Глава 4. Фобии, мурашки, вздрагивания

Тайная жизнь тела. Инструкция по применению того, что вы в себе не любите


Часть I. «МУСОРНЫЕ» ПРИВЫЧКИ, КОТОРЫЕ СПАСАЮТ ЖИЗНЬ


Глава 4. Фобии, мурашки, вздрагивания.

Есть страхи, которые мы можем объяснить. Вы попали в аварию — боитесь ездить на машине. На вас напала собака в детстве — шарахаетесь от овчарок. Это понятно. Это биография. Это личная травма, у которой есть начало, середина и, при хорошем раскладе, конец в кабинете психотерапевта.

Но есть страхи, которые объяснить невозможно. Вы никогда не встречались со змеёй в дикой природе. Паук, которого вы видели, был размером с ноготь и сидел в углу ванной, не проявляя агрессии. Мышь, вызвавшая у вас приступ паники, просто пробежала по полу и явно испугалась вас больше, чем вы её. Почему же тело реагирует так, будто за вами гонится саблезубый тигр? Почему сердце колотится, ладони потеют, а ноги сами запрыгивают на стул?

Ответ кроется не в вашей биографии. Ответ кроется в биографии вашего вида. Добро пожаловать в мир готовых фобий — страхов, которые были вшиты в нашу нервную систему задолго до того, как мы научились говорить, писать и строить небоскрёбы.

Теория готовых стимулов: прошивка каменного века

В шестидесятых годах прошлого века психолог Мартин Селигман, тот самый, что придумал теорию выученной беспомощности, задался странным вопросом. Почему люди в лабораторных условиях легко приобретают страх перед змеями и пауками, но почти никогда — перед розетками, ножами или автомобилями? Ведь с точки зрения статистики, розетка убивает современного человека с гораздо большей вероятностью, чем паук. Однако фобия электрических розеток — это клинический курьёз, казуистика. А арахнофобия — массовое явление.

Селигман предложил концепцию preparedness — «готовности» или «предуготовленности». Суть её проста и гениальна. Мозг человека, как и мозг любого другого животного, не является чистым листом. Мы рождаемся с набором «полуфабрикатов страха» — нейронных контуров, которые готовы связать определённые стимулы с реакцией ужаса быстрее, чем другие. Эти стимулы — эхо опасностей, которые убивали наших предков на протяжении миллионов лет.

Змеи. Пауки. Высота. Замкнутые пространства. Открытые пространства без укрытий. Незнакомые люди (особенно мужчины). Кровь. Хищники с большими зубами и жёлтыми глазами. Всё это — эволюционно релевантные стимулы. Для того чтобы развить фобию на змею, достаточно одного неприятного эпизода. А иногда и вовсе не нужно эпизода — достаточно увидеть испуганную реакцию матери. Для того чтобы развить фобию на розетку, нужны годы целенаправленной, повторяющейся травматизации. Наш мозг просто не считает розетку достойным кандидатом для паники. В его «прошивке» нет такой строки.

Это не значит, что фобия змей неизбежна. Это значит, что потенциал для неё уже существует. Он дремлет в миндалевидном теле, в древних подкорковых структурах, которые не читают учебников по статистике и не знают, что в вашей стране змеи в основном неядовитые. Они знают только одно: «Змея = Смерть. Паук = Смерть. Беги или замри».

Почему мышь — это тоже страшно

С мышами интереснее. Мышь — не хищник. Она не укусит вас насмерть. Яд у неё отсутствует. По идее, бояться её нерационально. Но давайте посмотрим на мышь глазами нашего предка, живущего в пещере или примитивном жилище.

Мышь — это нарушитель границ. Она проходит сквозь стены. Она появляется там, где её не ждали. Она юркая, быстрая, непредсказуемая. Она переносит болезни. Она уничтожает запасы еды. Укус мыши, сам по себе не смертельный, в доантибиотическую эру мог привести к заражению и гибели. А главное — мыши активизируются в темноте. Там, где мы беспомощны. Там, где наш главный орган чувств — зрение — отказывает.

Страх мышей — это не страх быть съеденным. Это страх вторжения и потери контроля. Это страх перед тем, что живёт своей тайной жизнью у тебя под полом, пока ты спишь. Это древний ужас перед невидимой угрозой, которая нарушает безопасность твоего жилища.

Добавим сюда культурный слой. В средневековой Европе крысы и мыши были разносчиками чумы. Этот опыт, пусть и не генетический, но культурно закреплённый, передавался из поколения в поколение через сказки, поговорки и, что важнее, через материнский испуг. Ребёнок, видящий, как его мать с криком запрыгивает на стул при виде мыши, мгновенно усваивает: «Мышь = Опасность + Мамин Ужас». И никакие рациональные доводы потом не смогут перезаписать эту эмоциональную связь.

А что же таракан? Загадка хитинового соседа

Теперь перейдём к самому загадочному. Таракан. Существо, которое, казалось бы, должно вызывать у нас вселенский ужас. Он живёт в грязи. Он быстро бегает. Он шуршит по ночам. Он лезет в еду. Он переносит инфекции. У него есть усы, лапки, хитиновый панцирь — весь набор для «готового стимула». Но при этом огромное количество людей тараканов не боятся. Более того, есть те, кто спокойно берёт их в руки, а некоторые даже заводят мадагаскарских шипящих тараканов в качестве домашних питомцев и находят их «милыми».

Почему? Потому что таракан не прошёл эволюционный фильтр.

Змеи и пауки были угрозой для приматов на протяжении десятков миллионов лет. Наши далёкие предки жили на деревьях, где ядовитые змеи и пауки были реальной, ежедневной опасностью. Тараканы же — мусорщики. Они никогда не охотились на приматов. Они просто жили рядом, подъедая остатки. У эволюции не было причин встраивать в нас «прошивку» страха перед тараканами.

Поэтому страх перед тараканом — это феномен почти исключительно культурный. Он возникает из ассоциации «таракан = грязь = болезнь = смерть». Эту ассоциацию транслируют родители, соседи, фильмы ужасов. Если ребёнок растёт в среде, где тараканов демонизируют, он, скорее всего, будет их бояться. Если же он растёт там, где к ним относятся нейтрально (или, как в некоторых азиатских культурах, даже как к еде), страх не формируется.

Психоаналитик, слушая этот разговор, добавил бы ещё один слой. Таракан, в отличие от мыши, вызывает не столько страх, сколько отвращение. А отвращение — это эмоция, тесно связанная с вытеснением, с тем, что мы не хотим признавать в себе. Таракан, живущий в тёмных, грязных углах, ползущий по ночам, — это идеальная метафора для «нечистых» мыслей, подавленных желаний, теневой стороны личности. Бояться таракана — значит, возможно, бояться встретиться с чем-то тёмным и непризнанным внутри себя. Это уже территория не эволюции, а индивидуальной психологии.

Почему сосед дядя Петя берёт мышь в руки и не боится?

Вернёмся к вопросу, который был задан в самом начале. Почему одни люди падают в обморок от мыши, а другие спокойно выносят её на улицу в ладошке?

Ответ — в сочетании трёх факторов.

Первый фактор — генетическая предрасположенность к тревожности. У некоторых людей миндалевидное тело просто более реактивно. Оно громче кричит при малейшей опасности. Это не плохо и не хорошо, это особенность нервной системы, закреплённая в генах.

Второй фактор — ранний опыт. Видел ли ребёнок испуганную мать? Была ли у него собственная травматическая встреча с грызуном? Или, наоборот, он рос в деревне, где мыши были такой же частью пейзажа, как воробьи и куры? Если в детстве вы играли с хомячком или морской свинкой, ваш мозг научился категоризировать мелких грызунов как «домашних, безопасных». Мышь для вас — просто дикая версия хомячка.

Третий фактор — личностный смысл. Что символизирует мышь конкретно для вас? Для кого-то это просто зверёк. Для другого — символ беззащитности и уязвимости (маленькое, серое, дрожащее существо, которое легко раздавить). Для третьего — символ наглого вторжения (она посмела прийти в МОЙ дом!). Для четвёртого — эротизированный символ (не будем углубляться, но психоанализ полон таких примеров). От этого символического значения зависит сила эмоциональной реакции.

Что с этим делать?

С готовыми фобиями, в отличие от приобретённых, работать одновременно и проще, и сложнее. Проще — потому что они редко имеют глубокие личностные корни. Часто это просто «сбой прошивки», активация древнего контура, который можно перенастроить. Сложнее — потому что они не поддаются рациональным доводам. Объяснять человеку с арахнофобией, что паук-крестовик не ядовит и убежит быстрее, чем он его заметит, — бесполезно. Миндалевидное тело не слышит кору больших полушарий. Оно слышит только опыт.

Поэтому работа с такими страхами идёт через поведенческий опыт. Через постепенное, контролируемое, безопасное сближение с объектом страха. Сначала — картинка. Потом — видео. Потом — наблюдение за пауком в террариуме через стекло. Потом — стекло убирают. Это долгий путь, но он работает. Мозг учится новому: «Смотри, ты рядом с пауком, а сердце бьётся ровно. Опасности нет. Можно перезаписать прошивку».

И, конечно, не обесценивайте свой страх. Не надо героически брать мышь в руки, чтобы «победить себя». Начните с малого. Посмотрите на фотографию мыши. Заметьте свои ощущения. Подышите. Скажите себе: «Это просто картинка. Я в безопасности». И только потом, если захотите, двигайтесь дальше.

Резюме для внутреннего пользования

Итак, ваш страх перед змеями, пауками или мышами — это не личный провал. Это наследство. Тяжёлое, неудобное, иногда мешающее жить, но — наследство. Ваш мозг носит в себе карты опасностей, составленные предками, которые выжили именно потому, что боялись. Вы — потомок тех, кто, увидев змею, не стал проверять, ядовитая она или нет, а просто отошёл подальше. И благодаря этой осторожности вы здесь.

В следующий раз, когда ваше тело включит сирену при виде безобидной мышки, не ругайте себя за трусость. Скажите своей лимбической системе: «Спасибо за службу. Я понял. Угроза зафиксирована. Но сегодня мы не в пещере. И эта конкретная мышь не хочет нас убить. Она просто хочет найти крошку печенья. Давай выдохнем».

И если сосед дядя Петя в этот момент спокойно возьмёт мышь и вынесет её на улицу, не завидуйте ему. У него просто другая прошивка. Или другая биография. Или другая мама. Или он просто не читает эту книгу, а зря.


Мурашки:

почему от страха, холода и музыки одно и то же

Вы слушаете любимую песню. Наступает тот самый момент — модуляция, высокая нота, пронзительный аккорд. И вдруг по коже бегут мурашки. Волоски на руках встают дыбом. Холодок пробегает по спине.

Почему? Вы не замёрзли. Вам не страшно. Вокруг ни одного хищника. Но тело реагирует так, будто вы только что услышали рык саблезубого тигра или вышли на мороз без пальто.

Это пилоэрекция — рефлекс, заставляющий крошечные мышцы у основания волосяных фолликулов сокращаться. Волосы встают дыбом. У наших покрытых шерстью предков это имело два очевидных смысла. Первый — терморегуляция. Поднятая шерсть создаёт воздушную прослойку, которая лучше удерживает тепло. Второй — устрашение. Распушённая шерсть делает животное визуально больше и страшнее для врага. Вспомните кошку, которая выгибает спину и топорщит шерсть при виде собаки.

У нас шерсти почти нет, поэтому ни согреться, ни напугать кого-либо мурашками мы не можем. Но механизм остался. И самое загадочное — он включается не только от холода и страха, но и от музыки. От красивого пейзажа. От сцены в кино, которая трогает до слёз.

Почему? Нейробиологи предполагают, что сильные эстетические переживания активируют ту же древнюю систему симпатической нервной системы, что и страх. Мозг воспринимает «пиковое» эмоциональное переживание — будь то ужас или восторг — как нечто, требующее мобилизации всего организма. И включает древний рефлекс. Просто потому, что другого рефлекса для «сильных чувств» у него нет.

Так что в следующий раз, когда музыка проберёт вас до мурашек, не удивляйтесь. Это просто ваше тело говорит: «Я чувствую. Сильно. Очень сильно». Жаль только, что шерсть от этого гуще не становится.



Вздрагивание при засыпании: привет от древесных приматов

Вы устроились поудобнее. Подушка приняла форму головы. Одеяло греет. Мысли замедляются, образы становятся размытыми, вы проваливаетесь в сон. И вдруг — рывок! Нога дёргается, рука взлетает, всё тело содрогается, как от удара током. Вы просыпаетесь с колотящимся сердцем и ощущением, что падали с обрыва.

Это гипнагогический рывок, или миоклония засыпания. Знакомо почти каждому. И это не болезнь, не неврологический сбой, не предвестник чего-то страшного. Это — привет от очень далёких предков.

Учёные предполагают, что этот рефлекс достался нам от древесных приматов, которые спали на ветках. Представьте: вы — древний примат. Вы устраиваетесь на ветке, расслабляете мышцы, готовитесь ко сну. Мозг, переходящий в режим сна, даёт команду мышцам расслабиться. Но расслабление мышц для мозга, привыкшего контролировать положение тела на высоте, — это сигнал опасности. «Мы теряем опору! Мы падаем!» — паникует древняя подкорка. И дёргает тело, чтобы проверить: «Эй, мы ещё на ветке? Всё в порядке?»

Этот рефлекс совершенно бесполезен в современной кровати с ортопедическим матрасом. Но эволюция не спешит избавляться от старых программ, если они не мешают выживанию. А гипнагогический рывок не мешает. Просто иногда пугает.

Так что, если вы вздрогнули, засыпая, не волнуйтесь. Это не бессонница и не невроз. Это просто ваш внутренний примат проверяет, не свалились ли вы с ветки. Всё в порядке. Ветка надёжная. Можно спать дальше.