Идеальный Беннигсен - 11

Глава 11
Высокий стиль

Рассматривая картину Кившенко «Военный совет в Филях», нельзя не отметит, что фигура генерала от кавалерии Беннигсена обращена к зрителю спиной. Сидит он, в отличие от остальных участников совещания, на конце лавки, покрытом белой скатертью. Энергичный поворот корпуса, выставленный в сторону Кутузова локоть, строгий, почти «римский» профиль  – всё демонстрирует противопоставление «позиции» Беннигсена командующему. И даже скорее успокаивающий, чем останавливающий, жест Кутузова в ответ на протестующий  реплику вскочившего со своего места Ермолова, упирается в Беннигсена. На картине, также как и на Совете, происходит явный конфликт одного полного (т.е. от инфантерии – Кутузов, и от кавалерии – Беннигсен) генерала с другим.
Следует пояснить, почему мы говорим о Кутузове, как о генерале. Дело в том, что на момент Совета, а это вечер 1 сентября (все даты по юлианскому календарю), никто из присутствующих не знал, что 30 августа 1812 года император присвоил главнокомандующему звание генерал-фельдмаршала.  Даже рапорт М.И. Кутузова Александру I, называемый в историографии «О причинах оставления Москвы», направленный  4-го сентября из села Жилино, подписан им как генералом от инфантерии. Т.е. на Совете один полный генерал вполне мог возражать против позиции другого, равного ему по званию.

Но зачем мы позволили себе на этом остановиться? А затем, что в тексте «Войны и мира», иллюстрирующем заседание Совета, репликой Кутузова выражено отношение Толстого к высокопарным словам Беннигсена:
«Священную древнюю столицу России! — вдруг заговорил он, сердитым голосом повторяя слова Бенигсена, и этим указывая на фальшивую ноту этих слов».
Говорил ли Кутузов эти слова, или же другие, уверенности нет, причем нет ни у нас, не могло быть и у Толстого… Дело в том, что отчета о Совете в Филях, нет! Да, как это ни удивительно, но никаких протокольных записей, которые должен был вести дежурный генерал Кайсаров, не сохранилось. Поэтому Лев Николаевич мог или пользоваться воспоминаниями участников Совета, или же сам «моделировать» произошедшее на нем действо.

Освоившись, таким образом, среди классических картин и текстов, посвященных, в том числе, Беннигсену, можно опять вернуться к его посланию фон-Фоку. И здесь, вновь прочитав первые абзацы «письма», мы натыкаемся на примерно те же высокие обороты речи. Судите сами:
« … надо было рано или поздно предвидеть падение империи!», « … всеобщее желание, чтобы перемена царствования предупредила несчастия, угрожавшие империи…»,
«… Лица, известные в публике своим умом и преданностью отечеству …».
И, наконец: «На кого им было лучше направить свои взоры, как не на законного наследника престола, на великого князя, воспитанного своею бабкой, бессмертной Екатериной II, которой Россия обязана осуществлением обширных замыслов Петра I и в особенности своим значением за границей, — словом, на этого великого князя, которого народ любил за прекрасные качества, обнаруженные им еще в юности, и на которого он смотрел теперь, как на избавителя, — единственно кто мог удержать Россию на краю пропасти, куда она неминуемо должна ввергнуться, если продолжится царствование Павла».

Текст явно рассчитан на то, что с ним ознакомят того, кого «народ любил за прекрасные качества» и «на которого он смотрел …, как на избавителя». Причем оборот про «… качества, обнаруженные им еще в юности …» явно демонстрирует позднейшую – причем прошло, видимо, значительное время, - редактуру, поскольку «избавителю»  на 11 марта 1801 года было немногим более 23-х лет.  А «единственно» кого он «мог удержать», то это разве что батальон вверенного ему гвардейского полка на плацу во время вахтпарада.