райский дневник

Запись пятого дня после моей смерти.
В этот раз смертью не кончится. С неё началось. И то была смерть моя, автора этих маленьких записок, кривых строк в попытке зафиксировать события, собрать разрозненные мысли в точку. Последний день представляется смутно, но всё было глупо - так всегда кажется после смерти, что вся жизнь твоя была глупа. Мне так сказали. Даже люди, прожившие объективно не бессмысленно, принёсшие пользу обществу, величайшие люди так чувствовали, пока постепенно не забывали всё. Я же этого делать не хочу, а потому в течение первой недели раздобыл здесь бумагу и сел записывать, пока память оставалась острой и точной. Правда, если записывать абсолютно честно, то жизнь моя текла ровными днями, отрезками, в которых я со временем перестал различать начало и конец. Но, всё же, хотелось бы начать со своего конца, его я помню хуже всего, и, вероятно, забуду совсем скоро.
Знаете, умер я просто по-дурацки. И причиной тому был... как бы это сказать?.. национальный недостаток. Старинный, исконно русский "авось". Авось пронесёт... Я не говорю, что это так ужасно, совсем наоборот, психологи, насколько я знаю, даже лечат желание контролировать все вокруг, так называемый "гиперконтроль". Да вот только и свою судьбу на авось не решишь.  А я решил, да так и умер. Уж не знаю, писать ли в этих записках о причине, мне до сих пор стыдно вспоминать, а уж перед другими людьми позориться – тихий ужас. Конечно, я знаю, что и самый умный может опростоволоситься, ну так а себе не прощу.
Вы, вероятно, также не осведомлены о моем качестве: равнять всех. О нет, подождите меня хаять, это вы сможете сделать чуть позже. Я имел в виду, что я считаю всех равными людьми. Когда мне приходилось говорить об этом с остальными, они сначала хвалили меня, говоря, что я весьма великодушен, потому что не ставлю ниже себя всякую грязь человечества. А потом их покоробило, когда мои собеседники поняли, что из-за этого же свойства, я не могу поставить никого и выше себя. Что тут началось!.. Приводили в пример и учёных, и писателей, и деятелей различного толка, и до героев Великой Отечественной дошло, а я все никак не мог поставить никого выше себя. Тогда меня посчитали гордым, причём гордым чрезмерно. За пару часов их мнение о том, что я кроткий и великодушный человек, сменилось искренними нападками и уколами. Итак, я не могу никого поставить на ступень ниже, но и возвысить, каким бы мессией не был человек, тоже не могу.
 Нет, всё же, стоит решиться написать дальше, пусть это и будет глупо. Умер я, потому что пьяный сел за руль, а опьянел я после того, как в пылу спора не заметил, что мне подливают, а я пью. Мне кажется, что косвенной причиной моего досрочного отхода сюда - не знаю, называть мне это место «тем светом», когда для меня он уже «этот свет» - является моё мнение. Не могу ничего с собой поделать, всегда любил жаркие споры, даже когда понимал, что собеседник спорит ради оскорблений, а не, пусть и мнимых, попыток найти истину.
В принципе, это всё, чем я мог похвалиться, те мои качества, которые выделялись. Смерть расписал, больше нет ни шанса её забыть, разве что, затеряются бумаги. Сделаю перерыв на пару недель, огляжусь, может, захочу написать ещё что-нибудь из жизни, если какое-то воспоминание помутнеет.

Запись (возможно) шестьдесят восьмого дня после смерти.
Что ж, прошло около двух месяцев, оказалось, что при жизни я был не таким уж хорошим человеком, каким всегда считал себя. Ну и ладно. Так даже интереснее. Думаю, чтобы самому во всём разобраться, стоит расписать порядки здесь, ведь когда кому-то что-то объясняешь, то становится понятнее самому.
Начну с мысли, что представление об аде точны, он примерно такой, каким представлен в некоторых религиях: мучения, пытки, крики, наказания. С другой стороны, рай в почти любой культуре, представлен абстрактным вечным удовольствием, и, если вечные страдания мы осознать можем, то вечное счастье - нет. Почему? Потому что универсального понятия, одной вещи, что будет приятна всем не существует, а вот неприятные ощущения вполне материальны и точны: боль, голод, страх и далее по списку. 
Но я хочу сказать, что это проблема современного человека. У общины, да и вообще у более примитивной формы общества, у которой были сильные узы, совместные убеждения, общий рай мог существовать и отлично представляться. Рай земледельцев, рай воинов (поля тростника у Египтян, Вальхалла у скандинавов) были вполне конкретными местами, от которых ожидали определённых вещей, причём представления были общими. Современные люди лишены такой чёткости, поскольку у каждого о счастье представления индивидуальные, и, чтобы не терять последователей, религии изворачиваются и предлагают абстрактное вечное удовольствие, не вдаваясь в конкретные вещи.
На самом же деле, рай преобразовался. Из всеобщего он стал глубоко индивидуалистичным, повинуясь нужде человека, здесь нет вечного однообразного счастья. Жизнь без констант бодрит и не даёт заскучать, раствориться в неизменной приятности.
Деление на праведников и грешников весьма условно: я могу и не знать, с кем конкретно заговорю в следующий раз. Люди равны, как я и люблю, различаясь только в соотношении времени, проведённом в раю и аду. Именно это не давало хорошему человеку устать, переодическое недолгое страданьице было хорошей встряской, некоторые ждали этого с искренним желанием, чтобы снова, от сильного контраста, ощутить свежую приятность. Плохому это мешало сойти с ума в цикле не проходящих страданий, он жил моментом, когда хотя бы на день окажется в раю. Впрочем, как я уже и писал, разделение на плохих и хороших достаточно условное, все получали должное.
Есть и менее очевидные различия, например, язык.
Там, внизу, мы говорим словами, на родных языках, и от этого будто становится легче, уютнее от старой привычки. Но это обманчивое ощущение. Крик «мне больно» пропадает всуе, несёт смысл, но не показывает глубины, даже люди, с которыми ты говоришь, казалось бы, на одном языке, тебя не понимают. Ощущение тотального одиночества перед лицом только твоей боли размазывает, вгоняет в невыносимую тоску. Конечно, если под словами «невыносимая тоска» каждый человек будет понимать одно и то же, но это, к сожалению, не так. У всех свой уровень «невыносимости» и своё понимание слова «тоска», и от этого становится ещё более больно. Иногда, чтобы скоротать время, мы пытаемся говорить о рае, но никогда не сходимся во впечатлениях о нём и снова ссоримся, и снова молчим в полном одиночестве среди криков. И даже крик не объединяет: у каждого разный уровень болевого порога, у каждого своя пытка. Одиночество и невозможность выразить себя - вот, что страшнее всего. А не кричать невозможно, говорить - тоже, здесь всё принуждает к диалогу.
Наверху же, мы общаемся молчанием, что является идеальной, полновесной формой взаимодействия, ближайшей к этому идеалу является близнецовая криптофазия. От вечного молчания появляется ощущение тяжести, но оно мнимо и быстро проходит, когда понимаешь, насколько оно глубоко и как точно выражает всё, что требуется. Тем же, кто по тяжести преступлений находится в раю около дня после десятилетий ада, могу только искренне сочувствовать: они страдают от скудности речи, а тяжесть молчания не успевает открыть им свою красоту. Это жутко. На меня тоже смотрят с сочувствием, как на новичка, не успевшего отринуть язык полностью и пишущего.

Запись (возможно) семидесятого дня после смерти.
Вчера познакомился с плеядой русских писателей. Ну, как познакомился, помолчал с ними вместе. Я знаю их биографию досконально, ещё со школы, когда наш учитель по литературе заставил всё выучить, а они - не помнят, лишь смутно чувствуют, что когда-то кем-то были. Не могу этого понять, разве не нужно стараться помнить, кто ты. Мне кажется, что без знания своей жизни, можно забыть и личность, но их это не волновало. Они молчали.
Конечно, я понимаю, что это молчание идеально, но как же можно позабыть себя!?

Он вручил мне эти листы, когда я не выдержала и поинтересовалась, как он мог полностью позабыть прошлую жизнь и себя. Прервав долгое, возможно годами длившееся молчание, он произнёс для меня: «не полностью». И мне было не понятно. Затем, за несколько минут мои глаза поглотили эти дневниковые записи, и пустота в них, следовавшая после последней записи, сказала мне больше, чем эти строки.