте, у меня дети, внуки! Они тоже хотят есть...
— Потому ты напросился в помощники к оружейнику? Отвечай!
— Да, там платили деньги... — почти шёпотом произнёс старик.
— Записал? — рявкнул капитан, повернувшись к Дуэ.
— Так точно — глухо ответил тот.

Засаленный карандаш скользил по бумаге.

— Пиши! Помощь в организации нелегального производства оружия с целью свержения существующего порядка – измена родине!

Капитан отошёл от начавшего рыдать старика. К стене подвели другого человека – в скромной рясе, с гладко выбритым лицом.

— Кто таков, что делал?
— Помощник капеллана, не совершал ничего противозаконного!
— Где был?
— Я прятался по чердакам. Клянусь, я им не помогал!
— Так значит трус! Пиши: оставил имущество церкви и государства на разграбление ворам – измена родине!
— Да как так можно, я ничего не мог поделать! — захлебываясь кричал клирик.
— К стене их! — завопил капитан.

Дуэ едва успел записывать все необходимое – карандаш предательски выскальзывал из вспотевших рук. Теперь он смотрел, как старика и дьячка поставили у стены, уже иссеченной ни одним десятком пуль.
Солдаты вскинули ружья.

Только опущенный козырёк кепи не давал увидеть лица этих... предателей. Были слышны лишь всхлипы и рыдания старика.

Я... я никогда не слышал, как рыдают старики... почти как дети..

Громом прогремели выстрелы и тела упали, будто раздавленные чудовищной силой.
— Убрать! — капитан утер рукавом свое красное лицо.

Козырёк кепи опустился ещё ниже. Пока солдаты кряхтели и убирали свежие тела, Дуэ не мог оторвать свой взгляд от своих записей. Неровные серые буквы теснились в графе "Обвинение". Две другие графы, "Имя, Фамилия" и "Приговор", были заполнены заранее. Тут были даже женские имена...

Тоже предатели?

— Следующих сюда! — снова заревел капитан, поправляя свой мундир.

Первым привели хромающего на правую ногу молодого человека в чистой льняной рубашке, а за ним — измученного вида монашку. Её взгляд, наполненный диким ужасом, впивался то в капитана, то в Дуэ. Её глаза цеплялись за любой шанс, они искали хоть каплю надежды.

Капитан, медленно покачиваясь, подошёл к монашке, но тут громом грянул чей-то голос:

— Я ветеран! Я видел Бон-ла-Ролан! Я видел, как гибли мои товарищи! Они дрались как львы! А где в это время был ты?! Я видел, как мразь в офицерском мундире отправляла нас прямо под немецкие пули. Где в это время был ты? Давай же, делай что должен и получи за это медаль!

Лицо капитана налилось кровью, дыхание стало тяжелым и походило на животное сопение, а выпученные глаза остановились на молодом предателе.

— Закрой свой рот, щенок!

Ветеран ухмыльнулся, сделал шаг и плюнул капитану прямо в лицо. Установилась тишина. Дуэ приподнял козырёк рукой и увидел, как капитан потянулся к кобуре и хрипло произнёс:

— Посмотри на себя, ты позоришь честь мундира...

Резким движением револьвер вылетел из кобуры, и тут раздался сухой треск выстрела. Но пьяная рука поспешила и промахнулась. Ветеран качнулся в сторону от просвистевшей рядом пули и тут же сделал ещё один шаг вперёд. Дуэ смотрел на него, на его дикую улыбку и выпяченную вперёд грудь, как вдруг раздался второй выстрел. Ветеран снова качнулся – на белой ткани рубашки расплылось алое пятно. Через мгновение он рухнул на землю.

Дуэ не успел отвести свой взгляд. Он все увидел и это сделало его соучастником… Вернее, он так думал.

Капитан подошёл к упавшему и еще раз спустил курок. Монашку подкосило ещё при первом выстреле, и, теперь, она сидела на земле, опершись спиной на иссеченную стену. Её лицо, побелевшее от ужаса, не выражало ничего, кроме пустого ошеломления. Глаза, мертвые и безжизненные, смотрели куда-то вдаль, а посиневшие губы тряслись в неудержимой судороге.

Капитан положил револьвер обратно в кобуру и протёр лицо рукавом.

— Этого тоже запиши. Предатель родины и воинской клятвы, посягнул на офицерскую честь.

Дуэ едва унимал дрожь в своём теле, пока пытался вывести нужные буквы на бумаге. Но тут карандаш выскользнул из его вспотевшей руки и ударился о землю.

Я не понимаю. Я не понимаю! — вертелось у него в голове — Я думал, что буду делать что-то важное, полезное.

Холодная рука потянулась за упавшим карандашом. Как когда-то... совсем недавно. С университетской кафедры раздавались речи о патриотизме, чести, долге. А меня от этих речей клонило в сон, и тогда я вновь, точно, как сейчас, обронил карандаш. Меня за это журили…

И нас тогда учили, что нет ничего выше и священнее нашего служения стране и её народу. Но кому теперь служу я?

— Дуэ! Очнись, идиот! Ты записал!?
— Так точно.

Капитан закатил глаза в негодовании и повернулся к монашке:

— Чем занималась?

Её голова повернулась на звук, но глаза всё так же смотрели в бездну. Она задергала уголком рта и тихо произнесла:

— Война же не женское дело… Я помогала всем… И федератам, и просто солдатам...
— Федератам!? Своими руками ты спасала убийц и предателей! Твои руки касались их, и ты так же порочна, как и они, а, значит, заслуживаешь разделить их судьбу! — лицо капитана расплылось в довольной улыбке.

«Как я её! Философски даже! —  читалось его лице.

— К стене её!

Дуэ прижал трясущейся рукой козырек кепи к самому носу. Теперь ничего не видно. Теперь спокойнее.

— Прошу, пощадите! — начала завывать монашка, которую только что под руки приподняли у стены.
— Капитан! Может не стоит делать полный залп? — послышалась неуверенная речь одного солдата из расстрельного отряда — Она же всего одна… Зачем патроны переводить?
Дуэ увидел боковым зрением, как капитан молча подошел к вопрошавшему: уже отточенным движением он выхватил револьвер из кобуры и с размаху впечатал его рукоять в щеку солдата.
—  Кто разрешал говорить? — ужасающе спокойно спросил капитан — Но, в целом, идея хорошая. На плечо!

Растерявшийся солдат, все еще приходя в себя, вскинул винтовку. Недолгая тишина. Выстрел. И вновь суета: убирают тела.

Дуэ посмотрел на свой список. Теперь он проклинал его.

—  Следующих сюда! — вновь эхом разнеслось по улице.

Эмиль. Эмиль… Почему здесь нет фамилии? У всех есть, а тут…

Козырек снова приподнялся. Ввели двоих: еще одного ветерана в изодранном мундире и разбитым в кровь лицом и… какого-то босого мальчугана.

Капитан косо посмотрел на мелкого ободранца и подошел сначала к нему:

—  Что ты здесь делаешь? — наигранно мягко спросил он.
А мальчуган лишь молча смотрел на капитана своими красными глазами, кои, видимо, не просыхали от слез на протяжении дней.
—  Ну? Молчишь? Как угодно… Дуэ!

Это последнее слово эхом зазвенело в ушах. Глаза испуганно метались из стороны в сторону и не смели подниматься. Руки не слушались и застыли в мертвом оцепенении. Послышались быстрые шаги. Кто-то подошел вплотную. Взгляд уловил на поясе подошедшего блеск оружейного металла.

—  Ты оглох, Дуэ? — спокойно спросил капитан.
—  Ни-и-ка-а-к не -ет… — запинаясь на каждом слоге ответил Дуэ.
— Так отвечай, когда к тебе обращаются, сволочь! Пиши! В рамках борьбы с… — капитан замялся, будто подбирая нужное слово, — маргинальными и неблагонадежными слоями населения принята мера – расстрел.

Лицо мальчугана никак не переменилось при этих словах.

Карандаш скрипел и едва двигался по бумаге, точно это был не карандаш, а неподъемное железное зубило, царапавшее гранит. А эта форма… красно-синяя, висела на Дуэ как клеймо позора. И тело теперь стонало под её тяжестью.

Капитан, тем временем, подошел к ветерану:

— Чем занимался?
— Убивал таких как ты! — задорно и с улыбкой на лице произнес покалеченный — Да, я уж натворил дел со своей Шасспо!
— С тобой всё ясно… К стене их!

Дуэ отвернулся и с силой сжал обеими руками планшет у себя на груди. Своим плечом он оперся на стену и закрыл глаза. Но он все еще мог слышать…

На плечо! Цельсь! Пли!

Из залпа раздался лишь один сухой треск выстрела. Что-то тяжелое упало у стены. Послышался детский плач, тихий и измученный.

— Вы, двое! Почему не стреляли?! — заверещал капитан — Всех! Всех отдам под трибунал! Опять всё самому…

Через пару мгновений прозвучали четыре быстрых хлопка, более слабых, чем ружейный треск.

— А теперь… мне надо промочить горло и сообщить о вас кому следует! Всем оставаться на местах и ждать! — рявкнул капитан.

Послышались быстрые шаги, затихшие через несколько секунд.

Дуэ нащупал рукой опору в виде неровного камня стены и, пошатываясь, пошел вперед, к улице. Его глаза налились слезами и не различали ничего, кроме марева яркого света и теней. Доковыляв до первого попавшегося жилого дома, он, не глядя, навалился на входную дверь. Это был парадный вход какой-то разграбленной лавки. Внутри было темно и душно. У самого края прилавка, около двери, ведущей вглубь подсобки, стояла молодая девушка, одетая в простое черное платье. Одной рукой она обнимала девочку, лет шести, а другой – сжимала расшитый белый платок. При виде Дуэ, едва перебиравшего ногами, она оттолкнула от себя ребенка и закричала:

— Беги, доченька. Беги!

Девочка едва устояла на ногах от неожиданного толчка и побежала внутрь дома, но споткнулась о порог и, с глухим ударом, упала в соседней комнате. Её мать, раскинув руки в стороны и закрыв собой дверной проход, продолжала кричать:

— Вон! Пошел вон от сюда!

Дуэ качнулся и упал на пол, схватившись одной рукой за её ноги. На лице матери читался гнев, но в глазах виден лишь страх смерти. Она смотрела на этого ужасного гостя свысока, смотрела так, будто верила, что взглядом можно убить. Но Дуэ поднял к ней свое лицо, по которому уже струились слезы, и открыл рот, чтобы закричать в ответ. Закричать так, как не умеет кричать ни один человек, закричать своим нечеловечески бездонным горлом прямо во мрак:

— Молю, не суди меня.