Вдребезги

1.

То лето было действительно хорошим. Мы ходили купаться и загорать. Плавать я правда не умею, но смотреть на сверкающую, теплую воду, на размеренно проходящие мимо лодочки мне очень нравилось. А он плавал много. Делал в воде какие-то невозможные трюки. Я смеялась и очень им гордилась. Он подходил, брызгал на меня водой и улыбался. Мы садились рядышком и начинали говорить.

- О чем вы говорили?

Обо всем. Мы много шутили. Обсуждали нашу свадьбу, которой, я знала, никогда не будет. Но думать о комичности церемонии, о наших до боли разнообразных друзьях – интеллектуалах, художниках, поэтах, алкоголиках, заводчанах и даже бездомных – было очень весело.

- Почему ты была уверена, что вашей свадьбы никогда не будет?

Я могу сказать «потому что он пил или нестабильно работал», но это не совсем правда.

- А в чем правда?

Я не знаю… Однажды мы были вместе. Это был грустный вечер. Он выпил и кое-что мне рассказал. Мы смотрели какой-то странный артхаусный фильм – один из тех, которые, вроде бы, нравятся, но после них такое ощущение, что ты оказался в каком-то душном, грязном и липком месте. Он начал вести себя слишком самоуверенно и поделился залихватской и мерзкой историей, как изменил своей бывшей девушке, как унизил ее и, по сути, растоптал. Я сидела будто громом пораженная. Оказалась, я могу пережить свою боль, но не могу пережить боль другого человека. Я хотела увидеть в нем – рассказывающем все это – обиженного и надломленного мальчика, который рушит все вокруг, потому что изувечен внутри. Но сама превратилась в плачущую маленькую девочку.

- Но ты говорила, что лето было хорошим?

Да-да. Очень радостным и светлым. Я вошла в его семью. Меня смешили шутки его мамы. Она говорила, что с удовольствием поменялась бы детьми с моими родителями. Я понимаю, что это не весело. Но я почувствовала себя своей – родной и любимой. Мне нравилось гулять с ним – по лесу и по горам. Бывают года с особенно нежным, приветливым летом. Был именно такой год. Я собирала цветы и постоянно улыбалась, гадала при нем на ромашке. Он забавно напрягался и ждал подвоха, но ромашка всегда давала позитивный ответ. С нами часто бродила смешная, ласковая собака. Она постоянно терялась, боялась каждого шороха, огромная – пыталась забраться ко мне на руки и спрятаться при виде опасности. Я понимала, что он меня любит, и видела в его глазах доброту. Демон, который так сильно обидел его девушку и со смаком рассказал обо всем мне, кажется, совсем исчез в нем.

У меня есть странная теория про монстра. В детстве я думала, что он вселялся в моего папу, когда тот пил. Но нужен монстру совсем не папа, была уверена я, а моя маленькая душа. Он раз за разом разбивал мою любовь к папе, заставлял меня мучиться и рыдать. Я выросла, сбежала от него. И вот монстр снова меня настиг. Но тем летом все было хорошо. Мои шрамы на лице подживали, нога почти перестала хромать. Я была счастлива и наслаждалась покоем и солнцем.

2.

Познакомились мы очень просто. В то время я организовывала концерты в клубах, помогала друзьям с небольшими музыкальными фестивалями. К своей работе я относилась чересчур ответственно. Но так и нужно. Наверное. А сфера сама по себе была гипернеответственной – концерты вечно сдвигались, переносились и отменялись. Кто-то пил, кто-то впадал в депрессию, кто-то оказывался умалищенным, кто-то беременел, кто-то резко становился святым, уходил работать в офис или на завод. И я во всем этом хаосе до блеска полировала свой нереализованный материнский инстинкт. Временами я оказывала материальную помощь, временами – психологическую. Но чаще всего я сама была в шаге от переутомления и нервного срыва.

Тот фестиваль я готовила в нещадных условиях. По ночам писала рекламные посты, пыталась найти замену слившимся спонсорам, ежедневно то тут, то там меняла сетку выступающих групп, но одновременно жутко кайфовала. Получалось что-то дико летнее и настоящее. Главные организаторы давали полную свободу, подбадривали, но слезно просили только об одном: «Нам предоставили площадку федерального подчинения, давай не сильно выходить за рамки 18+. Мы тут не Вудсток, ни на что не претендуем, а терять свое имя, авторитет и возможности совсем не хочется». И я обеими руками была за. Группа за группой, выступление за выступлением все было душевно и талантливо, в меру провокационно и актуально. Пока не настало время группы, в которой я встретила свою любовь. Да, я поступила непрофессионально. Я доверилась своему коллеге, рассказывающему взахлеб, какие они классные. Я оставалась абсолютно спокойной и уверенной в стабильном выступлении, даже знание о легком психическом расстройстве товарища меня не насторожило. Да что говорить – слова «пост-ирония» и «пост-панк» относительно творчества коллектива не подтолкнули меня к прослушиванию хотя бы одной песни.

Как назло, в тот день, я была загружена другой работой, пропустила чек и подошла к самому началу концерта. Стали подтягиваться какие-то креативные дети – пакеты детей нещадно гремели. Взрослые тоже подходили активно. Та или иная тара была у всех. Я познакомилась с угрюмыми участниками группы. Они нервно курили и сосредоточенно молчали. На земле – рядом со сценой – лежал лист со списком заявленных композиций. Я его подняла, пробежала строчки, где обсценная лексика гармонично чередовалась с названиями напитков, которые лучше не употреблять, – и мое сознание поплыло в другую реальность. Я ощутила, что все кончено, и, шатаясь, пошла к ничего не подозревающим организаторам. Я пыталась что-то промямлить, мол совсем не знала и не ожидала, доверяла и была обманута. Тут начался концерт. Дети и взрослые весело запрыгали, достали из пакетов тару и стали дружно подпевать и подпивать. А мы с ребятами ошарашенно молчали. Кто-то ушел. Я плакала и время от времени собирала разбросанные пустые бутылки. Да, я думала о сохранности камерной и дружелюбной федеральной площадки, но больше о своих коллегах, которые доверяли мне и которым так тяжело было все здесь устроить. На следующий день мы встретились и мудро решили: «Здесь у нас не Вудсток, сами не расскажем, никто не узнает. Зато аудиторию расширили. Мало ли, возможно, в следующий раз дети с бутылками придут на один из концертов классической музыки, которые тоже проходят здесь. То есть даже доброе дело сделали». Другими словами, ничего страшного не произошло. Только сама я, и это стоит признать, очень люблю пост-панк, пост-иронию и угрюмых мужчин.

3.

- Что ты сделала, чтобы начать общаться с ним?

Впала в глубокую депрессию. Меня одолело жуткое одиночество, как болезнь – всепоглощающая и неизлечимая. Я потихоньку умирала. И радовали меня только его тексты в социальных сетях и редкие записи выступлений, которые я находила. Я начала слушать песни и смотреть фильмы, понравившиеся ему в пространстве интернета. У меня как будто появился друг и много надежды. Я сконструировала себе кого-то нереального – не его. Умом я понимала, что вновь мечтаю о сказке, пытаюсь исправить и спасти человека, которого, по сути, не знаю и с которым все изначально сомнительно началось. Но сердцу и психологическим травмам не прикажешь, они цепляются за подобное, как за спасательный крючок, коварно разрывающий слегка поджившие раны. С той – противоположной – стороны смартфонного экрана происходили схожие процессы. И однажды вечером он мне написал. В тот момент, как сейчас помню, я переживала острый приступ одиночества, зачем-то сидела около ванной и по-детски беспомощно плакала. Его сообщение моментально стало волшебной сбывшейся мечтой. Я готова была пойти и поехать куда угодно, впустить к себе домой, обогреть и поделиться самым сокровенным. Мне даже в голову не пришло, что это пьяное, шальное сообщение потерявшегося мужчины. Или интуитивно пришло, и я почувствовала, что именно здесь ждут моей помощи и душевной теплоты. Спасающий никогда не одинок, спасающего греет иллюзия, а иллюзия – самое ослепительное солнце.

Однажды в детстве маме на работу привезли груду детских игрушек. Я знала, что у нас нет денег, но увидела его – маленького вислоухого песика. Бежево-коричневого и с белым бантиком на груди. Мама заметила мои полные слез и надежды глаза, она ласково обняла меня и протянула крохотного, синтетического друга. Я обняла его пушистое, синтепоновое тельце и впервые узнала, что любовь – это часто воображение. Я помню его до сих пор – его круглые глазки, черный носик и шапочку на голове. Я придумала его как живого и того, другого я тоже придумала. Я выбрала его из груды скомканных мечтаний и создала образ, который не имела права на кого бы то ни было надевать.

4.

Я бегу на автовокзал, сажусь в автобус и выстраиваю маршрут, чтобы завтра – после его концерта в другом городе – вернуться домой и успеть на работу. Он меня не проводит и не даст мне денег, но это не так уж важно. Во-первых, я благоухаю, как роза, предвкушая отработку сценария спаситель – жертва. Во-вторых, я не ходила на тусовки в семнадцать, поэтому хожу на них в тридцать.

Я влетаю в задымленный и прокуренный клуб, не слышу себя и превращаюсь в крутую старшеклассницу – то есть выгляжу слегка полоумной. Но здесь это не бросается в глаза: мы все, случайные гости этого почти затонувшего музыкального Титаника, трогательно неадекватны и маргинально милы.

Его группа должна выступить пятой, но тайминг как всегда безнадежно сдвинулся. И вот я попиваю какой-то подростковый коктейль под рок-баллады взрослых длинноволосых мужчин. Волосы их с проседью, тексты с причастиями, а музыка – с живыми музыкальными инструментами. Их поклонники – жены и зрелые коллеги по работе. Они легко и душевно отрываются и в пылу танцевальной эйфории бьют локтями испуганных подростков, которые кротко прижимаются к стенкам в ожидании своих любимых групп. Но вот настает и их время. На сцену выходят крутые мальчики – в спортивных костюмах, белых кедах, темных очках и с зачесанными наверх волосами. Они читают ритмичные тексты и как будто жуют жвачку, я не понимаю ни слова, но активно двигаюсь и улыбаюсь юношам и девушкам, которые годятся мне в первобытные сыновья и дочери (так я называю людей, которые младше меня на десять-пятнадцать лет). Постепенно до меня начинает доходить смысл песни – в ней поется о судьбе юноши из небольшого российского городка, который поднял кучу бабла, то есть заработал много денег. Вернее, они ему как-то перепали благодаря отношениям с девушкой, которую он почему-то постоянно называет «сукой», а еще вспоминает о ее отце – каком-то сверхбогатом, что необычно для региона, бизнесмене, зачем-то подарившем своему несостоявшемуся рэп-затю ламборджини. Лирический герой песни явно чувствует себя состоявшемся и успешным, полностью растворяясь в этой сладкой художественной фантазии.

Следом выходит худенькая девушка в черном кожаном костюме. Она почему-то окидывает меня высокомерным взглядом, делает глоток пива из банки и начинает энергично прыгать под бодрую музыку. Вот здесь я погружаюсь в звуки своего поколения – с нескончаемой иронией, где каждая фраза – шутка и смех над собственной болью, где невозможно вырасти, ведь быть ребенком у тебя не было права. Я смеюсь вместе с текстом над нашим детством, взрослой жизнью и их постоянным воссоединением. Я танцую, пока не вспоминанию, что меня кто-то видит и может заметить, насколько все во мне не так.

Наконец-то выходит он – и гротеск набирает максимальные обороты. Он кривляется, изображает из себя пьяного дурачка, странно шутит. А я плачу и зачем-то именно сейчас думаю о нашем будущем. Ко мне подходит молодой мужчина в белой рубашке и стильных джинсах. Он начинает со мной флиртовать, рассказывает о работе финансового менеджера и неожиданно зовет поехать вместе в Объединенные Арабские Эмираты. Я рассеянно отказываюсь и объясняю, что у меня есть парень. Менеджер озадаченно спрашивает, кто он? Я задумчиво показываю на сцену, где лежит мой избранник, демонстративно бьется в конвульсиях и кричит в микрофон. Мужчина обреченно вздыхает, как будто он давно и заранее знал о моем ответе, и спокойно произносит: «Ладно, его тоже возьмем».

Конечно, я никуда не еду. Вернее, еду на вокзал и сажусь на последний ночной автобус. Я сворачиваюсь калачиком на сиденье, пытаюсь согреть руки и моментально проваливаюсь в тяжелый дорожный сон. Это партию я отыгрываю в одиночестве и проигрываю сама себе.

5.

- Был ли случай в ваших отношениях, который обидел тебя сильнее всего?

Я готовила мероприятие о бардовской музыке – ламповый концерт со вставками из стихов. Я читала и слушала, слушала и читала. Временами подходила к нему и просила совета. Наши вечера наполнялись теплым и светлым воздухом, о котором мне и сладко, и горько вспоминать. Он пел и играл, я неумело подпевала и временами покатывалась от смеха. Его пародии на бородатых физиков-ядерщиков, которые возьмут влюбленную в них женщину только после того, как споют им свою стотридцатую задушевную песню и дорасскажут бесконечную историю о небывалых экспедициях, делали меня счастливой и заставляли верить. В эти нежные вечера между нами звучали такие красивые песни, что мир вокруг превращался в трогательный музыкальный фильм.

Я попросила его выступить на мероприятии и меня поддержать. Он согласился и постоянно репетировал, а в моем сердце появлялись все новые улыбки и на бесконечном повторе звучали любимые песни. А потом неожиданно он исчез – просто растворился в тумане запоя и каких-то странных друзей. И, возможно, я совершила ошибку – я начала ему писать, давить на совесть, умолять вернуться. Опять мне чудилось волшебство, а не раскромсанный банальный концерт с моей погибающей жизнью вперемешку. А раскромсанным и усеченным он был по самой обычной причине: музыканты, бывает, пьют, и любимые мужчины, бывает, пьют тоже. Я же верила в волшебство и не хотела сдаваться.

Все началось поздним вечером. Пришли мои друзья и коллеги, знакомые и незнакомые. Многие понимали, как этот концерт важен для меня, как я готовилась и работала над музыкальностью и атмосферой. Я мечтала создать ощущение времени, передать искренность и лиричность. Восприятие прошлого переживалось сложно, война перемешивалась с инфантилизмом, а одиночество – с бескрайней дружбой. Я и не заметила, как в зале появился он – ровно ко времени своего выступления, с гитарой и циклично пошатывающимися ногами. Густой мрак поплыл у меня в голове, голос беспомощно задрожал, но зачем-то объявил его выступление. Он резко направился к сцене, пару раз облокотился на зрителей, оскалился и извинился. Взял первый аккорд – и наша музыка превратилась в ад, в бессвязные выкрики, пошлые шутки и безумие. Следом, покачиваясь, вышла я. Мои руки нервно мяли бумагу, губы читали какие-то стихи, а взгляд бешено блуждал по залу. В нескольких глазах я встретила удивление, в нескольких огромную жалость, в некоторых спокойную усмешку, в некоторых легкий интерес и в одних – тонущее безумие. Я замолчала и услышала резкие аплодисменты – единственные, поэтому чересчур заметные. С беспомощностью и мольбой о пощаде я посмотрела ему в глаза и объявила следующий номер. Ощущение загнанного зверька росло во мне, ожидание упреков и вопросов становилось больше, но все вокруг тяжело молчали и в конце концов незаметно разошлись. Он ушел тоже. Ко мне подсела подруга и ласково обняла. Я что-то промычала и поняла, что не могу плакать.

Путь домой был тяжелым, мысли о завтрашнем дне тоже. Входная дверь от нашей квартиры не была заперта, а он крепко и бессознательно спал на диване. Я переоделась, легла рядом и почувствовала огромный спазм, который скручивает каждую клеточку тела и ядовито уменьшает отведенное мне время.

6.

А благодарна ли ты ему за что-то?

Бывали вечера, которые мы проводили в обнимку и смотря фильмы. Мы смеялись вместе, придумывали плохие шутки, рассуждали о музыке и сплетничали про общих знакомых, всегда соглашаясь с их странностями и комичными чертами. Я ощущала, что передо мной находится настоящий друг, рядом с которым моя душа расцветает, каждую секунду я учусь чему-то новому и вижу этот мир ярче. Однажды мы листали энциклопедию по литературе, и он рассказывал мне что-то интересное о каждом поэте – кто рано умер, кто беспробудно пил, кто страдал от неразделенной любви, кто добился любимую, но свел ее своей писательской карьерой в могилу. Я шутила, что никогда мужчина так интересно не намекал мне на перспективы в наших отношениях, и восхищалась его эрудицией и желанием читать. К тому времени я уже много работала, поэтому просматривала книги только урывками, в основном в транспорте и перед сном.

Бывали вечера, полные любви, когда каждая клеточка твоего существа хочет раствориться в том, кто рядом. Я помню наши смыкающиеся пальцы и тепло его кожи – обжигающее и ускользающее. Я помню его глаза, в которых жила добрая улыбка и бесконечная любовь. И боль, которая сменяется волнами счастья.

Бывали вечера, когда я обретала семью, потому что это он мне ее подарил. Со всеми трудностями и странностями, незадачливыми родственниками и избалованными домашними животными, но настоящую семью, где меня приняли и любили, где старались повкуснее угостить и спрашивали, не устала ли я.

Бывали дни, наполненные таким ярким солнцем, что было ощущение – ты попала в рай. Ты прислоняешь ладошку ко лбу и пытаешься разглядеть – правда ли это. Расшатанные доски двигаются под ногами, но тебя все время поддерживает кто-то близкий и родной. А ночами вы смотрите на большое звездное небо, оно закругляется и как будто тоже хочет взять в объятия. Созвездия мерцают в тихом спокойствии, и даже на миг не получается представить, что это счастье пройдет очень скоро – буквально через несколько часов.

Через пару лет наша общая знакомая сказала, что я никогда его не любила, что я не умею любить. Мне было трудно что-то ответить. Я промолчала и стала думать о той силе, которая постепенно и поступательно вытолкала из меня любовь. И оставила меня пустой и разрушенной. Господи, как же я снова хочу полюбить.

7.

Мой город немного линчевский – туманный, горный, с вязким и мерцающим ночным пространством. Я думала об этом, когда выходила из подъезда и шла на автобусную остановку. В тот вечер меня поразило удивительно ясное звездное небо и большая, яркая луна. Она согревала холодный апрельский воздух и разливалась по земле тысячью сверкающих светлячков. Все вокруг было загадочным и волшебным. Я на секунду замерла от восторга, а потом улыбнулась, ведь таинственное мерцание исходило, от осколков стеклянных бутылок, щедро разбросанных возле мусорки.

Я подошла к остановке и через десять минут села в автобус. По дороге перечитала испуганные сообщения от его мамы, друзей и сестры. В каждом были одни и те же вопросы: где он, с кем он, жив ли он, могу ли я его найти. И последнее сообщение – от незнакомого мне человека. С адресом, телефоном и просьбой приехать. Я быстро нахожу дом, поднимаюсь на третий этаж. Мне открывает смазливый молодой парень, за ним прячется милая, трогательная и, возможно, глуповатая девушка, которой, как и мной, пользуются. Оба пытаются быть дружелюбными и подводят меня к нему – иссохшему и как будто уменьшившемуся в размерах. Он протягивает ко мне руки и просит забрать к себе – я вижу в его глазах просьбу, боль и ясное осознание своей власти надо мной. Я слышу все, что он обо мне рассказывает в последние недели, чем хвастается и чем гордится. Мне становится душно, противно и начинает тошнить, но бросить его я не могу.

Набираю адрес, чтобы вызвать такси. И вдруг слышу приглушенный голос: «Вы что, не вызывайте, мой друг довезет куда скажете. Он как раз приехал. Слышите – заходит». Я покорно отменяю заказ – все вместе мы спускаемся вниз, к машине. Я вталкиваю его покорное и вяло шутящее тело на заднее сидение и хочу сесть с другой стороны, но ручка почему-то не срабатывает. И я моментально оказываюсь в кресле рядом с водителем. Пристегиваюсь, ощущаю толчок начала движения и погружаюсь в мысли о своей жизни и ближайших действиях. Я смотрю в пустоту сверкающей ночи и неожиданно пропадаю из жизни. Кусок времени и пространства вырывается из моего существа, оно превращается в ничто – абсолютный ноль. Возможно, я иногда вылезаю наружу, потому что помню ироничный вопрос медбратьев – «Ты пила?». Вообще, иногда мужская ирония настолько неуместная и обидная штука, что не удивлюсь, если она, как электрошок, и спасла мне жизнь.

Потом были вопросы инспекторов ГИБДД и врачей. Я лежала, не знала, что произошло, но понимала, что покалечена. Еще я понимала, что осталась одна, со мной рядом никого нет. Мне объяснили, что нужно сделать КТ, то есть перенести мое тело в другое здание. А ночь – мужчин в больнице мало, поэтому найти мне их нужно самой. Я звоню ему и слышу гудки разряженного телефона. Я набираю того молодого парня – вот он отвечает, быстро находит какого-то приятеля и помогает мне. Попутно рассказывает, что все живы и, в общем-то, целы: только я и две машины не смогли избежать крупных поломок во время столкновения.

 Очнутся было непросто. Все координаты сбились – мозг не понимал, находится ли он в будущем или далеком прошлом. Память о кромешной, испепеляющей пустоте мучила и не давала ухватить реальность. Со всем этим помогла справиться медсестра, которая, недоверчиво поглядывая то на меня, то на диагноз, в конце концов произнесла: «Только сотряс! Вставай и поднимайся на второй этаж, определю тебя в палату».

В белой, квадратной палате включили свет, посадили меня на кровать и принесли черный пакет с вещами – окровавленной курткой и сумкой, где все было на месте. Потом ты скажешь, что нам повезло, ведь в черном пакете принесли предметы, а не меня. Молодая, чуткая медсестра попыталась взять кровь из вены, но крови, как и жизни, во мне почти не было. Я достала телефон и написала краткие сообщения на работу и друзьям, что приболела и меня не будет завтра. Потом ощупала голову, вздохнула из-за размера бинта, поставила крест на своем будущем и провалилась в размягшую трясину сна – отвратительную, но куда более приятную, чем безжалостная пустота.

Тяжелый, но сладкий сон станет моим главным занятием на ближайшие недели. Я буду падать в него, словно в могилу, и каждое утро неуверенно воскресать. Маленькое круглое зеркало, лежащее все время рядом, окажется источником печали и неусыпной надежды. После пробуждения первым делом я нащупываю его и подношу к своему опухшему, багрово-желто-синему лицу. Те доли секунды, за которые рука делает это движение, скрашены детской надеждой на чудо, день за днем сменяющейся пониманием, что нет – сегодня чуда не произошло, и все стало только хуже. Но майское солнышко начнет припекать все сильнее, постепенно из окна палаты станут видны первые зеленые листья, и мое лицо однажды снова превратится в что-то «человеческое», как скажет хирург, который той ночью его и спас.

Из-за болей в голове и сонливости я не смогу читать, что окажется очень обидным, потому что в травматологии будет стоять старенький деревянный шкаф с чудесными книгами. Но зато, несмотря на один заплывший глаз, я буду работать. Хромая, спускаться к завтраку, обеду и ужину. Говорить с соседками по палате о незадачливости в жизни, судах, мужской ответственности и отечественной медицине. Я отвечу на десятки искренних сообщений с вопросом «как ты?» и «нужна ли тебе помощь?», выслушаю сбивчивые предложения о поддержке водителя, которого явно заставили мне позвонить, попытаюсь успокоить родителей и что-то сочинить, лишь бы не погружать их в пучину того омута, куда я попала. Ко мне придут друзья и коллеги по работе, принесут мне фрукты и сок. Я услышу спор врача и старшей медсестры о лучшем средстве от гематом, но не пойму, на каком остановиться, и попрошу папу купить оба. Встречу свою знакомую, у которой тоже черепно-мозговая травма и жестокий бывший муж.

С тобой мы будем общаться. Сначала мне на глаза попадут твои стихи, и неожиданно накроет тяжелая волна отчаяния и грязи. Меня начнет душить обида, отбивающая бесконечную дробь: «Э-то из-за те-бя я чуть не у-мер-ла э-то из-за те-бя я о-ка-за-ла-сь на дне э-то из-за те-бя я ста-ла не-кра-си-вой э-то из-за те-бя мо-я жи-знь ру-ши-тся э-то из-за те-бя э-то из-за те-бя э-то из-за те-бя». Потом с тобой что-то произойдет, и ты начнешь заботиться обо мне. Приходить, приносить яблоки и конфеты, держать меня за руку и говорить, какая я удивительная. Наша жизнь изменится, и начнется теплое лето, которое очень быстро пройдет.

8.

- Ты простила его?

Я не думаю, что в паре виноват кто-то один. В каждой нашей истории есть ответственность обоих. Я сильно порушилась рядом с ним, но стала сильнее. Осознала, почему поступала так, а не иначе, зачем позволяла слишком много, с чем изначально связан мой выбор. Хотя... Ничего я не осознала. Я помню наши ссоры, когда я превращалась в маленькую, испуганную девочку, и все мои детские переломы разом вырывались наружу. Я кричала, стучала по нему кулаками, царапала себе руки и кусала губы. Я снова стала бояться окон, потому что они так заманчиво предлагали раскрыть ставни и улететь куда-то вникуда. Однажды я поняла, что боюсь и ненавижу не его, а себя рядом с ним. Есть ли его вина в этом? Я думаю, что есть. Но вряд ли по размерам она больше моей. Я могла сделать только одно – встать и уйти, доказать себе самой, что закрытых дверей не существует.

- Ты не жалеешь, что вы не вместе?

Наверно, любовь – это слишком большая ценность, чтобы о ней совсем не жалеть. Но ты не обретешь любовь, пока не обретешь себя. Как-то мы решили подняться на гору и случайно разошлись. Я добралась до вершины, ощутила это пространство свободы и счастливого одиночества. Я начала дышать и забыла о нем. Встретились мы на обратном пути, взялись за руки и не сказали друг другу о том, что там – высоко – осознали, как нам хорошо порознь.

- Ты хотела бы, чтобы он был счастлив?

Мне кажется, он и сейчас счастлив. И по-человечески я за него рада. Я стараюсь не думать о том, что во мне есть какая-то поломка. Да, она есть, но я не виню себя в этом и стараюсь жить дальше. Могла ли я что-то исправить? Я все сделала, что могла. Мое чувство проходило много барьеров, но какие-то не прошла. И я горжусь собой – я не продолжила уничтожать себя, я нашла силы и вышла. А вот – куда я вышла, это уже совсем другая история. Наш мир усеян граблями – на них можно наступать и наступать. Но все же я уверена, что я хоть на капельку изменила мир к лучшему, потому что к лучшему изменилась сама.

- Что ты скажешь людям, оказавшимся в подобной ситуации?

Важно слушать себя, свою интуицию и сердце. Не винить себя ни в чем, позволить твоей любви и твоему выбору быть. Следить за тем, что обижает и лишает сил.

В самые трудные моменты я гладила себя по голове, становилась то доброй мамой, то понимающим другом. Это помогало. И еще важно вовремя обратиться к врачу и заняться здоровьем – и физическим, и психологическим. Ну и поговорить сама с собой тоже лишним никогда не бывает, попридумывать и позадавать себе вопросы. Только чтобы эти вопросы не монстр, живущий в нашем сознании, сочинял, а взрослый и милосердный человек.

А с этими двумя из твоего внутреннего мира можно поговорить, спросить о чем-то?

Да, иногда я так и делаю. Я прошу ответить, почему все это со мной произошло? Почему я мучительно ощущаю ледяную, жесткую глыбу, которая до сих пор живет в моем сердце. Чаще всего ее и не видно, я продолжаю дышать и улыбаться. Но как только в жизни начинает сиять надежда на любовь, все мое тело разрывает звенящая боль. Знаете, как после мороза, когда совсем окоченели руки и пальцы почти перестали двигаться. Ты входишь в уютную комнату, берешь согревающий чай и испытываешь огромные муки, потому что в твою застывшую душу начинает медленно возвращаться тепло.