В вечернем фраке город...

В вечернем фраке город.
На лацкане его луна, как бутоньерка, пионом нежным расцвела.

Слышишь?
Шаги по асфальту — как метроном: тик-так, тик-так — настраивает зал перед выходом.
Трамвай на повороте скрипнул — виолончель, забывшая партию.

Бабочка Млечного Пути трепещет у ворота, и в такт ей дышит ветер: ф-ф-ф — как флейта, пробующая строй.
Фонари, как запонки из жёлтого агата, застёгивают сумерки — щёлк, щёлк — ровно на три пуговицы.

Где-то за шторой окна — арпеджио рояля.
Где-то в подворотне — губная гармошка пьяного короля.
Где-то — тишина, как пауза перед fortissimo.

Плечи проспектов расправлены, и по сукну скользит смычок троллейбусной дуги: ви-и-и… — долгий, как вздох контрабаса.

В нагрудном кармане неба — платок облака, накрахмаленный до звонкой белизны.
А над ним — ритм:
раз — падает капля с карниза,
два — отзывается эхо в тоннеле,
три — и город делает па вальса.

Дымы заводских труб — сигара ветра.
Пустил кольцо — бах — удар малого барабана.
Второе — там-там — большая бочка ночи.
Третье — и затихло, только струны дождя перебирают пальцы.

Оркестр настраивается.

Город поправляет запонку моста.
Мост отзывается глухим бомм — как литавра.
«Ты ещё не стар», — шепчет отражение набережной, и шёпот множится: ш-ш-ш — струны арфы, которых касаются крылом чайки.

Подошвы аллей помнят шаги.
Топ-топ — одинокий прохожий — шестнадцатая нота в партитуре.
Топ-топ — другой — и уже синкопа.
Топ-топ-топ — полицейский — чечётка на брусчатке.

Витрины — монокли.
В каждом — свой звук:
в мясной — дробный стук ножа о колоду,
в кондитерской — звон ложечки о блюдце,
в пустой — тишина, которая звенит выше ля первой октавы.

В петлице парадного подъезда — чахлый бисер дождя.
Цок-цок-цок — как кастаньеты уставшей танцовщицы.

Антенны на крышах — трости.
Дирижёр Сквозняк взмахнул: и запели провода — жж-жж-жж — виолончели ночи.
Крыши-цилиндры вскинулись — и тут же осели: ух — медный духовой хор затаил дыхание.

Луна уже не бутоньерка — целая роза в полном цвету.
И над городом — глиссандо рассвета: от чёрного к синему, от синего к розовому.
Ти-и-и-ихо — замирает последний аккорд.

Город снимает фрак ровно в пять утра.
Вешает на плечики рассвета.
Дирижёрской палочкой — по струнам спящих троллейбусов: дзынь — и всё.

— Спокойной ночи, старина, — шепчет он.
И зал молчит.
Пауза. Fermata.