Глава 1. Человек, который не знал страха

Человек, который не стрелял.

Часть первая. Гарагаси. 1871–1872


Глава 1. Человек, который не знал страха

Три дня назад.

Капитан Назимов вызвал меня в каюту перед самым отплытием. На столе лежал револьвер — английский, шестизарядный, с гладкой, отполированной до блеска рукояткой. Хорошая работа, ровный баланс.

— Возьмите, — сказал он. — Вам может пригодиться.

Я взял. Взвесил на ладони. Удобно лежит в руке. Холодная тяжесть металла.

— Я не буду из него стрелять.

Назимов поднял бровь.

— Тогда зачем он вам?

— Чтобы знать, от чего я отказываюсь.


Двадцать седьмого сентября 1871 года корвет «Витязь» снялся с якоря и вышел из «порта Константина» — так офицеры окрестили небольшую бухту на северо-восточном берегу Новой Гвинеи.

Я стоял на песчаном берегу и смотрел, как белое пятно парусов тает в утренней дымке. Было что-то неестественное в этой тишине, наступившей после стука корабельных машин и криков матросов. Даже ветер стих, словно прислушиваясь.

Рядом причитал Ульсон, мой шведский слуга, бывший китобой. Ещё час назад он бодро рассуждал о том, что дикарей бояться нечего — мол, видали и пострашнее в южных морях. А сейчас, когда последний дымок растаял над горизонтом, он, видимо, до конца осознал, в какой ситуации оказался. Его руки дрожали, а взгляд метался по кромке леса, где за каждым стволом ему чудилась засада.

Бой, полинезиец с острова Ниуэ, молчал. Но его лицо, обычно живое и смуглое, стало серым от страха. Он не смотрел на море. Он смотрел в землю, словно прощаясь с ней.

В кармане у меня лежал револьвер. Я не собирался им пользоваться.

За два дня до этого Туй — первый папуас, с которым я заговорил, — подошёл ко мне, когда я осматривал место для будущей хижины. Он сделал страшное лицо, выпрямился, отставил ногу назад и, закинув правую руку над головой, показал, как люди из соседних деревень придут, разрушат дом и убьют нас копьями. Потом он полузакрыл глаза, приоткрыл рот и высунул кончик языка — жест, означающий смерть. Он был убеждён, что мы умрём, как только корвет уйдёт.

Возможно, он был прав. Но я заметил одну вещь, которая потом определила всё моё пребывание здесь: когда Туй говорил об убийстве, его руки не сжимались в кулаки, а глаза смотрели не на меня, а куда-то в сторону, словно он пересказывал чужую мысль, в которую сам не очень верил. В его взгляде был не гнев, а, скорее, суеверный ужас перед неизбежным.

Я не стал его переубеждать. Я просто улыбнулся и подарил ему гвоздь.

Гвоздь он принял с удивлением и тут же спрятал в мешок — ту самую плетёную сумку «гун», которую папуасы носят через плечо. Я видел, как его пальцы, украшенные плетёными браслетами «сагю», осторожно ощупали подарок. Для него это был не просто кусок железа. Это была вещь из другого мира.

Когда корвет скрылся за горизонтом, я сделал то, что, вероятно, показалось Ульсону безумием. Я снял с пояса револьвер и убрал его в ящик. Потом взял карандаш и записную книжку и пошёл по тропинке в сторону деревни Горенду.

— Господин, — раздался за спиной голос Ульсона. Он звучал глухо, словно из бочки. — Господин, может, вернёмся? Построим частокол? Зарядим ружья?

Я покачал головой.

— Возвращайся. Скажешь Бою, чтобы не волновался. И разведи огонь.

— Но они же убьют вас! В лесу полно дикарей! Я слышал их крики ночью!

— Они не убьют того, кто не боится умереть. Это я понял ещё в Мессине, во время землетрясения. Знаешь, что чувствуешь, когда земля уходит из-под ног? Ничего. Просто ничего. И это самое страшное — понимать, что ты ничего не можешь изменить. И самое освобождающее.

Ульсон ушёл, бормоча что-то о безумных русских. А я пошёл дальше.

Тропинка вилась между стволами кенгаровых деревьев. Их кроны смыкались высоко над головой, и свет, пробиваясь сквозь плотную листву, становился зеленоватым, подводным. Воздух был тяжёлым от запаха влажной коры, прелых листьев и каких-то незнакомых цветов, названия которых я не знал. Лианы свисали отовсюду, как спутанные снасти. Тишина стояла не та пустая, европейская тишина, где слышно каждое эхо. Это была тишина плотная, живая, наполненная тысячей звуков, которые не сразу научишься различать. Где-то в вышине резко вскрикивал лори, и его крик подхватывала жалобная, протяжная песня «коки». Неумолчно, на одной ноте, трещали цикады, сливаясь в один непрерывный, звенящий гул.

Я шёл и думал о том, что произошло вчера, когда я попытался зайти в другую деревню. Меня встретили с копьями. Стрела пролетела так близко, что я услышал свист рассекаемого воздуха. Потом ещё одна. Я не увернулся — просто не успел. Туземец, который целился, остановил копьё в нескольких сантиметрах от моего лица. Я видел, как его пальцы дрогнули на древке, когда он понял, что я не боюсь. Его лицо, вымазанное чёрной краской, исказилось не гневом, а растерянностью.

Они ждали, что я выхвачу оружие. Или побегу. Или хотя бы закричу. Я сделал самое неожиданное, что мог придумать: лёг на циновку и закрыл глаза.

Когда я проснулся, туземцы сидели вокруг и молча смотрели на меня. Копья лежали на земле. Один из них, с огромным бамбуковым гребнем в волосах и серьгами из черепахового панциря в ушах, протянул мне расколотый кокос.

Я понял тогда, что моя сила не в пулях. Моя сила — в том, что я не боюсь.

Деревня Горенду встретила меня тишиной. Я прошёл через площадку, мимо хижин с крышами из пальмовых листьев, спускавшимися почти до земли, мимо потухших костров. Везде были следы недавнего бегства: опрокинутая корзина, недопитый кокос, брошенное весло. Из-за угла выглянул мальчик — я успел заметить его курчавую, коротко остриженную голову — и тут же исчез.

Я сел на бревно у ручья и стал ждать.

Они пришли через час. Сначала один — я узнал Туя по костяному ножу «донган», заткнутому за браслет. Потом двое, потом целая толпа. Они стояли на краю площадки, держали копья, смотрели. У многих в носовой перегородке были вдеты бамбуковые палочки, у некоторых волосы были выкрашены красной охрой и взбиты в высокую шапку. Я не двигался. Я просто сидел и смотрел на них, стараясь, чтобы мой взгляд был спокойным, изучающим, но не угрожающим.

Вечером я вернулся в свою хижину на мысе Гарагасси. Ульсон сидел на веранде, сжимая ружьё. Увидел меня — вскочил.

— Живой!

— Живой, — сказал я.

— Они не тронули вас?

— Не тронули.

Он покачал головой и ушёл в дом. Я остался на веранде. Смотрел на море, на горы, на небо, которое здесь было совсем другим — огромным, низким, с крупными, непривычно яркими звёздами. Из деревни Горенду донёсся глухой, ритмичный удар. За ним другой, третий. Это заговорил «барум» — огромный сигнальный барабан, выдолбленный из целого древесного ствола. Его звук, низкий и вибрирующий, поплыл над лесом, над водой. Я не знал ещё языка этого барабана. Я не знал, о чём он говорит — о войне, о празднике или просто о том, что в бухте поселился странный белый человек, который не боится смерти.

Но я знал одно: ответ на его голос будет дан не пулей, а терпением.