Пять пророчеств Нострадамуса - 1

«Время излечивает телесные и душевные раны. Лишь бы Господь продлил мою жизнь, а остальное уладится в свой срок».

Мысль эта пришла сегодня, когда доктор Карнович размотал пропахшие карболкой бинты и объявил, что отныне могу обходиться без перевязок.

И вот, я сижу возле окна больничной палаты, разглядываю (не без удовольствия) молодую белую кожу на своих  ладонях, ищу и не нахожу следов ожогов, и думаю: «Может быть, и память моя избавится наконец от гнета ужасных воспоминаний?» Солнечным днем, когда в воздухе чуется весна и через открытую форточку слышна веселая капель, всё кажется возможным. Другое дело ночь, с ее кошмарами…

Покончить с душевными травмами так просто не получится. Вокруг меня умерло столько людей! Хороших знакомых и друзей. И я знаю наверняка – мне  было уготовано место среди них. Просто в этот раз ангел смерти прошел стороной, едва задев меня краем своих одежд…

Скажут, что тому, кто желает утопить в забвении прошлое, не стоит предаваться воспоминаниям. Но, может быть, заново переживая былое, мы каким-то образом излечиваемся от его фантомных болей? Да и как удержаться от искушения и не перелистать свой прошлогодний дневник? Ведь, когда пьеса сыграна, и маска со злодея сорвана (неважно, кем он оказался в конце концов – мужчиной или женщиной), тянет  перечитать его реплики. Оглянуться на минувшее с высоты сегодняшнего знания. Наверняка окажется, что злодей, дерзнувший прикинуться пророком и признавшийся в своих преступных намерениях задолго до их осуществления, где-то проговаривался и был близок к разоблачению.

 И хотя убийца великолепно исполнил свою роль, я, припоминая благодаря своим записям многие детали, подмечаю теперь в его безукоризненной игре фальшивые нотки. Оно и не удивительно — как бы ты не был талантлив, невозможно постоянно притворяться и предвидеть абсолютно все. Да, задним числом многое кажется очевидным. Почему же прежде я была так слепа и так беззащитна перед его кознями?  Всматривалась в  лица окружающих и не могла разобрать, кто здесь друг, а кто враг. Уже втянутая в чужую игру, воображала себя хозяйкой своей судьбы.

К счастью, теперь все встало на свои места.

Когда эта страшная история немного позабудется, я постараюсь опубликовать часть своих записок. И я знаю, с какого места следует начать! С того злополучного дня в начале прошлогодней страстной недели, когда    обнаружилась пропажа портрета — фотографии моего покойного отца. Многое я могла бы теперь описать иначе, но никакой правки не будет. Пусть все останется таким, каким виделось мне в те дни…

7 АПРЕЛЯ 1908 г.

Сегодня Великий понедельник. Старшие воспитанницы говеют и преисполнены чувства молитвенного покаяния. Ходят тщательно причесанные, говорят шепотом, стараются не ссориться и не «задирать друг друга». Отец Георгий ведет духовные беседы. Благо, уроки у белых и голубых не проводятся. Девочки не выпускают из рук божественные книги. В «певчей» комнате под регентством госпожи Савиной с утра приступили к разучиванию пасхальных тропарей. Игнатович вдруг пожелала участвовать в хоре и, как обычно, легко получила у княжны разрешение. (Видно шифр, данный ей в прошлом году при выпуске, как волшебное «сезам» открывает любую дверь). Инспектриса Герстфельд должна была срочно искать замену. И тут я очень некстати попалась ей на глаза.

- Отправляйтесь на прогулку с подготовительным классом, Мари, - распорядилась она, - nous devons aider notre petite Masha. *

- Je m'occuperai de tout**, Агния Николаевна, - с готовностью, как и положено смиренной пепиньерке,  отвечала я. - Ne t'inquiete pas. ***

Но в душе меня все кипело от возмущения. И было с чего! Сразу после подъема смотрительница за спальнями отослала меня к кастелянше Шинкаренко проследить за заменой постельного белья в дортуарах на втором этаже. На это ушло без малого два часа, и время завтрака давно миновало. Затем был урок истории в «невском» отделении IV класса, где я заменяла классную даму. Рассчитывала после звонка забежать в наш «салон» попить чаю, а вместо этого – будь здоров! Ступай на улицу пасти кофулек, замещая младшую пепиньерку!

Но делать нечего, я отправилась в раздевалку, где младшие девочки толпились возле своих шкафчиков, облачаясь в гарусные капоры и камлотовые салопчики. Классная дама  уже убежала по своим делам и, предоставленные сами себе, они довольно громко выражали радость по поводу окончания занятий. Я велела всем замолчать и  строиться парами. Одетые по форме малышки выглядели как настоящие «институтки». Если, конечно, забыть про кукол, медвежат и собачек, которых они таскают за собой даже на улицу. Неслыханная вольность в пору моего детства! Однако теперь, благодаря снисходительности княжны, им позволено не расставаться с игрушками ни днем, ни ночью.

На улице мое раздражение несколько улеглось. Все-таки наш сад на берегу Невы замечательно хорош! А прекрасная крытая галерея, построенная еще во времена государыни Екатерины, ограда с башенками и арками и открытые беседки добавляют ему великолепия.

Погода, правда, была пасмурная. По низкому небу двигались свинцовые облака, воздух затяжелел, словно замаслился. Как обычно весной, после схода снега остро чувствовался запах земли. Деревья, ещё пустые, чернели голыми сучьями. С реки то и дело доносились странные звуки. Это ломался лед.

Большинство девочек тотчас затеяли веселую беготню. Только несколько тихонь теснилось вокруг меня с какими-то своими детскими вопросами. Я постаралась всех разослать и стояла в одиночестве, погруженная в свои мысли.

По окончании прогулки, сдав кофулек классной даме, я наконец добралась до нашей гостиной. Во всем институте это единственное место, где отдыхаешь душой. Уютная мягкая мебель, живые цветы, письменные столики, заставленные милыми сердцу безделушками, портреты и гравюры  по стенам – все располагает к отдохновению и умиротворению. Но только не сегодня!

Уже мурлыкал как сытый кот самовар. Меня ожидали маковый хлеб с красивыми завитушками из сахарного мака, розовые баранки и постный сахар. Я встала, чтобы снять трубу с самовара, выбрасывавшего в воздух струю пара, но по пути задержалась возле своего стола. Что-то привлекло мое внимание. Что-то недолжное. Признаться, я не сразу сообразила, в чем дело. И только потом поняла — исчез портрет моего отца! У меня совсем мало его фотографий. И эта была особенно дорога. Папа запечатлен на ней таким, каким он был в 1901 г., уже после смерти мамы. Голова чуть повернута, так что хорошо видно правое ухо. Седоватая борода коротко подстрижена. Глаза из-под густых бровей глядят весело и лукаво. Русые волосы зачесаны назад. 

Не писала об этом раньше и потому хочу признаться: я любила по вечерам задерживать на портрете свой взгляд, вглядывалась в милые черты и тихо (про себя) поверяла папа свои радости и невзгоды. Не то чтобы я разделяю досужие убеждения будто умершие всегда находятся где-то поблизости от своих родных и любимых. Наверное, в том мире, где они обрели покой, нет нужды выслушивать бесконечные жалобы и причитания живых. Но все же родители не совсем от нас отгораживаются. Какие-то из наших мысленных посланий до них доходят. По крайней мере, мне всегда становилось легче после этих безмолвных разговоров с отцом, словно я и в самом деле получила его поддержку.

Забыв о еде, я принялась перебирать свои вещи, заглянула во все ящики, окинула взглядом гостиную – портрета нигде не оказалось. Тогда я кликнула нашу Настю, и мы принялись искать вместе. Вновь обшарили все столы, заглянули под диваны – результат оказался тот же. Оставив это безнадежное занятие, я стал расспрашивать о посторонних. Настя наморщила лоб, припоминая. Сама она была занята утром уборкой и несколько раз отлучалась, но все же назвала княжну Ураеву из I класса. Интересно, что ей было нужно в гостиной старших пепиньерок? Оказывается, она договорилась встретиться здесь с  Верой Мельницкой. Когда Настя заглянула в гостиную, княжна уже сидела в кресле в углу и листала журнал. Через минуту появилась Вера, и они ушли вдвоем, кажется, на репетицию того самого хора госпожи Савиной (будь он неладен!).

Во всей этой ситуации не было ничего необычного. Старшие пепиньерки часто назначают воспитанницам встречи в своей гостиной. Но все же мне не понравилось, что княжна оставалась здесь некоторое время совсем одна. Возможность взять портрет у нее была, да только зачем он ей? Я представила себе холодное лицо княжны с его обычным выражением равнодушия и гордости. Настоящая аристократка! Признаться, я недолюбливаю аристократок, но это не дает мне оснований для подозрений. Варвара Ураева — девушка высокого полета. При ее блестящих успехах в учении и безукоризненном французском шифр при выпуске из института обеспечен. А потом с ее родственными связями место фрейлины в свите государыне не заставит себя долго ждать. Что для таких как она мелкие серые мышки вроде меня, мечты которых не простираются дальше места гувернантки в приличном доме? Хорошо, если она вообще замечает мое существование. Что же говорить о портретах наших близких, до которых ей вообще нет никакого дела? 

Тут пришла Нора Асмус. Она слышала конец нашего разговора и стала расспрашивать, в чем дело. История с портретом ее тоже удивила. Хотя, конечно, гостиная не запирается и зайти сюда может кто угодно. Но не было случая, чтобы у кого-то что-то пропало. Еще понятно, будь это деньги или что-то ценное, но портрет…

Отпустив Настю, мы сели пить простывший чай. За столом разговор принял новое направление. Нора спросила, известно ли мне, что у княжны Ураевой есть официальный жених. Я призналась, что эта сплетня до меня еще не доходила. Кто же этот счастливец?  Оказалось, отважный путешественник, недавно возвратившийся из Африки — некто Лев Гурский. Я это имя услышала в первый раз, однако Нора, которая лучше осведомлена в подобных вещах, объяснила, что Гурский теперь в большой моде. Месяца полтора назад в Петербурге только  о нем и говорили, да и теперь многие светские дамы мечтают заполучить его в свои гостиные. Старшие институтки ужасно заинтригованы сей романтической личностью и вовсю завидуют княжне Варваре.

Я уже не институтка, но скажу откровенно, что меня тоже разобрало любопытство. Наверно, я не так равнодушна к княжне Ураевой, как бы мне хотелось. Если это не так, то почему меня заинтриговала ее история? Какое мне вообще дело до чужих женихов? Однако, что есть то есть. Не стану  изображать себя лучше, чем я есть на самом деле.

Нора рассказала мне, что знала. В общем, не так уж и много. Во время летних вакансий, когда княгиня Ураева отдыхала с дочерью в Крыму, Гурский жил  в Ялте.  Он как раз готовился отплыть в Оттоманскую империю, чтобы предпринять очередное (не помню, какое по счету – то ли второе, то ли третье) путешествие в Африку. Тогда они и познакомились. Африканские рассказы молодого путешественника, а также его мужественная красота произвели сильное впечатление и на дочь, и на мать.

Говорят, что дело быстро двинулось вперед. Состоялось будто бы даже тайное объяснение между молодыми, о котором, впрочем, сразу стало известно матери. И хотя официального предложения и помолвки пока не было (все-таки девица еще очень молода), вопрос о замужестве обсуждался в принципе и был решен положительно.

Дальнейшие события не расстроили этого намерения. По возвращении в Россию нынешней зимой Гурский сразу отправился в Петербург и поступил на службу… куда бы вы думали? -  В полицию! Меня позабавил прозаический финал столь возвышенно начинавшего романа. Да и вообще я совсем не поверила Нориному рассказу. Отважный путешественник, внезапно вспыхнувшая любовь, африканские приключения – все это словно взято со страниц бульварного романа. Но гордая княгиня Ураева, да и сама княжна, насколько я их знаю, – люди совсем иного склада, и уж точно не являются его героинями. 

Мы продолжали беседовать в том же духе, когда в гостиную вбежала Надя Бонч-Богдановская из числа младших пепиньерок и сообщила, что светлейшая княжна Ливен зовет меня к себе. Я немедленно спустилась на второй этаж. Однако начальница приняла меня  не сразу. У нее был инспектор Прейс. Разговор между ними шел о предстоящем праздновании тезоименства государыни императрицы и потому не мог быть коротким. Наконец инспектор удалился и меня позвали в кабинет. Княжна сидела за письменным столом под прекрасной цветной литографией «Сикстинской мадонны». Она была облачена в черное шелковое платье, которое шло  к ее  полной благородной фигуре. Постриженные белокурые волосы были собраны под кружевной наколкой. Кивнув мне на стул, княжна с минуту записывала что-то в памятную тетрадь, потом сняла очки и подняла на меня свои добрые голубые глаза.

- Сa va, Marie?**** - спросила она.
- Tout se passe comme prеvu, maman,***** - отвечала я.
- Хочу поручить вам непростое дело, ma chere, - сказала княжна. – Госпожа Рейнвальдт несколько дней будет в отлучке. Надо ее заменить во втором отделении VI класса. Я думала, кому можно его доверить и решила, что вы справитесь.
- Конечно, maman, - сказала я. – Так оно и будет.

Мы еще поговорили о делах, после чего я откланялась. Обратно к себе вернулась в смешанных чувствах. Было лестно, что, столкнувшись с непростым выбором, госпожа Ливен остановила его на мне. Однако и поручение, выпавшее на мою долю, было не чета другим. Во втором отделении, насколько я знаю, четвертая, если не третья часть воспитанниц — дочери генералов и крупных столичных сановников. Из числа тех, что являются по четвергам в приемный зал института, блистая звездами и в сопровождении своих адъютантов. Классная дама Рейнвальдт прекрасно умеет смирять нрав маленьких аристократок. Держит их в узде. Получится ли это у меня? На мгновение в душе шевельнулось сомнение, но я не дала ему взять верх: разумеется, получится! А если кто попытаются мне дерзить, тот сильно пожалеет!

Поднявшись на верхний этаж, я отправилась в дортуар IV класса помогать девочкам приготовлять уроки на завтрашний день. Те, кто пожелал, собрались вокруг меня за большим столом у двери. Остальные занимались самостоятельно в противоположном конце дортуара. Кому не хватило места, разошлись по классным комнатам. Как обычно, приходилось то и дело переключаться с истории на географии, а от задачки по геометрии обращаться к французскому языку.  Однако за два года я так поднаторела во всех предметах, что теперь это не представляет для меня никакого труда.

Случайно обернувшись среди этих занятий, я заметила в дверях княжну Ураеву. Зачем она заходила в дортуар младшего класса? Быть может, перемолвиться парой слов с одной из своих многочисленных «обожательниц»-адоратрис (тех, что кричат вслед своим кумирам: «восхитительная», «прелестная», «божественная» и готовы претерпеть ради них любые наказания)? Надо отдать должное – княжна Варвара обладает всеми качествами, чтобы называться красавицей. У нее огромные темные глаза, опушенные черными, прямыми как стрела  ресницами, очень маленький рот и совершенно правильный носик. Никогда не видела ее распущенных волос, но, судя по толстой и длинной (ниже колен) косе, они замечательны. То же самое можно сказать о ее голосе, исключительном по тембру как в разговоре, так и в пении. Однако во всей этой красоте присутствует что-то роковое, вызывающее смутное ощущение тревоги. Не могу объяснить себе это чувство, но, мне кажется, его испытывают все, с кем она общается. Даже maman!

В 8 часов прозвенел звонок, призывающий всех к молитве и к вечернему чаю.  Из-за начала страстной седьмицы все служители были в черном, а в храме царили таинственная тишина и сосредоточенность. Под скорбное пение священник в черной камилавке выплыл из мрачно закрытого алтаря и начал чтение канона Андрея Критского…

А вечером после службы Нора приготовила мне сюрприз – маленький томик (в черной клеенчатой обложке, дабы никто не смог прочитать заглавие). «Les Fleurs du mal» Charles Pierre Baudelaire******,  строго запрещенного не только у нас в Смольном, но даже у себя на родине во Франции. По возвращению в салон я успела урывками прочитать пару–другую страниц, но подлинное наслаждение ожидало меня поздно вечером. Дождавшись пока все мои соседки по спальне заснут, я зажгла огарок свечи, отгородилась плотным платком и принялась читать. Ах, могу сказать теперь с уверенностью, что все восхваления в адрес Бодлера, которые мне приходилось слышать от других, не выражают и десятой доли тех чувств, что породили в моей душе его гениальные стихотворения! Было уже далеко за полночь. Мой огарок чадил и  мигал, готовясь вот-вот потухнуть, а я все сидела, читала и повторяла про себя пронзительные строки:

Ne suis-je pas un faux accord
Dans la divine symphonie,
Grace a la vorace Ironie
Qui me secoue et qui me mord?...

Je suis la plaie et le couteau!
Je suis le soufflet et la joue!
Je suis les membres et la roue,
Et la victime et le bourreau!

Je suis de mon coeur le vampire,
- Un de ces grands abandonnes
Au rire eternel condamnes,
Et qui ne peuvent plus sourire! *******

Потом, когда свеча окончательно потухла, я стала думать о предстоящих пасхальных каникулах. Как хорошо было бы исполнить давнишнее желание – вырваться из института хотя бы на неделю и провести ее в гостях у Норы Асмус, среди ее родных и книг, подобных той, что я прочитала сегодня! Это теперь самое сильное мое желание.

И уже в самом конце, укрывшись с головой одеялом и готовясь заснуть, я подумала о пропавшем портрете и совершенно ясно, отчетливо поняла, что его взяла Настя. Всякие сомнения вдруг развеялись в один миг, словно я своими глазами увидела, как это произошло.
_______________________________________
* надо помочь нашей маленькой Маше
** Все сделаю
***Не беспокойтесь
****У вас все в порядке, Мари?
*****Все идет своим чередом, maman
****** «Цветы зла» Шарля Пьера Бодлера

*******Я был фальшивою струной,
С небес симфонией не слитной;
Насмешкой злобы ненасытной
Истерзан дух погибший мой…

Я – нож, проливший кровь, и рана,
Удар в лицо и боль щеки,
Орудье пытки, тел куски;
Я  — жертвы стон и смех тирана!

Отвергнут всеми навсегда,
Я стал души своей вампиром,
Всегда смеясь над целым миром,
Не улыбаясь никогда! (Перевод Эллиса)