Возвращение в реальность, глава 5

Глава пятая

Восьмая записная книжка (продолжение).

Проект автобиографии
(Апрель 1981).

Родился я 22 мая 1958 года в Джамбуле. Оттуда перебрался в Джусалы (это Казахстан), потом в Оренбург (это уже Россия), наконец, когда мне было четыре года, мы переехали в село Беловодское Киргизской ССР.
Что написать о детстве? В четыре года я начал читать. Вскоре – писать. Очевидно, имел литературные способности, которые с каждым годом угасали. Читал много до самого юношества. В пятом классе впервые поймал себя на мысли. С тех пор постоянно стал размышлять о самых общих понятиях человеческого бытия. Создал теорию развития разума до того момента, когда Вселенная перестанет расширяться.
С 14 до 19 лет большую часть моей жизни занимали половые проблемы. В связи с этим полностью совпало по времени с указанным периодом моё увлечение музыкой и поэзией. Творчество тогда было посвящено поискам и находкам интересных форм.
После окончания школы поехал в Тюмень поступать в военное училище. Пробыл там один месяц, чего оказалось достаточно, чтобы определить своё отношение к армии как резко отрицательное. В тот же год поступил в Оренбургский политехнический институт, что явилось началом праздника жизни продолжительностью в пять лет. С 17 до 22 лет я убил массу времени на общение с гитарой. По-прежнему много времени уходило на вопрос отношений с лучшей половиной, и вопрос этот разрешился только в конце 1979 года, ознаменовавшись женитьбой. С семнадцати до двадцати лет писал стихи, в большинстве несовершенные, но по закону диалектики, среди них оказались и лучшие в моём творчестве.
Лет с шести я начал играть в «замкнутые игры». В них играл я один, и привлечение посторонних приводило только к разочарованию. Сначала это были «палочки». Палочки от тонких веток длиной 4-6 см имели собственные имена, биографии, послужные списки, подвиги, яркие индивидуальности. Занимались палочки тем, что воевали между собой, а также, играли в «футбол» на подоконнике или в других удобных местах пять на пять: вратарь, два защитника, два нападающих, мяч – пуговица, ворота – одинаковой длины карандаши. Тем же у меня занимались и шахматные фигурки, причём, их одушевление принимало грандиозные размеры, с них, собственно, началась литература «замкнутых игр». Восемь шахматных команд (из двух партий) провели несчётное количество грандиозных турниров, в которых были и звёзды, и аутсайдеры, причём, табели о рангах в этом вечном состязании были гораздо стабильнее всех реальных табелей. «Шахматные чемпионаты» были популярны в период от 12 до 17 лет, когда совершенствовалась система протоколирования и статистики. Реже, но стабильно я возвращался к своим «героям» до последних лет.
Однако, всё это были «цветочки». Самой замкнутой, абстрактной, индивидуалистической игрой в моей жизни стал «микрол». Впервые в шестом классе, собственно, после чемпионата мира по футболу 1970 года, я сделал вполне логичный шаг: вместо палочек или шахмат я взял ручку и бумагу, и составил протокол и репортаж о чемпионате по подобию футбола, участники которого существовали исключительно в моём воображении.
Мой отец любил футбол, не пропускал телетрансляции, выписывал газету «Советский спорт» и еженедельник «Футбол». Я впервые испытал радость приобщения к этому миру ещё после чемпионата мира 1966 года (мне тогда было всего 8 лет), но тогда я ещё не смотрел телевизор, а информацию получал от моего старшего брата Шурика и от ребят, которые с ним общались. Так я узнал, что в полуфинале со сборной ФРГ Игорь Численко играл с травмой, и, поскольку в том чемпионате совсем не было замен, он передвигался только по кромке поля, помогая товарищам и превозмогая боль.
Потом я как-то остыл и по инерции пропустил чемпионат мира 1970 года. Прозевал, не посмотрел, не почитал о ходе чемпионата, но когда в газетах подводились итоги и переживались сладостные воспоминания, душу мою захлестнула неистовая, горячая любовь к «газетному» футболу. До сих пор помню состав сборной Бразилии, победившей тогда, приведённый в газете «Футбол»: вратарь Феликс, защитники Брито, Пиацца, Эверальдо, Карлос Альберто, полузащита: Клодоалдо, Герсон, Ривелино, нападение: Жаирзиньо, Пеле, Тостао!
Счастьем для меня была подшивка газет «Футбол» за  1963-64 годы, которую где-то добыл отец. С жадностью я впитывал в себя сведения об этом таинственном и сияющем мире! С тоской и нетерпением ожидал почтальона со свежими газетами. И всё-таки информации мне не хватало. Тогда появился микрол.
Много времени я проводил перед тетрадной страничкой с красивыми, но непонятными названиями и именами, выписанными в рядок. Я писал биографии микролёров, рисовал их портреты. Все турниры фиксировались, комментировались, обсуждались и переживались – это и было реальной формой их существования.
На поле с воротами 5х2 метра выходили по шесть игроков в каждой команде: вратарь, два защитника, разыгрывающий и нападающие – центровой и свободный. И начиналось волшебство – микрольный матч.
Страсть к статистике, переживаниям над цифирками, увлечение замкнутыми играми делали из меня плохого в общении человека. Но продолжалась и объективная жизнь. Я занимался в секции ручного мяча, участвовал в соревнованиях на первенство республики, и это увлечение подарило мне гораздо больше, нежели успех. Я научился забываться в игре, выкладываться в ней, чувствовать себя по-настоящему сильным и счастливым. Спорт превращал меня в человека, хорошего в общении. Лет с пятнадцати я стал меньше читать, но больше обсуждать прочитанное, была тетрадка, в которой содержались записи моих впечатлений и мнений о прочитанных книгах. Такая тенденция привела к тому, что сейчас я почти совсем не читаю, но довольно много пишу.
Увлечение спортом в середине десятого класса сменилось увлечением гитарой. Тут надобно отметить, что с первого по седьмой класс я параллельно обучался в музыкальной школе по классу фортепиано. Трижды участвовал в республиканских конкурсах пианистов, где каждый раз брал грамоты, а первый раз был признан лауреатом, сыграв знаменитое «Рондо» Моцарта на конкурсе, а потом и на концерте лауреатов. После окончания школы преподаватель Астар Сариевич Тыналиев предлагал мне ещё год с ним позаниматься и после 8 класса поступить в музыкальное училище во Фрунзе. Но тогда я уже не хотел заниматься музыкой, я бредил спортивными успехами.   
Со спортом я расстался , хоть и кстати, но не добровольно. Человек, с которым мы с четырёх лет ходили в один детский сад, потом до восьмого класса учились в одной школе, однажды решил показать своё превосходство надо мной, и его друзья (без его участия) немножко меня «отделали», в результате чего я сильно подорвал пресс и не мог продолжать занятия спортом. Думаю, что биография будет нечестной и боязливой, если в ней не будет отповеди людям, сделавшим гадость.
Примечание, март 2024 года: это был Игорь Чепков, а в экзекуции участвовали Коля Некипелов и Камал Абайханов, которого мы тоже звали Колей. Именно Камал пнул меня в живот, когда я был вызван с тренировки на улицу для расправы. Его уже нет с нами, Аллах ему судья, но он переживал, приходил ко мне домой, когда я лежал, проведывал. А вот Игорь в этом рассказе – сугубо отрицательный персонаж. Он жил в центре села, недалеко от спортивного комплекса, где проходили наши тренировки. А мы с братом Колей жили в то время уже на Вокзальной, то есть были не «центровскими» и это решили показать нам «истинные хозяева» центра. Игорь как ни в чём не бывало, продолжал тренировку, когда нас с братом по очереди вызывали на избиение. Помню, он даже спросил меня после, типа, как ты там?

28.04.1981.
Автобиография (продолжение)
В песнях и стихах, которые я сочинял, был отголосок той же «замкнутой игры». Я создавал в своём воображении поэму, точнее, ощущение поэмы, её колорит, переживание, аромат. Когда же я брался за стихи, ощущение рушилось, иногда погибало, но порой воплощалось в строках и увековечивалось, становясь почти непохожим на исходное. С 18-ти лет, когда песен и стихов накопилось довольно, я начал их тасовать, объединять в циклы, изменять, подгонять, и достигал при этом необычных гармоний. В кульминации – летом 1980 года я играл на гитаре и пел несколько интересных произведений, в которых достиг неразделимости поэзии и музыки, сумел передать своё понимание стихов через необыкновенный мотив, угловатый, условный, в первозданном голом виде, казалось бы, неприемлемый. Это было сочетание принципов западной рок-музыки и русской поэзии.
Моё отношение к русской поэзии вполне объяснимо. Сложнее был мой путь к рок-музыке. Информацию о ней с 14 до 19 лет я черпал из легенд и искривлённых слухов. Интерес мой к этому явлению значительно превышал возможности его удовлетворения. В результате в моей жизни появился новый, сложный и не поддающийся конкретному определению вид «замкнутой игры». Я стал писать песни для себя. Представлял себе некий всемирно известный фестиваль и превращался то в один, то в другой ансамбль, исполняя соответствующие песенки или (чаще) их подобия.
С шестнадцати лет я вышел на улицу и стал общаться с себе подобными хулиганами. Умение моё громко петь было замечено и санкционировано, я стал штатным гитаристом, что неумолимо требовало от меня расширения репертуара. Поскольку для меня было великим трудом разыскивать популярные записи, переписывать и разучивать их, я пошел по пути наименьшего сопротивления – стал писать сам.
Примечание 2024 года, апрель: в тот период случилось ещё одно важное событие. Это было примерно в году 1974-м. Мы громко пели недалеко от дома по ул. Вокзальной, 45А. Родители слышали и явно не испытывали восторга. Когда я вернулся домой, отец взял мою гитару и с размаху ударил ею меня. От размаха на кухне разлетелась лампочка. Не знаю, куда бы пришёлся удар, если бы я не подставил локоть. В результате я остался цел, а гитара разбита, у неё появилась трещина в задней части корпуса. Позже я выпилил дырку в корпусе, и гитара ещё долго мне служила, причём, разницы в звучании я не замечал.

Автобиография (окончание)
Хорошо помню, что случилось со мной осенью 1969 года в Артеке. Тогда я поразился и даже немного испугался, когда заметил, что моя голова думает. Первые размышления были опьяняюще сладостными и казались идеально логичными. С тех пор прошло 12 лет, но я до сих пор считаю самые общие свои убеждения идеально логичными.
За это время в моей голове скоропалительно сконструировалось несколько систем мироздания. Возникали они стихийно из хаоса мыслей, как правило, на основе какой-либо эмпирической или логической закономерности. На сегодняшний день у меня скопилось на эту тему достаточно сочинений. Но они не систематизированы и нередко порочны. Генеральной линией разработок я избрал доказательство и объяснение тезиса о том, что главная ценность для природы не человек, а разум, что разум имеет неизмеримо больше возможностей совершенствоваться, что достижение человеком счастья или, как говорят, коммунизма, невозможно без участия разумной машины, и что достижение это означает начало скорого заката человеческого рода.
Соответственно, я рассчитывал объяснить человечеству, что оно не венец природы, а также, ещё одну, гораздо более труднодоступную мысль: нет и не будет для человечества большего счастья, чем счастье материнства – вырастить и взлелеять Разумную Машину, носителя разума более совершенного, чем человек. Но пока я ещё не встретил человека, который согласился бы с моей теорией, хотя никто её и не опроверг. Видно, людям, да и мне самому, до неё ещё надо расти.
Вот к чему привели меня «замкнутые игры». Занимался я и обычными играми, в том числе, ортодоксальными шахматами. Увлёкся ими лет с 11-ти, тогда же, когда ещё много читал. Позже, в конце лета 1979 года, после известного Рижского межзонального турнира, это увлечение превратилось в наваждение. Шахматы мне снились, день и ночь стояли у меня перед глазами, в голове бесконечно прокручивались шахматные варианты. Играл я мало – не хватало партнёров. Шахматную литературу коллекционировал с жадностью, со страстью, похожей на помешательство. Бродил по городу с целью встретить на пути газетный киоск. Покупал о шахматах всё. Потом вырезал интересные партии и вклеивал их в тетрадки. Таковых накопилось штуки три-четыре. Вечерами разыгрывал партии мастеров, но анализировал мало, больше наслаждался. Занимался бессистемно, практику имел мизерную, ни в одном турнире не поучаствовал. Играть, по большому счёту, так и не научился.
Огромную роль в моей жизни сыграло соприкосновение с течением самодеятельной песни. Об этом есть кое-что в документах оренбургского КСП «Акварель», но суть в том, что оно меня оживило, заставило поверить в свои силы, возможности, открыло горизонты и привнесло в мой характер черты аристократизма.
О чём ещё можно написать в автобиографии? О работе? О деньгах? О курении? Да, каждый из этих вопросов заслуживает своей главы. Но каковы же главные выводы, которые нужно сделать, оглянувшись на период жизни от рождения до призыва в армию? Сложный вопрос. Я определился в жизни, создав семью. Условия моей жизни не способствовали развитию каких-либо из моих природных склонностей. Я не смог выработать в себе железной воли, а в жизни – железной цели.
Зато я повидал жизнь в разных её аспектах. Научился судить о ней философски, координировать своё отношение к её превратностям, сделал успехи в познании её смысла. Наконец, угодил в армию.

29.04.81.
На улице солнце, но всё ещё холодно, всё ещё пробирает дрожь. Мир готовится к празднику весны. В предыдущей жизни я проводил этот праздник довольно приятно, хотя без крепкой выпивки, как правило, не обходилось. На этот раз обойдётся. С1-го на 2-е иду в наряд. С 3-го на 4-е тоже.

30.04.81.
В 5 вечера сидел в президиуме на предмайском собрании. В 7 вечера встречал праздник в кругу семьи.
 
Первое мая
День мысленного возвращения в ушедший месяц апрель.

              Праздник

Не учите меня уму-разуму,
не терзайте Муму,
ваши почести странному празднику
не нужны, не нужны никому.

Ах, возьмите свои монографии,
уберите со сцены портрет,
напишите себе эпитафии,
созовите людей на обед.

Только вы тарахтите без умолку
о своём, что не праздник, а ложь.
Ваша цель – невзирая на публику
отрабатывать будничный грош.

И недаром мы очень печальные
и болеем похмельем души – 
лучше праздничные вакханалии,
чем предпраздничные кутежи.

Наши обыкновенные радости
валом свалены у крылец,
в наркотической тине ораторства
увязает придворный певец.

И от пафоса однообразного
загрустил разнесчастный портрет,
и от разума до маразма
обозначился свеженький след.

Тридцать дней отчекрыжено от полного срока ожидания. Всего теперь отчекрыжен 151 день. Апрель был месяцем волнений насчёт увольнений, месяцем радостных и грустных встреч, месяцем Нианы, а также и Ары. Была решена проблема карманных денег, я стал подпитываться молоком и магазинными привлекателинами, стал сдержан в еде, за столом хладнокровен, не жаден. Шесть утр я встретил без звонка учебного комбината. Пять раз меня кормила завтраком жена (первый раз не в счёт, он был до её приезда).
Но неподарок Ары действителен до самого дембеля. Вот основное.
1. Деньги кушаем родительские. Хотелось бы иметь свои. Значит, после армии надо будет сразу начинать работать и вообще, многое начинать сначала.
2. Сквозь трамвайные окна дразнят афиши. Но пока я не отклонялся от маршрута № 4, чтобы забуриться в какое-нибудь культурное учреждение. Надо в мае умудриться вырваться с Нинкой хотя бы на хороший кинофильм, а в лучшем случае – всем вместе на природу или по достопримечательностям.
3. Стараюсь быть равнодушным ко внешнему виду, но точит червь, и на Ниане, и даже на Аре хочется чувствовать себя увереннее, носить удобную и ортодоксальную одежду.
Пока ясно, что в Виннице нам быть до июля. С 15 июля 81-го года до 1 июня 82-го будет время заняться перечисленными проблемами. Вероятнее всего меня отпасуют в ФРГ (федеративную республику Грузию). Весь апрель я ожидал прихода весны. Ожидал субботы, встречи, тепла. Приходило всё это, а потом снова начиналось ожидание.
Апрель – месяц ожидания. Это на Аре то же, что и жизнь на Земле. Потому это наименование месяца, хоть и кажется скромным, оно жизнерадостнее и оптимистичнее обозначений всех предыдущих месяцев службы. Это был самый хороший месяц. Шутка ли – шестую часть его я провёл на Ниане!
Ну, и ещё: позорный факт для истории: 30 апреля мне кинули лычки (присвоили звание ефрейтора, прим. апрель 2024 года). Это неизбежная плата за возможность встречаться с любимой. Остаётся надеяться, что эти лычки – не последние.

03.05.81.
Вчера с ротным играли в шахматы. Он так непонятненько сыграл в
дебюте, как играют закоренелые практики, не имеющие особых знакомств с теорией. Впрочем, и я не силён в этом аспекте. Но ходов через десять обе мои центральные пешки красовались в центре доски, король запрятан, тогда как у чёрных последняя горизонталь всё ещё была загромождена фигурами. Их ферзь облазил всю доску. Ещё через несколько ходов белые фигуры полностью развиты, основные пункты чёрных обстреляны, их королю уже неуютно. Игра сама вела к вариантам красивых атак, жертв и матовых комбинаций. Но я смалодушничал, выиграл фигуру за пешку, при этом, чуть расстроил свои ряды и позволил скоординироваться сопернику. В результате возникла нудная позиция, в которой победа белых не вызывала сомнений из-за материального перевеса, но она достигалась длинным и нервным путём: координацией фигур, отражением угроз, организацией надёжной защиты, принуждением к разменам и выгодному упрощению игры.
На это у меня не хватило умения. Мои фигуры, мешая друг другу, ринулись вперёд, попала в ловушку ладья, и я уступил качество. Позиция стала совсем равной. Два моих слона не могли угрожать королю чёрных, защищаемому пешками и конём. А мой конь ещё после неудачного размена торчал на безлюдном конце доски. Пока я подгонял его к месту действия, активизировалась ладья противника, что создало проблемы в плане подтягивания к линии фронта короля и пешек. Силами только лёгких фигур сделать ничего было нельзя, предстояла длительная операция по усмирению безнаказанной ладьи и активизации белого короля. Времени не было, и мы пришли к ничьей повторением ходов лошадьми, которые связали друг друга и привели к маятниковой позиции. Два слона против ладьи и пешки – это, конечно, перевес, да позиция моя улучшилась, но я рассудил, что зарываться в партии с ротным командиром не следует. Кроме того, я помнил, что на голом принципе с отцовским поколением успеха не добьёшься. Чтобы их побеждать, надо умения больше, чем достаточно при прочих равных условиях.
Потом я поиграл в волейбол, что позволило мне забыть о времени и немного перебороть сонливоусталость. Так как я опять был в наряде. Ждал конца дежурства. А в увольнение я сходил примерно так: доехал на трамвае до кровати и отрубился. Но всё-равно, три часа мы были с Нинкой вместе. Она пришла на КПП, что и стало причиной моего увольнения. Ротный отпустил меня без моих просьб и каких бы то ни было проволочек. Я этому всё удивляюсь, может быть из-за тбилисского «опыта»? Может быть, такое доверие, доброе отношение и есть норма быта Ары? Впрочем, это не повод восхищаться бытом Ары. Жизнь выдаётся мне порциями, право побыть человеком преподносится как большая честь, которую необходимо зарабатывать не просто трудом, а трудом «с блеском», так, чтобы было заметно, то есть, красоваться. Теперь я жду начала нового дежурства.

04.05.81. Понедельник.
00-03, наряд. Когда я вернусь на Землю, я буду очень ценить сон. И постараюсь не страдать бессонницей. Воодушевлённый этой мыслью, я проделал рискованный манёвр и поспал 5,5 часов вместо четырёх положенных. Это сошло мне с рук, но не без доли везения. В 00-30 я рассчитывал лечь, но в 00-15 вышел в туалет курсант, и его не было довольно долго. Я забеспокоился и сон отложил, а когда курсант вернулся, я его отчитал, причём, дпок, придя с проверкой застал меня именно на это моменте, в состоянии бурной деятельности. А ведь если бы я действовал по первоначальному плану, в это время я раздевался бы для падения в страну сновидений. Хорош бы я был перед дпоком!
Но всё обошлось, и я лёг в 00-40, а поднялся в 6-10, что и обеспечило мне 1,5 часа дополнительного отдыха. А сейчас я сижу в роскошной ленкомнате роты и выполняю задание замполита: расчерчиваю бланки для графиков. Разгадал кроссворд, теперь сочиняю репортаж.
Бросаю курить. Поглядим, что будет завтра, хотя, чего глядеть, уже все этапы наизусть знаю.
Такой был хороший день! Никотин выкашливался, хотелось дышать. Но вот появилась верная возможность стрельнуть цивильную гадость, в висках застучало, разум отключился, и я бросился навстречу кайфу. Пять минут головокружения, и недокуренная сигарета нервно полетела в урну. За пять минут я себе испортил и начинание, и настроение, и чуть было не возникшее чувство веры в свои силы. Ну что же, соберёмся с остатками человеческого достоинства и продолжим войну. Не удалось начать с понедельника, начнём со вторника.

05.05.81.
Я сижу на своём башенном кране КБ-100ОМ и любуюсь Винницей. Сегодня практика. Вторник – это хорошо. Кажется, что до субботы недалеко. В пятницу – другое дело. Кажется – вечность! Сегодня пока не курил, но знакомый стук в висках однажды испытал и переборол его, наверно, потому, что он уже знакомый. Завтра среда, и до Дня Демобилизации останется 56 недель. Если бы я всё время служил Виннице, я мог бы сказать: осталось 56 раз сходить в баню. Но это я здесь моюсь строго раз в неделю, а в Тбилиси мылся сначала в две недели раз (при всей грязности работы), а потом – каждый день (при квалифицированной работе). Нет , на Ару можно жаловаться только за то, что она существует.
После практики помахали лопатами – рубили траву. Потом все сели и так сладко завели беседу под дымок. Так что я взял своё свиное рыло и отправился в мясной ряд из калашного. Однако, война продолжается. Кода хочется закурить внутренне, кровь приливает к голове, наступает некоторое оцепенение. С этим бороться можно. Когда хочется внешне, к описанным симптомам прибавляется желание усесться поудобнее, взять в руку сигаретку и высказать мысль, кстати подвернувшуюся. При этом возникает состояние эйфории. Оно достигает пика после первых затяжек, а после последних остаётся состояние подавленности.

06.05.81.
Как обычно, расчёт мой относительно нарядов оказался неверен. Заступаю сегодня. На праздники наряда не миновать. Кажется начинается нехороший кризис. Всё валится из рук и портят настроение буквально отовсюду. Не буду описывать все частности, намечу только тенденции. Началась борьба с сигаретой, а некурение первое время ослабляет нервную систему. Неизбежно углубляются противоречия между мной и личным составом группы. Слишком большое между нами различие. Попытки панибратствовать вообще пагубны. Настоящего командира, жёсткого, требовательного и прилипчивого из меня не выходит, а люди любят таких, кто всем своим существованием подтверждают своё командирство. Я не собираюсь посвящать себя ефрейторству, поэтому всё будет продолжаться кое-как, через пень-колоду, пока это не приведёт либо к концу обучения, либо к моему нервному срыву.
В семье нелады, ночёвки в одной комнате сказываются, я наладить ничего не в состоянии, Вика болеет, очевидно, на 9 Мая они снова угодят в больницу, увольнение моё накроется или просто будет весьма печальным. Сюда же хроническое недосыпание. Проявляется ещё одно противное противоречие: чем больше привыкаешь к наряду, тем вернее теряешь бдительность.
Перед уроками случился вообще безобразный конфликт. Мне наконец-то заявили в открытую мои сослуживцы, что они будут со мной «рассчитываться» в Тбилиси, либо по дороге в Тбилиси. Этого я ожидал, это случилось бы обязательно вне зависимости от моей политики, тактики, поведения. Есть такая сволочная традиция среди недалёких молодых людей, в один прекрасный момент образующих кучку, целенаправленно действующую. Направляющий фактор кучки – один-два «выразителя чаяний», остальные, как обычно, шушера или равнодушные.
Вчера я постирался, за ночь бельё не высохло. Утром гладил-гладил, натянул мокрое. Сейчас мёрзну неимоверно. Не заболеть бы.
В 12 часов случилось ещё одно событие: ко мне пожаловал руководитель Винницкого КСП Ю. П. Зозуля. За 10 минут мы обсудили 2 вопроса. Во-первых, моё участие в слёте 9-10 мая, во-вторых, возможность моего торможения в Виннице. Иллюзий насчёт моего благополучного возвращения в Тбилиси у меня поубавилось после сегодняшнего инцидента в группе. Всегда найдётся сволочь, которая будет шантажировать человека, когда его есть чем шантажировать. В связи с этим сообщаю, что мои отношения с сержантом Зуевым весьма печальны. Я чувствую, что нам необходимо бы скоординироваться, но мы грызёмся между собой. Он этого не хочет понимать, так что, неприятная инициатива пробуждения в сержанте интереса к делам группы должна исходить только от меня. Да, кстати: сержанты в должностях замкомвзвода – все срочники, это и наш Зуев, и гораздо более колоритные хохлы Смовж и Щербан.
Подходит к концу проклятый день 6 мая. День этот был, не преувеличу, одним из самых мерзких в моём ожидании. К вечеру он разрядился майской грозой, и на душе немного полегчало. Однако после таких дней понимаешь, откуда на голове берутся седые волосы. Я готов понять тех литературных и киногероев, которые испытывают массу трудностей в работе с мальчишками. Но на моей памяти нет такого героя, который работал с мальчишками в ранге мальчишки.
Разумом я осиливаю факт, что ничего страшного не произошло, что всё поправимо, и даже знаю наверняка, что за самым дрянным настроением рано или, во всяком случае, не так уж и поздно наступит хорошее. Но как себя вести, я не представляю. Сегодня утром я смолчал, и весь день молчу, сношу смешочки за спиной, делаю вид, что абсолютно спокоен. Чувствую, что от меня ждут какой-то реакции, ответа, сатисфакции. Ждут по-разному: одни с вызовом и затаённым страхом, другие с надеждой. Единственное, что я могу ответить моим недругам при моём характере и положении, это сообщить им, что они дураки. Любители острых ощущений будут разочарованы, но справедливость – она всё-равно восторжествует. И только течение событий покажет, где место свиному рылу (прошу простить за «изящный» образ).
Вот ведь, как кончается книга «Ниана»! А ведь это закономерно. Тоже мне – захотел Нианы на Аре! На, получай! Уж так уж всё логично вышло, что счастливые часы просто повылетали из тяжеловесного описания Ары, им  просто здесь не нашлось места, не нашлось вдохновения и покоя. Ах, покой! За полтора года я совсем разучусь жить. Не дай Господи – разучусь быть спокойным и добрым. Сегодня посмотреть на меня явилось божество КСП. Нинка его обязательно сочтёт конкурентом. Но оно сделает многое, если сделает обещанное. А что оно может сделать? Во-первых, представить меня начальнику комбината. Во-вторых, избавить меня от Тбилиси. Конечно, для принципиального выяснения отношений с сегодняшними героями моего настроения, мне надо ехать в Тбилиси. Но не надо, уподобляясь мальчишке, забывать, что самым верным шагом будет поставить в этих отношениях точку. И хватит об этом.
Кончается восьмая книга моих фантастических приключений. Она философична и ядовита, как обычно у меня. Я не верю, что глупые люди, читая книгу, становятся умными. Поэтому я пишу свои книги не для глупых людей. И я верю, что найдётся умный человек, прочитает эту повесть и счастливо минует в своей жизни какую-нибудь из гнусностей, описанных здесь.
Седьмое мая!

И снова впереди – война с самим собой,
За светлую мечту, за песню и надежду –
С непраздничной толпой, не сбросившей со лбов
Тяжёлую печать безумства и невежды.
Война! Враги тупы, упорны и неявны.
За них законы Ары. Больше – ничего.
А с нами божество и мужество Нианы.
И верная любовь. И жизни торжество!

Девятая записная книжка

Кризис

Сегодня, 9 мая, в 15-00 я возвратился на Ару, которую покинул вчера в 10-00. Ара встретила меня враждебно. Впервые я остро и ясно понял, что здесь нет человека, который мог бы иметь общие со мной интересы, и что самым трудным испытанием для меня теперь будет ожидание в чуждом мне обществе. Я окончательно расстаюсь с иллюзиями о своей коммуникабельности и набираю дистанцию. В этом суть кризиса. Я давно остался один, но сейчас, когда я вдруг это понял, стало очевидным, что наступает полоса очередного, предельного усиления бдительности, полоса невиданной прежде нервной нагрузки, ожидания подвоха с любой стороны, прежде всего, снизу.
Сверху на сегодняшний день всё обстоит идеально, и это тоже элемент кризиса. В любую минуту может случиться непредвиденный срыв, и чтобы его предотвратить, я должен быть надёжным как машина, и предусмотрительным как бог. Пока что есть две основные линии:
1. Предложенное ротным рисование с вытекающим освобождением от группы и нарядов, а также, возможным отпуском.
2. Связь с КСП и возможность торможения в Виннице.
О сегодняшнем дне. Скоро в наряд на КПП. Предчувствие полубессонной ночи и полного суеты следующего дня не вдохновляет. Прошедшая половина дня была тихой и удивительной. Мы гуляли по городу, гуляли по лесу, вспоминали былое, мгновениями забывались и были счастливы. Однако всё в очередной раз закончилось, и продолжилось ожидание жизни, самое большое, тягостное и ненужное. Годы отсчитываются в этом ожидании так же, как и в жизни. Но жизни в них нет. А чтобы через год она продолжилась, нужно умудриться выйти отсюда человеком.
548-м днём Ары будет День Демобилизации 1 июня 1982 года. До него осталось 387 дней. Позади 160 дней. 321 день до приказа. Через 221 день начнётся отсчёт к дембельству. И даже с этого момента до ДД останется 167 дней – больше, чем я пока ещё миновал. Так что, расчёты не слишком вдохновляют. 1 сентября, когда я перевалю через середину, цифры и числа пойдут веселей.
А пока – кризис. В основном, внешний, а  в зависимости от него и внутренний. Но не так уж всё и беспросветно. Продолжается борьба и продолжаются победы, остаётся Ниана, остаётся вера в далёкую Землю. Словом, держусь я нормально. Вопрос – надолго ли?

10.05.1981.
Торчу на КПП. В час Нинка придёт. В семь часов строем, как обычно, потопаем на ужин. Настроение? Нормальное. Как спалось? Как обычно.
А вот уже и три часа. Проводил Нину. Взводный прочитал титульную страничку дневника. Сказал, чтобы я спрятал этот дневник подальше, а то, не дай бог, замполит части заметит, и тогда и я, и взводный, и ротный прогремим на весь комбинат с ужасающей стороны. Будет действительно весьма печально, если это случится. Самая моя большая личная ценность на Аре – дневник. Он и самая большая потенциальная бомба. Ведь в нём подвергается сомнению закон, согласно которому выпускники вузов должны служить 1,5 года в армии на равных правах с восемнадцатилетними призывниками. В нём проявляется отношение к армии вообще, и, как следствие, к Советской Армии. Очевидно, такое следствие выглядит очень некрасиво. Диалектический смысл этого вывода таков: я против СА только при условии что я против армии вообще. И любой человек, которому дорого человечество, против армии вообще, кроме тех, кого армия кормит. Допускаю, что многим военным дорого человечество. Но знаю по опыту и не сомневаюсь, что для большинства не существует оправдания отрицательного отношения к СА. Они гораздо более охотно отрицают диалектику.
Это бомба в широком смысле. Есть в моём дневнике и бомба в узком смысле. Я описываю многие нелады в организации СА, которые в официальном представлении умалчиваются, приукрашиваются или же извращаются. Приведу пример.
Старший офицер утверждает, что в Советской Армии не существует традиции «дедовства» и доказывает это ярким и неоспоримым фактом героизма солдат старшего возраста в годы гражданской и Великой отечественной войн. Но эта специфическая традиция возникла с тех пор, как в армии стали служить три или два года, и суть её не в конфликте возрастов, а в конфликте призывов. И когда я пишу о том, что попал в часть с развитой традицией дедовства, национализма и коррупции младшего командного состава, мне легко приписать обвинение в том, что я умышленно искажаю картину благоденствия СА и выкопал самые грязные черты армейского быта. Меня легко обвинить в том, что я отрицаю пользу службы в армии для молодёжи. Между тем, это не так. В соответствии с диалектикой я считаю, что эта служба приносит пользу всем, в том числе и мне, за исключением только тех, кто возвращается домой в ящике.
Пожалуй, не буду отрицать, что бываю необъективен, но поднятые мной вопросы существенны и реальны. Однако, без тщательного осмысления они могут быть восприняты и как программа действий для антисоциальных элементов, и как опасность для социальных выкормышей. Значит, прибавилась ещё одна забота: конспирация при изложении мыслей. Это очень серьёзно.

11.05.81.
Что-то врем остановилось. Ни идей, ни конструкций нет. Целый день я пытаюсь быть аскетом. Магазин не работает, так что, тратить нечего. Питаюсь на общих основаниях, как результат, имею ожидаемую изжогу. Стараюсь не курить, хотя, по мелочи, конечно, потягиваю. Предполагаю провести эту неделю скромно. Имею на пожарный случай 10 коп. Думаю, они пойдут на минеральную воду. Бумажные деньги пока не трачу, так как задался целью купить часы. Иногда они просто необходимы, например, в наряде, и мне приходится выпрашивать их на время у товарищей. Из-за отсутствия часов я вынужден перестраховываться, и порой прихожу из увольнения за полчаса до срока. Очень нужны часы для снятия нервного напряжения во время сна. Легче, когда знаешь, что сейчас прозвенит звонок подъёма, если же до него еще есть время, спишь спокойно, а не ожидаешь его наугад.
Идея классная, но мне жалко тратить на них деньги. Весь день я занимаюсь ерундой, то есть, перебираю невероятные возможности приобрести деньги или часы нечестным и дешёвым путём. Насколько  знаю себя и жизнь, дальше головы это не пойдёт. Но никак не могу забыть, как запросто Ара выманила у меня мои часы, привезённые из дому. И если будет возможность ей отомстить, я отомщу. Правда, возможности такой не будет. Поэтому я решил просто вести пока аскетический образ жизни, а через недельку купить себе самые простые и дешёвые часы для того, чтобы они сообщали мне, который час.
Весь день вчера и сегодня уже до вечера я ношу часы согруппника, который либо забывает, либо не решается забрать их у меня обратно. А я не могу себя заставить отдать  часы самостоятельно. Весь день знаю, сколько время! Ни о чём не беспокоюсь, никуда не тороплюсь, везде успеваю.
Вероятно с субботы на воскресенье я буду в наряде. Испытание не из приятных, но его надо перенести. Сейчас решается более важная задача: будет ли моё распределение на практику оптимальным.
В ленинской комнате стоит собрание сочинений В. И. Ленина. Сегодня с пяти до девяти вечера с перерывом на ужин читал Ленина «Шаг вперёд, два шага назад». Автор пишет много, горячо и откровенно, причём, в его труде нет ничего, посвящённого его личности, чувствам, влечениям. Он ни разу не разочаровывает в себе, потому что самую горячую точку повествования создаёт не в себе, а вне себя.
Да, интересные дела творили в то время эти социал-демократы. И я прекрасно понимаю ругающегося Ленина: среди лидеров любой шарашки редко когда найдётся деятель без задней мысли.

Двенадцатое мая.
С детства май – любимый мой месяц. Май-81 на многое не претендует, его задача- минимум – отхватить 31 день от срока ожидания. Ещё я надеюсь получить от мая немного солнышка, весенних запахов, прогулок по Ниане, семейных завтраков, хороших писем. Вчера на вечерней проверке прозвучала новость, которую я воспринял с некоторым облегчением: с субботы на воскресенье мне не заступать в наряд. Значит, увольнение может состояться.

Тринадцатое мая, среда.
Сегодня иду в наряд, но положение изменилось. Прибыла группа с практики, поэтому теперь дежурство должно быть не с третьего дня на четвёртый, а с четвёртого на пятый. Или даже с пятого на шестой. Поэтому моему возможному увольнению становится одним препятствием меньше. Название этой книжки  «Кризис». Книжкам своим я даю названия перед тем, как начинаю их заполнять. Поэтому им соответствует в крайнем случае вступительный текст, а далее идёт описание, диктуемое ожиданием, и названию не соответствующее. Характерно и то, что название в той или иной степени соответствует окончанию предыдущей книги. К чему я веду? К тому, что в книге «Кризис» я опишу десяток кризисов и десяток подъёмов. Надо быть спокойнее. Очень плохо – я это понимаю – что моё состояние сильно зависит от обстоятельств. Например, только что случился инцидент: мы, шесть человек, готовились в ленкомнате к наряду, и один из бойцов включает телевизор. Раньше я в таких случаях мгновенно протестовал. Теперь я смолчал, как часто стал молчать после «милого» объяснения с соратниками 6 мая. Конечно, тут же в ленкомнату вошёл ротный. Тот солдат у телевизора так и остался, слава богу, хоть и ему немного  влетело, но основное негодование ротного обрушилось на меня.
Ка мне оценить этот маленький инцидент? Очень просто. Если в субботу меня отпустят, то виноват любитель телепередач, и справедливость восторжествовала. Если не отпустят, тогда виноват я, распустился, распустил подчинённых, нарушаю требования, даром ем. Справедливость восторжествует.

Четырнадцатое мая.
Оно наступило, когда кончился футбол. Команда «Динамо» (Тбилиси), выиграв у клуба «Карл Цейсс» (Иена) со счетом 2:1, завоевала Кубок Кубков. Футбол доставил мне радость, потому что игра была красивой, заставила поволноваться и восхититься мастерством грузинских футболистов, а ещё потому, что мне удалось его посмотреть по фантастическому цветному телевизору в ленкомнате, удалось отвлечься, скоротать самое длинное – ночное время дежурства.
Кажется, я добился того, что в комбинате моё особое положение воспринимается как нормальное. Дпоки меня совсем перестали тревожить. Сегодняшний, например, спросил, как там футбол, и убежал. Но реальность Ары иллюзорна и опасна тем, что в любую минуту может улетучиться как дымок. По-прежнему у меня на уме эпизод с ротным и телевизором. Будет ли он иметь последствия? Сейчас час ночи. Через час – спать. А потом – «а потом море мы переплывём, в Англию приедем, музыканта встретим». Так нам пел Александр Суханов.
По окончании дежурства нашлась работа из ряда тех, что я искренне ненавижу. В кубрике красили кровати и кругом наляпали на пол. Мне с дневальным пришлось эти ляпы стёклышком соскабливать, а потом растворителем стирать. Безбрежные полы казармы накрыли бы две Франции, Бельгию, Голландию, да ещё и Люксембург бы прихватили. Мы вытерли Люксембург, после чего начали сачковать. Спать хочется, во рту противно, а те мысли, что остались – только о субботе. Как-то оно будет?
В первой книге я, помнится, подсчитывал, какую долю срока я миновал. Там получалось что-то вроде 1/37 или 1\38. Интересно, а теперь? 165/548. Получается почти точно 30%. Это уже весомо, но конечно, неутешительно. Если я отслужу ещё столько же, у меня всё-равно останется ещё 40% срока. Короче, эти статистические нытики, бороздящие вдоль и поперёк мою эпопею – позор, больное место, неприятное для читателя, слабость, отягчающая ожидание, размусоливание времени.

Пятнадцатое мая, пятница.
Утром, как обычно, была баня. Теперь – предпоследний день учёбы. 18 мая – на практику. Моя практика – здесь. Пока не знаю, на какой из башенных кранов попаду. Наш красавец – КБ-100 ОМ – наиболее вероятный претендент на моё хозяйство. Недалеко от части – суетливый С-981, он почти заканчивает строительство дома и трудится с полной нагрузкой. Рабочие там – не такие разгильдяи, как наши полигонные. Конечно, хрустальная моя мечта – кран, который виден с крыльца гуртожитка № 2 ВПИ. Да, если бы работать на Вишенке!
29 июня экзамен и в тот же день отправка по частям. Таким образом, мне остаётся полтора месяца кайфа. Посмотрим, сколько же ещё домашних завтраков приготовила мне судьба? Во всяком случае, на послезавтра я не рассчитываю. Сегодня ротный вызвал к себе, сделал пару замечаний о моём неудовлетворительном командирстве, поручил мне выпуск газеты. Утром в класс нагрянул начальник комбината, прошёлся как слон, всё раскидав, разругал ротного. Ротный разругал меня как первого попавшегося, в дальнейшем досталось и командиру взвода. Словом, настроение рабочее, несмотря на приближение субботы. Рассчитываю лишь на то, что меня в лучшем случае отпустят на ночь. Большего ожидать было бы губительным заблуждением.

Причёска
Я не стригся почти полтора месяца и стал чем-то напоминать человека. На прошлой неделе нам не удалось сфотографироваться, но вот приближается следующая суббота, причёска всё цела, и новая надежда щекочет нос как запах ландыша. Взводный сегодня напомнил, что пора стричься. Да, мою книжку нельзя показывать командованию. Всё об одном – как бы с части смыться. Что ж, здесь я таков, как есть. Это я делаю вид, что всё нормально. На самом деле всё ненормально. Всю жизнь я испытывал неприязнь к офицерским звёздочкам, теперь ещё добавилось отвращение к ефрейторским лычкам. Если я и подаю признаки жизни, то лишь потому, чот у меня есть семья – самое неинтересное для романтически настроенного читателя, непонятное для свободного, противное для читателя-скептика.

Шестнадцатое мая, суббота.
Сдал третий зачёт. Сфотографировались на удостоверение. Стояли, курили у Дома Офицеров, светило солнце, мимо шли нарядные, красивые люди...

Восемнадцатое мая.
В субботу ротный на всех наорал и запретил мне гулять, раз в группе бардак. Нина пришла с Викой и отвоевала меня с превеликим трудом у ротного по телефону. Вся эта толкотня продолжалась с двух до пяти вечера. Мы потеряли кучу времени и нервов, но прибыли таки победителями в нашу комнатушку и даже отметили это дело (родители ушли в кино).
На другой день сходили в город, купили мне долгожданные часы, сфотографировались. Вика плакала, не хотела фотографироваться. Мы гуляли по лесу и  сражались с комарами. Потом чуть не купили мне пальто, но вдруг вспомнили, что пока мне более к лицу шинель...
В 5 вечера был в части. Писал заметку для стенгазеты, а потом до 23-30 чистили картошку. Завтра едем в Житомир на один день для прохождения инструктажа. Это будет здорово – покататься по Украине на автобусе.
Ротный мобилизовал меня. Теперь буду совсем мало писать, и только по необходимости. Дело в том, что Ниану приходится зарабатывать.

Часы
В канун для рождения от имени всех моих родных и с благословения жены я купил себе часы. Небольшие, простые подростковые часики, самые дешёвые из тех, что были в магазине. Но, господи, каким же я стал теперь всесильным! Я забыл,что такое волнение, вспомнил, что такое спокойный сон. Маленький организм, обвивший узеньким кожаным ремешком мою левую руку, словно бы стабилизирует мой пульс, словно бы то и дело шепчет мне: «Ну куда ты спешишь, у тебя ещё 10 минут Нианы!» 

Девятнадцатое мая.
Вот и в Житомире побывал.

Двадцатое мая.
Время переходного процесса. Позади уроки и самоподготовка. Впереди – работа, правда, работа так – по мелочам. Вчера вот написал ротному газету. Сегодня разобрал ящик сопротивлений.
Но вечером – в наряд. Такова селява.

Двадцать первое мая.
Ротный. Пусть у нас теперь ротный превратится в Ротного – с именем собственным. И тогда он превратится в одного из ярчайших героев нашей эпопеи.

Двадцать четвёртое мая.
Был за КПП 22 мая с 10-30 до 7-00 23 мая.

Двадцать пятое мая.
Первый день моей практики. Мой подъёмный кран С-981 недалеко от части и очень близко от остановки автобуса № 3. Добраться до него из общежития можно за полчаса или чуть больше.
Дни 22-24 мая составили в общем небольшой отпуск. 21 мая в наряде я имел разговор с Ротным, он изъявил желание познакомиться с отцом. Мы договорились о воскресной встрече. 22 мая утром Ротный поздравил меня с днём рождения и отправил меня отдохнуть, но  отправился не сразу, сначала написал газету, чтобы не было долгов. Словом, всё было приятно, по-человечески и спокойно, как будто и не на Аре.
Утром 23-го я явился в часть ещё под впечатлением прошедшей тёплой пирушки и имел то сладостное похмелье, которое бывает в  ожидании опохмела. Сказано образно, потому что после обеда я пошёл на Ниану не похмеляться, а отдохнуть, что с успехом и сделал. Впрочем, вечером мы всё-таки посетили бар старого знакомого кабачка «Кельце».
А утром со сталкером Виктором Фомичом мы прозванивали двигатели и аппаратуру в учебном классе. Сделали эту работу без физических усилий до 12 часов дня. После 12-ти Виктор Фомич ушёл, а я зашёл в магазин, перекусил и аж до трёх часов сидел на лавочке и дремал под солнышком.
А в воскресенье мы снова гуляли, но в центре дня была встреча двух мужей, которая имела значение и для них, и для нас. Однако, встреча не состоялась. Ротный (как я позже выяснил) пришёл, когда мы уже ушли.
А в понедельник, то есть, сегодня, меня ожидали 15 писем из Тбилиси, все, что были высланы мне во второй половине февраля, и нашедшие меня после трёх месяцев мытарств. Немного вспомнилось то время. Респект Андрею Блавуте!
Утром написал Нине письмо после 2,5 часов разлуки, а потом ещё и позвонил ей, но они с Викой ушли гулять, поэтому я просто передал Оле, что в казусе с «рандеву мужей» ничего зловещего не оказалось, просто «вышло в день весенний совпаденье невезений», мизерных притом.

Двадцать шестое мая.
Да, «нет невзгод, а есть одна беда». 1 июня надо будет подумать над странным эффектом – рокировкой во мне реальности и нереальности. Как бы не случилось так, что я возвращусь в реальность 31 мая 1982 года, а 1 июня снова начнётся фантастика.
А сейчас меня с самых неожиданных сторон бьёт противоречие, порождённое моей трагической ошибкой в ноябре 1980 года. Я попал в чуждое мне общество, живу среди людей не имеющих со мной ничего общего – ни мировоззрений, ни интересов, ни интеллекта, ни опыта, ни возраста, а только подчиняющихся тому же начальству, что и я, и имеющих примерно те же права. И обязанности. Причём, они эти обязанности выполняют кое как, а я обязан выполнять их хорошо. И не только потому, что я хочу ходить в увольнения, но и по характеру, по уровню мышления.

Состав роты
Каков примерно качественный состав роты? Во-первых, это офицеры, люди взрослые, как правило, умные, умеющие быть принципиальными и честными. Во-вторых, прапорщики – народ неунывающий и, так сказать, хитрожопый (пардон). Затем идут сержанты – любители кайфа, гонора, причисляющие себя скорее к командирам, чем к солдатам. К ним тянутся особые рядовые (т. н. нестроевые) – почтальоны, художники, водители, киномеханики и т. д.
Потом начинается собственно личный состав, тот , который ежевечерне перебирается на поверке. Среди них – командиры отделений, старшие групп. Они считают себя скорее солдатами, нежели командирами. Они в основном получают все замечания и выговоры. Но для них основное – держаться рядового состава, так как жизнь они ведут, простите за выражение, совместную.
Они не могут тяготеть к сержантам, потому что сержантами отвергаются, так как те весьма ревнивы к своему особому положению. Следом за прослойкой младшейших командиров тянется прослойка позитивно настроенных, старательных и незлых солдат, актива, а также, воинов, прилежных непроизвольно, в силу какой-либо зависимости. Она густо смешана с с прослойкой пассивных, инертных, панибратских, трусливых, недалёких товарищей или, наоборот, витающих в облаках. Все они составляют массу, нижней частью смешивающейся с антиактивом, состоящим из весёлых, бесшабашных общественных лидеров, тёмных и скользких лидеров идеологических, всяких недовольных, искателей дешёвого авторитета, тяготящихся службой или работой, а также, природных сволочей.
Характерно и диалектически обосновано то, что конкретный человек никогда в точности не соответствует ни одному из ярлыков, но в разное время и в разных ситуациях предстаёт в различных ипостасях. Арянин постоянно соответствует только своему званию – рядового, ефрейтора или офицера, или прапора и т. д. Если же не соответствует, моментально наступает реакция, недоразумение, трагедия.
Я нахожусь в прослойке командиров отделений. Соответственно своему статусу я должен всячески облегчать жизнь солдатам и лишь иногда по-отечески журить их, должен быть дисциплинированным ни в коем случае не более, чем среднестатистический солдат, должен выражать всяческое презрение к прапорщикам и офицерам, особенно к тем, кто требователен или глумлив. Я ничего этого не делаю. Я весьма корректен  и услужлив в отношениях с прапорщиками и офицерами, максимально сдержан в отношениях с сержантами, очень компромиссно отношусь е солдатам, но... требую от них дела, когда его требуют от меня. Я тяжело переношу ругания в свой адрес. За это меня ненавидит антиактив. Но и другие от меня не в восторге, ведь у нас разные взгляды, интересы, разные жизни. В результате я со своей Нианой ополчился против того, что есть в рядовом составе от Ары, то есть, тенденции находить удовольствие в быте Ары. Что же за меня? Эпизодическая мальчишеская любознательность, уважение к образованию и понимание положения.
Вопрос: что такое услужливость к прапорщикам и офицерам? Не есть ли это пресловутое рвание задницы за лычки? Конечно, нет, и я постараюсь объяснить, почему. Те начальники, с которыми я служу, не могут быть мне достойными идеологическими противниками в силу ряда причин, о которых не теперь. Поэтому у меня нет стимула заводить с ними конфликт. Они не могут вести спор на высоком уровне. А конфликт на низком уровне, во-первых, некрасив, во-вторых, непринципиален, в-третьих, это разнуздание эмоций, несдержанность, словом, конфликт в самом гнусном смысле. После него остаётся зуб, который всегда некстати. Например, как бы охотно и длинно не давал мне Ротный увольнения, тот же взводный или старшина, или сержантишко – они способны меня вывернуть и выпотрошить до тех пор, пока мне не расхочется идти в увольнение. Так зачем же я буду с ними конфликтовать, гоношиться как самец, жених, кандидат? Я буду биться только за то, что мне нужно.

27.05.1981, среда.
До обеда был на практике, где занимался тем, что читал журналы, писал письмо и разглядывал из кабины подъёмного крана окрестности, выбирая местечко, где можно провести обеденный перерыв в спокойной обстановке. Дело в том, что я собрался в пятницу встретиться с Нинкой вместо того, чтобы шлёпать в часть на обед.
Спрыгнул с крана без пяти час, долго плёлся к части, обнюхал попутный гастроном, но не найдя, чем поживиться,зашёл в свой армейский магазин и купил коржики и молоко.
После обеда прикрутил сопротивление к макету, который создавал по поручению Ротного, подсоединил к нему кабели, и это дело заняло у меня три часа. Потом мы вымыли в классе полы, и я до 21 часа ломал голову, куда определить следующие сопротивления. Мытьё полов, лестниц, территории снова стало для меня каждодневным занятием. Нас из группы четверо (пятый кто-то постоянно в наряде) делят эти обязанности, так что, лишних не остаётся.
Четвёртый день я не курю. Это для Ары рекорд. И четвёртый день я болею: сильный кашель, насморк, а сегодня прибавилась боль при глотании. Очевидно, это от сидения в кабине крана, где сквозняк. Курить не хочется, прекрасно понимаю, какая это гадость, но вот, пишу письмо Лабазику, и опять не могу толком обосновать преимущества некурения.

28 мая.
Стремительно приближается 1 июня. Вот как я заговорил, а то всё сетовал, что тянется время. Но теперь у меня появились его ускорители.
Во-первых, это наряд. Тяжело. Но каждый день после него греет мысль, что впереди, до следующего наряда – 8 часов спокойного сна.
Во-вторых, помогает развеяться работа в классе.
События дня: когда утром шёл на практику, позвонил в общежитие и договорился с Ниной. Она пришла к часу, и мы до 2-30 посидели на траве, погрелись на солнышке и отвлеклись от суеты, каждый от своей. После обеда я пошёл на завод, чтобы достать материалы для своей работы, но у меня ничего не вышло, так как младший сержант Зуев поручил нам работу, которая запишется в его актив – таскали уголки. Потом – ужин, немного работы в классе и всё. А теперь глава:

Младший сержант Зуев
Этот рассказ давно висел на кончике пера, но я упорно не брал во внимание личность голубоглазого паренька и во всех его поступках искал оправдание мальчишеством и испорченностью лычками. Толчком послужил факт, меня не касающийся. Когда-то, после поездки на кондитерскую фабрику, я оставил в комнатушке сержанта кулёк конфет для своих женщин. Перед увольнением я взял его и недосчитался эдак его четвертой части. Тогда я не стал делать из этого события. Но вот сегодня курсант Балерина забрал у сержанта свой чемодан, который отдал ему вчера, вернувшись из отпуска, и не обнаружил в нём сгущёнки. Не правда ли, оригинальный способ сбора подати?
Зуев никогда не отказывается от предложенных ему сигарет, с невозмутимым видом принимает любые подарки как должное. Я скормил ему с  десяток пачек сигарет безвозвратно, не возымев ни нормального отношения, ни подобия человечности. Он говорит всегда недовольным тоном, речь его грязная, пересыщена ругательствами, матом. Он придирается к мелочам, причём, непринципиально, то есть, придерётся, накричит и забывает.
Контакта у меня с ним так и не получилось. Для увольнений моих он был только балластом, так как всегда пытался своей властью воспользоваться тогда, кода увольнительная была у меня на руках. Он требует к себе подхода по уставу, а сам разговаривает недовольным тоном, развязно. Но самая гадкая его черта, делающая его невыносимым, это его поведение на работе. Он никогда не участвует в общей работе, что вообще-то естественно, но при этом он руководит.
Ладно, хватит о нём. Всё-таки в моей оценке слишком много эмоций. К тому же, он мне должен 15 копеек.
 Тридцатое мая.
Время идёт нормально. Сегодня часов в семь после сдачи наряда я уйду на Ниану и там встречу Первое июня. Разве это не доброе предзнаменование? Правда, не всё так просто. Во-первых, из-за наряда я уйду поздно. Во-вторых, по пути мне нужно будет завезти Ротному домой картошку (её немного, но будет крюк и, соответственно, потеря времени). В-третьих, весьма некстати, старшина поручил наряду покраску коек, а значит, к вечеру у меня будет болеть голова. В-четвёртых, моя простуда не проходит с понедельника, я вял, сонлив, жестокогорл, очевидно, сегодняшний вечер придётся посвятить лечению. Словом, от сегодняшнего дня я больше ничего не жду, и все надежды возлагаю на завтра – последний день моей первой армейской весны.
Лету
Когда же ты явишься, черт побери!
Когда рассмеёшься стотысячным эхом,
Играючи и с бесподобным успехом
Меня извлекая из черной дыры?
О, славное, солнечное и в цветах,
Зачем ты холодное и в цепях?