Пожалей бабушку

Никиту на всё лето отправили на юг к бабушке. Мария Жановна, так звали бабушку, жила в квартире, в старом фонде. Входная дверь открывалась прямо на улицу. Сразу вверх поднималась крутая лестница с широкими деревянными ступеньками. На площадке размером в шесть квадратных метров находилась кухня — тесная, развернуться негде. Справа при входе раковина с холодной водой. Напротив входа  светло-коричневый деревянный комод с посудой. Под окном — небольшой квадратный столик с табуретками. Слева дверь в огромную комнату около тридцати квадратных метров. Полы и двери окрашены масляной краской. Потолки высокие, около трёх метров. На потолке в центре круглая лепнина, висит пяти рожковая люстра из матового стекла. Слева три окна с высокими проёмами в рост человека. В углу комнаты напротив двери — прямоугольный короб до потолка — газовая печь, обогревающая квартиру холодными осенними и зимними вечерами. Никита, несмотря на его жизнерадостный и любознательный характер, не доставлял особых хлопот. Единственное — он не отпускал бабушку от себя ни на шаг. Просыпаясь днём и обнаруживая рядом с собой сидящую другую бабушку Веру из соседнего двора, начинал громко плакать и звать свою бабушку. Никакие уговоры не помогали. Поэтому Мария Жановна пулей летела на рынок, быстро покупала все необходимые продукты и бежала домой. Она тщательно следила, чтобы её внук  был накормлен и опрятен, чисто вымыт. Эмалированный таз стоял на полу, из чайника только что Мария Жановна налила кипяток, пар поднимался до потолка. Бабушка потянулась к крану с холодной водой — спина болела, пальцы плохо слушались. Она не услышала, как Никита вбежал в кухню.

Он не хотел ничего плохого. Просто увидел воду — и захотелось бултыхнуть ногой, как в лужу.

Крик был такой, что соседка снизу с полуподвального помещения постучала шваброй в потолок. Никита не помнил боли — только белый свет перед глазами и собственный голос, которого он сам испугался. Бабушка схватила его на руки, прижала к груди, а он вырывался и кричал: «Горячо! Больно!»

Красная ступня вздулась пузырями за минуту. Зинка со двора прибежала, крикнула: «Соли сыпь, соль вытянет!» Насыпали крупной соли — Никита заорал ещё сильнее. Баба Вера посоветовала холодную воду. Опустили — боль отпустила, но на ноге уже вздулись жёлтые волдыри, прозрачные, как мыльные пузыри.

Наступать нельзя. Никита вскарабкался бабушке на спину. Она была маленькая, худая, с горбиком — его ноги почти волочились по земле. Но она несла. Каждый день в поликлинику, через весь город. Жара, пот течёт по лицу, а она молчит. Только спросит: «Ну как, Никитушка, не больно?» — «Не-а», — врёт он, потому что перевязка — это когда сдирают присохший бинт и снова больно.

Хирург, пожилой, с усталыми глазами, сказал ему в последний день:
— Знаешь, Никита, кого мне больше всех жалко?
— Меня?
— Нет. Твою бабушку.

Никита тогда не понял. А бабушка заплакала — тихо, отвернувшись к стене. Дома она завязала рубчик бинтом, чтобы дочка не увидела. И не сказала ни слова. Боялась: «Недоглядела, доверять нельзя».

Дочь узнала через год. Мыла Никиту, увидела еле заметный белый шрамик на тыльной стороне стопы. — Мама, что это?
Бабушка молчала. Дочь кричала в трубку: «Почему ты не сказала?! Я бы приехала, забрала! У тебя же сердце больное!»

А Никита, которому тогда было пять, стоял рядом и улыбался:
— Повезло мне, да? Всё лето на бабушке катался!

Он не знал, что такое стыд перед собой. И что бабушка до самой смерти прихрамывала на ту ногу, на которую пришлась вся его детская тяжесть. Не от ожога. От любви.
1981 год.