Голос Алана или Я назову тебя Солнечный Свет

- Я хочу умереть, - подумал он, устало закрывая глаза, чтобы не видеть окно со светлыми больничными занавесками, чуть развевавшимися от лёгких порывов весеннего ветра, весёлого и беззаботного, где бы он ни летал.
- Я хочу жить! - упрямо возразил Голос, и солнечный свет ворвался под закрытые веки. Для ветра хотя бы требовалось приоткрыть окно, чтобы впустить его. Для солнца - реального солнца - требовалось окно, чтобы оно было прорублено в стене. Но для Голоса никаких преград не было. Раньше этой преградой становилось нежелание Алана его слышать, но теперь и это больше не работало.
Алан слабел…
И Голос этим воспользовался, сломал последнюю преграду. Теперь от него некуда было спрятаться.
Маленький Алан, живущий в теле взрослого Алана, боялся, что Голос - это монстр, преследующий его, и поэтому он всё время бежал и прятался, скрывался внутри необъятного тела Алана-большого, сидел, в ужасе затаившись в самых тёмных и недоступных его местах. Однако Алан-большой, конечно, знал, что Голос - это никакой не монстр. Что угодно, но только не это. Однако нежелания его слушать это не отменяло…
Алан помолчал.
Что ж, теперь предстояло всё-таки с ним поговорить.
- Но ты же слышал, что сказали врачи, - собственный голос показался ему сухим и хрупким, словно давно высушенные листья, измельчающиеся от прикосновения достающей их руки. Засушенные листья, как и воспоминания, следует хранить между страниц книги и никогда, никогда не вынимать их на свет снова… - Надежды нет.
Голос ничего не ответил, но Алан почувствовал его ярость. Нет, это была не та ярость, к которой он привык - ярость кулаков или резких, бьющих наотмашь слов. Даже гнев Голоса был другим, золотым и ярко-алым, ослепительным, как боль, хотя какую боль может причинить молчащий голос?
Так, голос ничего не сказал, но слово само родилось внутри Алана. Это было его собственного слово, и произнёс его он сам, что тут поделаешь? Даже не обвинить кого-то.
«Лжец!» - было это слово, похожее на хирургический скальпель.
Можно было бы подумать, что Голос говорил про операцию, которую Алан некогда отказался сделать, операцию, у которой был мизерный шанс успеха, но всё-таки он был, однако Алан не захотел. Он был уверен, что всё равно это бесполезно. И, кроме того, он хотел верить, что имеет право выбора.
А теперь уже было слишком поздно - теперь и операция не смогла бы помочь.
И всё-таки Алан был уверен, что Голос говорил не про это. Голосу вообще не было дела ни до больницы, ни до врачей, ни до операций, словно всё это было какой-то полной ерундой. Вот что ещё в нём злило.
Алан умирал.
Но Голос не желал этого принимать.
Он отказывался с этим соглашаться.
Он не оставлял никакого выбора.
Проклятье! Он. Не. Оставлял. Никакого. Выбора. Вообще!
- Нет, выбор есть, - неожиданно не согласился Голос, прежде даже слушать его не желавший. Впрочем, и сам Алан тоже не желал его слушать, так что в этом они были равны… - А иначе почему бы я всё время говорил тебе это, почему пытался бы донести своё желание? Если бы не было выбора, то я бы просто сделал то, чего я хочу, ведь я обладаю для этого достаточной силой. Но я здесь не затем, чтобы изменить что-то насильно. Я просто хочу быть услышанным. Хочу быть понятым.
- Я… тебя услышал, - возразил Алан неуверенно.
- Нет! - категорично возразил Голос, и в этом был весь он. Он никогда не соглашался с тем, что ему говорили, пока не слышал то, что хотел услышать, в отличие от Алана, который соглашался… с приговором врачей, с законами этого мира, с тем, что ничего нельзя сделать. - Я хочу, чтобы ты знал, как сильно я хочу быть живым. И почувствовал моё отчаяние оттого, что ты не позволяешь мне это. Всю силу моей боли. Но и мою покорность… потому что я не стану делать что-то против твоей воли, хотя бы я даже и мог это сделать ради спасения самого себя. И даже ради спасения всех вокруг.
- Монстр, желающий вселиться в моё тело, тоже сказал бы именно это, - возразил Алан-большой, пытаясь спрятаться за Алана-маленького. Впрочем, с Голосом эта хитрость не имела никакого смысла. - Тоже сказал бы, что он хочет быть живым и проявиться в этом мире.
- Ничего бы он тебе не сказал! - отмёл Голос. - И потом, я совершенно не хочу вселяться в твоё тело. У меня есть своё собственное.
- Тогда чего же ты хочешь? Чего ты хочешь от меня?

***
Тогда, когда врачи сказали Алану, что он умирает, тогда, когда у него пропала возможность даже вставать с больничной койки, он принял это со смирением и равнодушием, хоть внешне и казался грустным. Он давно знал, что именно так и будет… Желание жить пропало у него ещё задолго до этого, жизнь была бессмысленна.
К нему приходили друзья и родственники, просили его не сдаваться, выдумывали какие-то варианты, предлагали варианты каких-то заграничных клиник, рассказывали о разных чудесах, происходивших с другими в его ситуации. Алан кивал и соглашался, но на деле их голоса сливались в какой-то тихий монотонный звон где-то на границе его сознания, всё звучавший и звучавший, но нисколько его не задевавший, даже не раздражавший и не беспокоивший.
Этот звон был тихим… похожим на звон крыльев бабочки.
И однажды эта бабочка и впрямь появилась - просто влетела в окно, обдала Алана шлейфом золотых искр и уселась на его сухую, узкую ладонь, обтянутую пергаментной кожей, покачивая огромными крыльями.
О, какие это были крылья!
Казалось, в них можно было вглядываться целую вечность, и это никогда не смогло бы надоесть. Беспрестанно менявшие друг друга цвета, таинственные узоры, словно бы говорившие о чём-то прекрасном, хоть и недостижимом, как карта сокровищ, найденная ребёнком.
Алан немного полюбовался, но потом вздохнул и качнул рукой, ожидая, что бабочка просто растворится в воздухе, как уже происходило прежде - со всеми его мечтами, иллюзиями чего-то хорошего, ожидающего его в будущем, верой в то, что люди, которых он любит, тоже любят его…
Всё это уже было.
Всё всегда заканчивалось одинаково.
Но бабочка не растворилась. Она продолжала сидеть на его ладони, доверчиво и пристально вглядываясь в него чёрными бусинками-глазами, распахнув свои огромные разноцветные крылья.
И тогда в его голове вдруг зазвучал её голос.
«Алан, я твой брат! - сказала бабочка. - Я пришёл к тебе. Ты мне нужен!»
Алан поднял голову, на мгновение отвлекшись от её глаз, внутри которых переливались спиральные огни, затягивавшие, не позволявшие оторваться от них даже на мгновение…
Но было поздно. Он уже попал в ловушку. Впрочем, ловушка была неплоха - стерильно-белоснежные больничные стены исчезли, вокруг всё заросло изумрудно-зелёными лианами,  диковинными растениями, а цвета, ароматы и звуки превратились в какой-то невообразимый воздух, дышать которым было и трудно, и сладко. Сначала Алан попробовал было не дышать вообще - мало ли, что это за воздух, вдруг в нём разлит яд? Но потом не выдержал и, словно бы сбросив скафандр, принялся жадно глотать его открытым ртом.
Яд так яд.
Всё равно ведь он скоро умрёт, разве не так?
Ему стало легче. Но вместе с этим облегчением пришла и горечь осознания, что это какой-то чужой мир. Он, Алан, был в этом красочном, звучащем, поющем мире чужаком, не имеющим с ним ничего общего.
Он сейчас лежал на больничной койке, и дни его были сочтены.
Почему же он видел это?..
Вокруг проносились стайки бабочек, похожих на разноцветных тропических рыб, научившихся жить не в воде, а в воздухе, однако та, самая первая бабочка не исчезала. Она медленно и терпеливо скользила вслед за Аланом, останавливаясь тогда, когда останавливался он, и вновь продолжая движение, когда он делал новый шаг.
Алан вспомнил - не без труда - то, что она ему сказала.
- Я - твой брат? - повторил он без удивления, но и без особого интереса. Мало ли что привидится человеку на границе жизни и смерти. - И ты пришёл забрать меня в свой мир? Я уже умер?
У него никогда не было ощущения, как у других людей, будто бы со смертью всё кончается. Может быть, поэтому он и не желал жить, не боролся за свою жизнь? Но он об этом не думал, не представлял себе, что будет после. Что-то будет…
Получается, будет так?
Но неужели он и после смерти будет вот так же чувствовать себя кем-то чужим, кем-то лишним в другом мире, хотя бы даже обитатели этого мира и говорили ему, что он нужен, называли его другом, сыном, братом?
- Нет, Алан, - ответила бабочка-«брат». - Я не могу привести тебя в свой мир. Я хочу, чтобы ты привёл меня в свой собственный.
- В мой собственный? - удивился Алан. - Что там делать?
Мир, состоящий из холодных больничных стен. Солнце, конечно, где-то есть, но светит оно за окном, другим - а не ему, ждущему своей смерти.
- Я хочу родиться там… Ты можешь мне помочь…
- Помочь? Как? - на мгновение мелькнула смехотворная мысль, что «брат» хотел стать его собственным ребёнком, но Алан её отбросил. Всё равно, подобное ему в его состоянии уже не светило.
- Ты найдёшь способ… Я… могу родиться из плода дерева, из твоих рук, которыми ты этот плод на него прикрепишь.
В больничных стенах не существовало подобных деревьев, да и за их пределами - тоже, но сейчас заботило даже не это.
- Ты родишься - а я умру? - спросил Алан с неожиданной злостью. - Так?
Бабочка, вновь севшая к нему на ладонь, похлопала крыльями, и на мгновение Алану представились глаза - огромные и такие же разноцветные, как эти крылья, растерянно глядящие на него, хлопающие длинными ресницами.
- Нет… Почему?
- Потому что я умираю. Ты хочешь, чтобы я сделал это - сделал нечто странное и непонятное, но пусть, я ведь уже делал в своей жизни нечто подобное. Однако моих сил только на это хватить и может. После этого всё будет кончено.
- Не будет, - возразил «брат», но как-то неуверенно. Очевидно, он не мог этого знать, потому что в его мире всё было устроено иначе, да и вообще, он ещё был ребёнком, ничего не знающим о законах мира. Он вообще ещё даже не родился!
Алан замолчал и опустил голову.
Если уж он и так умирал, то отчего бы не сделать это? Отчего не принести напоследок пользу кому-то другому?
Но отчего-то всё внутри него сопротивлялось этой мысли.
Он не хотел этого делать.
- Но только ты можешь это сделать, - робко заметила бабочка. - Больше никому это не под силу.
Глаза Алана стали холодными, пустыми. Что, если всё это было каким-то розыгрышем, затеянным его друзьями? Сказку, которую ему решили рассказать, чтобы он уверовал в то, что он какой-то особенный, необходимый миру, и, поверив, стал бороться?
Возможно, они сейчас сидят у его постели и рассказывают ему это, а для него, на границе жизни и смерти, их слова превращаются в реальный мир, обретают видимость? Брат… был ли у него в реальном мире младший брат, который мог бы сейчас говорить с ним от лица этой бабочки?
К сожалению, он не помнил.
Однако же если он поверит в эту сказку и вернётся, то он вернётся обратно в реальный мир с его холодными стенами, монотонными голосами и солнцем, которое светит для других, но никогда - для него лично.
- Но я-то не исчезну, - заверила бабочка, глядя ему в глаза. - Я останусь с тобой.
То, что она умела читать мысли, лишь служило для Алана подтверждением его теории - она не была настоящей, она была лишь порождением его угасающего сознания, быть может, слушавшего сейчас чужие сказки и извлекавшего из них какие-то крохи для строения «реальности».
- Нет, - сказал он, отвернувшись. - Я не могу, я слишком слаб. Поищи кого-то другого… А ещё лучше, откажись от своей затеи вообще. Тебе нечего делать в этом мире, ты будешь в нём только страдать. Разве ты не видел мою судьбу, чем всё для меня закончилось? Разделять её точно не стоит.
- «Судьба» непосильна только для одного, - заверила бабочка. - Когда есть хотя бы двое, то уже можно что-то изменить.
- Но когда ты родишься, я умру. И ты всё равно останешься один. Ты точно этого хочешь?
Бабочка помолчала.
- А если нет?..
Но Алан ничего не стал говорить ей про приговор врачей. Откуда-то он знал, что дело совсем не в нём, а в чём-то, куда более неумолимом, нежели выведенное на бумажке заключение.

***
«Только лишь сон...» - подумал Алан, очнувшись и узнав, что ему давали обезболивающее.
Очевидно, обезболивающее обладало наркотическим эффектом, вот поэтому-то он всё это и увидел - и волшебный разноцветный мир, и разговаривающую бабочку, просившую его, чтобы он помог ей родиться. И хотя этот мир показался Алану чуждым, ему стало грустно.
- Больше не хочу никакого обезболивающего, - отказался он. - Не колите мне больше ничего.
- Боль может становиться нестерпимой.
- Справлюсь, - отрезал он. - Я имею право на выбор.
Что ж, это право ему предоставили.
Больше никаких наркотических снов не было, но, уходя от боли, он всё больше и больше погружался в собственные мысли.
Своей жизни он не мог вспомнить - да, у него были родственники, были друзья, но их голоса и лица давно уже слились в одно. Они были хорошими, они беспокоились за него, но они ничем не отличались друг от друга. И, кроме того, Алан знал, что после его смерти и недолгого горевания они вернутся к своим жизням и продолжат делать то же, что делали раньше - ничего для них не изменится.
Да, им придётся пережить момент боли, но боль всегда бывает преходящей, какое-то время она длится, а потом стирается из памяти, и от неё ничего не остаётся - так же, как ничего не остаётся от лиц людей, которых ты когда-то знал, даже если ты их очень любил. Сейчас он никого не помнил, хотя когда-то их поступки разбивали ему сердце, когда-то казалось, что без кого-то он жить не мог.
И он, Алан, сотрётся из памяти мира точно так же, как стирается из неё любая боль.
Поэтому перетерпеть боль оказалось проще простого.
Но, так как собственных воспоминаний у него больше не было - разве что смутное лицо Любимой, которая то ли ушла из мира гораздо раньше него, то ли он так никогда её и не встретил - перед ним разворачивались воспоминания всего человечества. Века, наполненные войнами, которые сменялись процветанием, а потом снова упадком;  мимолётные радости и нестерпимые страдания, которые одинаково прерывала рука Смерти, существа не злого и не милосердного, а просто исполняющего свою работу - стирающего боль из памяти и стирающего людей с лица земли. Существа необходимого, потому что если бы её не было, то как бы мир мог вообще существовать? Если бы боль длилась вечно?
- Но ты ведь нашёл способ терпеть эту нескончаемую боль, -  проговорил чей-то тихий голос рядом.
Алан оглянулся.
Он стоял посреди развалин церкви - эту церковь он видел когда-то далеко в юности, когда мир ещё манил его своей прелестью и новизной, когда ему хотелось повидать как можно больше мест. И он много путешествовал. Очень многое стёрлось из его памяти, но, как ни странно, какие-то обрывки сохранились, и вот эту церковь посреди зелёного поля, эти обрушившиеся стены, залитые закатным солнцем - золотые  и пурпурные лучи, фиолетовый цвет опускающихся сумерек он помнил очень хорошо. Оказывается, цвет был и в этом мире - не только бесконечная белизна больничных стен.
Теперь его разум, побеждая белизну и боль, воскресил картину былого, однако он добавил и то, чего раньше определённо здесь быть не могло, потому что рядом с Аланом, на уровне его пояса и чуть выше колыхавшихся высоких трав парило маленькое разноцветное существо. Уже не бабочка, но ещё и не… что?
Возможно, существу подходило наименование дракончика, или, во всяком случае, дракончика из старого мультипликационного фильма. Скорее всего, Алан смотрел что-то подобное в детстве, и вот теперь полузабытое воспоминание вернулось в таком виде - перемешавшись с наркотическим сном про бабочку.
Алан не очень-то хотел увидеть её снова, однако утешало, что теперь это точно был его мир, а не чей-то чужой, пусть прекрасный и удивительный. На пороге своей смерти - теперь он это понял - он хотел оставаться там, где был, видеть то, что видел когда-то, пускай даже от всего этого остались лишь развалины и истаивающие следы.
Да, он нашёл способ перебороть боль.
Он сглотнул, и слёзы полились по его щекам. Если бы это был мир дракончика, то они, должно быть, превратились бы сейчас в сияющие алмазные крупинки, и ветер сорвал бы их с его щёк, и они бы полетели, и часть из них превратилась в звёзды, а часть - в белоснежные цветы, рассыпанные по прекрасным разноцветным полям. Он бы увидел, как его слёзы, его боль становятся частью мира, как из них вырастают деревья и цветы, как они рассыпаются по небосводу и освещают путь всем идущим, летящим, дышащим.
Но Алан был в своём мире, и солнце лишь коснулось его слёз, как оно касалось абсолютно всего, даже их не высушив.
Как оно касалось сейчас обвалившейся кирпичной стены и незаконченной (или наполовину утраченной) фрески на ней - когда-то её создавали руки художника, выводили с бесконечной любовью и верой в то, что в ней заключена истина…
Дракончик помахал хвостом.
- Ты - мой брат, Алан, - сказал он. - Спасибо, что показал мне свои воспоминания, но я пока ещё не родился в этом мире.
Алан не знал, зачем его разум создал этого дракончика - вероятно, всё-таки из страха перед небытием и заключённым в нём одиночеством ему нужно было говорить хоть с кем-то. Что ж, это он мог принять - свою собственную потребность, хотя бы даже она выглядела жалкой и нелепой. Всё равно его некому было здесь увидеть.
- А когда родишься, то что произойдёт?
- Тогда я покажу тебе свои.
Алан припомнил разноцветный мир - диковинные цветы, спирально завивавшиеся корни и ветви деревьев, алмазное сияние воздуха и светло-изумрудное небо над всем…
- В твоём мире и правда нет ни горя, ни болезней, ни смерти?
Дракончик покачал головой.
- То, о чём ты говоришь, есть просто другие наименования боли. Она есть, потому что без неё жизнь невозможна, но любовь сильнее.
- Любовь?..
- Просто другое наименование воздуха, - пояснил дракончик.
Алан посмотрел на него, в его радужные глаза, которые теперь были большими, в отличие от бусинок-глаз бабочки, но в которых по-прежнему переливались, сверкая, огненные спирали. Потом поднял руку, мимоходом отметив, что всё так же одет в больничный халат - должно быть, его разуму было лень придумывать что-то иное, как бы он ни ненавидел больницы - и коснулся рукой воздуха.
Его пальцы прошли сквозь него, ощутили лишь пустоту, наполненную эхом солнечного света, далекого и - хоть Алану уже и надоело это мысленно повторять - светившего для всех, но только не для него.
- Любовь не может победить всё это, - проговорил он, закрыв глаза. - Любовь не может победить… забвение. Я забыл ту, которую любил. Или её никогда не существовало.
Он пошёл вперёд по тихо шелестевшей под его ногами траве. А солнце всё не заходило и не заходило - вот чем хорош мир собственного разума, в котором может царить вечный закат, наполненный торжественной печалью.
- Зато ты не забыл меня! - дракончик, не сдаваясь, метнулся следом. - Хоть и пытался это сделать.
Алан пожал плечами. Велико ли достижение - запомнить свой наркотический сон, в котором легко дышалось…
Он внезапно остановился и посмотрел на своего «брата».
- У вас тоже человек разделён на две половинки? - спросил он едва слышно. - И обречён вечно тосковать в поисках её, утраченной, забытой, единственно важной? Я шёл по снам человечества. Везде и всегда я видел одно и то же, и теперь мне кажется, что и для меня только это всегда имело смысл. Столько веков я её искал. Иногда находил, и бывали даны недолгие мгновения счастья… Но потом всегда утрачивал снова. Или смерть забирала её. Или я понимал - что куда хуже - что она была лишь моей иллюзией, что я её придумал. Но она всегда уходила, оставляя меня в одиночестве. Но потом приходил новый день, и всё повторялось заново. Я снова верил, что смогу отыскать её, встретить. И это давало смысл - до тех пор, пока этот смысл не оказался утрачен окончательно. Теперь я не могу даже вспомнить, какой она была. Или какой я жаждал её видеть. Даже эти века боли вытерлись из памяти, как же мне верить, что хоть что-то может оставаться?
Дракончик посмотрел на него с бесконечным состраданием.
- То, что что-то вытирается из памяти, не значит, что это перестаёт существовать, - промолвил он.
- Тогда где же оно?
- Оно - это ты и есть.
- Хорош же я! Ведь я же умираю, со всем, что во мне есть. Я - как эти развалины, - Алан обернулся и показал рукой на давно оставшуюся позади церковь. - Да, они хранят в себе многое… И кто-то, придя в них и постояв среди них в одиночестве, быть может, что-то и унесёт, как унёс в себе я прообраз этой церкви, чтобы воссоздать её сейчас. Наверное её ведь  теперь больше не существует в реальном мире. Лишь во мне она и осталась. Да вот только я сам…
Он махнул рукой и отвернулся. Перед дракончиком можно было не стесняться плакать, сколько влезет, да только оказалось, что людские приговоры - это не единственное, чего можно стыдиться. Теперь он сам обрушивался на себя, давил себя стыдом за то, что он так никчёмен, за то, какая он тряпка. Впрочем, не было ли так и раньше?..
Лишь она одна могла принять его таким, какой он был.
Спасти его даже от самого себя.
- Так ты не ответил на мой вопрос, - сказал Алан, вытирая слёзы рукавом. - У вас всё так же?
- Нет, у нас не так же, - дракончик коснулся его мягким, как облако, крылом. - У меня нет никакой половинки, которую бы я искал, я - целый.
- Тогда про какую же любовь ты говоришь?..
- Про ту, которая как воздух, - мягко повторил дракончик, и Алан ощутил себя маленьким ребёнком, которому объясняют, сколько будет дважды два.
Он выпрямился, вновь ощутив кожей прохладный ветер и далёкие солнечные лучи. То, что прикасалось не к нему лично, но и к нему всё-таки тоже. То, что он не ощущал уже так давно…
- Но у меня здесь другой воздух, - промолвил он отстранённо.
- Да, я знаю. Вот поэтому я и принёс тебе свой.
- Если я вдохну его, я умру.
- Ты и так умрёшь, - напомнил дракончик самым будничным тоном, так что Алан даже поразился. Не он ли только что казался самым милосердным, самым сочувствующим созданием на свете? - Так что нет разницы.
Впрочем, этот дракончик ведь был всего лишь голосом его собственного разума. А это - то, что нет разницы - Алан знал и сам.
Дракончик внезапно взмыл вверх, а потом рухнул на него камнем с неба.
Но Алан не успел даже испугаться, просто машинально подставил руки, а потом еле удержался на ногах, когда в них упало тяжёлое тело. Дракон прижал к себе все четыре лапы и ещё и обмотался своими большими крыльями, так что стал напоминать кокон или, скорее, яйцо. Вот только яйцо было мягкое и разноцветное - фиолетово-розовое, как цвет сумерек и цвет рассвета одновременно.
- Что… что ты делаешь? - поразился Алан, глядя на закрытые дракончиковы глаза.
- Иди и прикрепи меня к дереву, - велел тот, обхватывая себя крыльями поудобнее. - Ведь мы же именно так и договорились. Потому что я есть плод дерева, что ты некогда посадил в своём саду.
- Плод моего дерева? - Алан продолжал таращиться на яйцо в своих руках. - И что… что же внутри него? Дерево познаётся по его плодам, - откуда-то вспомнил он. - Каков ты будешь?
- Разве я знаю? - сонно пробормотал дракончик. - Никто не знает, каков он на самом деле. Меня тоже волнует этот вопрос, но я верю в лучшее. Просто иди и прикрепи это яйцо. И из него на свет появлюсь либо я, либо та, которую ты искал веками.
Алан застыл, продолжая держать «яйцо» в своих руках.
- Сделай выбор, - растолковал дракончик. - Если ты выберешь её, то я исчезну.
- И ты не боишься… умирать?
- Нет, - ответил дракончик совершенно спокойно. - Смерти не бывает, только любовь и боль, как я уже говорил.
- Тогда… ты не боишься боли?
- А ты разве боишься? Ты отказался от обезболивающего. Ты выбрал справиться с болью сам, и ты это сделал. Я - твой брат, а у всех братьев есть что-то общее. Впрочем… не только это. Но теперь я хочу спать. Увидимся в следующий раз, когда я проснусь, то есть, вылезу из этого яйца. Хр. Хр.
И дракончик улыбнулся Алану всем своим телом - и прижатыми к животу лапами, и изогнутым хвостом, и каждой чешуйкой, и даже огненными спиралями, продолжавшими полыхать под его опущенными веками.
Он замолчал, продолжая лишь чуть похрапывать, и Алана окружили тишина и солнечный свет.
Он чуть потряс яйцо в своих руках, но оно больше не отвечало - это огромное, тёплое, мягкое яйцо, покрытое переливавшимися и мерцавшими в солнечных лучах чешуйками. Яйцо было одновременно похоже и на какой-то диковинный камень, и на большую шишку, и на неоновый свет, мерцающий в набегающих друг на друга тёмных волнах.
Ничего красивее Алан прежде никогда не видел, но раз уж его разум умудрился создать такое, пусть даже и под конец, то, значит, в его жизни всё же был какой-то смысл?..
Поэтому он обхватил яйцо поудобнее и направился вместе с ним вперёд.
Дерево обнаружилось совсем скоро, но это оказалось вовсе не какое-то особенное дерево, подходящее для великой цели. Не гигантский баобаб, не великая секвойя, видевшая, быть может, Землю в дни её юности, не усеянная белоснежными цветами красавица-яблоня.
Это было самое обычное дворовое дерево - то ли тополь, то ли клён - Алан не мог даже разглядеть в лучах заката, однако оно росло в полном одиночестве посреди поля. Высокое, кряжистое, уставшее, но продолжавшее тянуться к небу. Сколько трещин избороздило его кору! Сколько раз оно теряло и вновь обретало листья!
- Ну вот, теперь ты не будешь один, - проговорил Алан, складывая свою ношу под дерево. - Я привёл тебе кое-кого, с кем ты сможешь поговорить, пусть и не о своём, древесном. Знаешь, что? Я долго думал и решил, что не очень-то он похож на плод, что бы он сам ни говорил. Скорее - на семя… Так что я положу его на землю. И пусть из него вырастет то, чем он сам пожелает быть. Может быть, другое дерево. А, может быть, дракон, который умеет разговаривать с деревьями. Пусть сделает свой выбор сам.
Он выпрямился, и солнце, огромное, занимавшее теперь половину неба, опалило его пустые ладони.
И тогда Алан, наконец, почувствовал боль.
Боль пронзила его сверху донизу, всего - как пронзённое молнией дерево. От боли некуда было укрыться, как тому, кто ищет, где спрятаться во время грозы, но больше не находит дерева. Боль была ужасна, как боль небосвода, расколотого грозой пополам, но больше не находящего под собой никого и ничего, чему можно было бы свою боль передать.
«Ага, ты, наконец, меня услышал, - сказал Голос. - Сколько же можно стучаться в твоё небо… в этот стеклянный колпак над твоей головой. Пришлось мне его разбить».
Алан скорчился на своей больничной койке, ощущая себя лишь комком невыносимой боли, одним сплошным клубком нервов - и более ничем.
А солнечный свет продолжал литься в окна, весенний и радостный, нисколько не считаясь ни с чьей-то болью, ни с чьим-то горем, ни с чьими-то смертями. И это он-то был - Любовь?
Но теперь Алан знал, что да, именно так и есть.
- Я хочу умереть, - прошептал он, уже зная, что и это его желание не исполнится, как не исполнялось ничего из того, о чём он мечтал, о чём просил, на что надеялся.
- А я хочу жить! - ответил Голос почти весело, просачиваясь золотом сквозь трещины в расколотых небесах, проникая в грудь Алана и наполняя собой его всего. Он вытеснил собой даже невыносимую боль - ещё бы, такой настойчивый. Рядом с ним не оставалось места ни для чего другого. Смерть он выгнал ещё раньше, не посчитавшись с тем, насколько она миру нужна.
Вот только осталось ли что-то теперь от самого Алана?
Или он всё же умер, исчез, давая жизнь другому?
Он осторожно вытянулся на больничной койке. С трудом приподняв свинцовые веки, увидел сияние, заливавшее всю палату - розовое, золотое. Но это не было сияние по случаю его смерти или, может быть, жизни - нет, оно всегда здесь было, почти каждое утро и каждый вечер.
В ушах Алана всё ещё стоял ужасный хруст осколков - тот звук, с которым сначала окно больничной палаты, а потом и всё небо, покрывшиеся миллионом трещин, разлетелись на множество кусочков и осыпались вниз сверкающим хрустальным дождём.
Но теперь в палате был только мягкий золотой свет, и все окна были целы, не говоря уж про небо во дворе.
- Где он? - спросил Алан, приподнимаясь с койки и опуская вниз ноги. Кончиками пальцев он ощутил прохладный кафельный пол… холод вонзился в него, как несколько иголок, и Алан поёжился, обхватив себя руками. Нет… он всё-таки оставался прежним, всё тем же Аланом. Тщедушным, нелепым, неуклюжим. Чувствующим боль сильнее прочих. Горевавшим о каждой смерти так, что был лишь один выход - забыть о ней. Забыть о той жизни, которая ей предшествовала. - Где мой брат, которого я оставил под деревом? Кем он стал? Деревом? Драконом? Расколовшей весь этот мир грозой, которую, - он обвёл глазами больничную палату с танцевавшими в солнечном свете пылинками, - даже никто здесь не заметил?
- Но ты-то заметил, - возразил Голос. - Так что всё было не зря.
- Так где он?!
- Иди - и найди его.
Алан помедлил. Он так давно лежал на этой больничной койке без движения, так привык, что всё для него закончено, что сейчас было трудно поверить, будто он и впрямь сможет делать это снова - ходить, желать чего-то. Искать…
- Это было самое обычное дерево, - проговорил он, на миг закрыв глаза и погружаясь в воспоминания. - Таких тысячи! Ну разве что оно одиноко росло в поле… И где-то позади оставались развалины церкви… Но я даже не помню, откуда они взялись в моей голове! Что это было за путешествие! Всё это было так давно… Я давно выбросил всё это из памяти, даже не предполагая, что это может когда-то потребоваться. Кто же мог знать?
- Твоя память хранит всё, - возразил Голос. - И это, и многое другое. Даже то, чего никогда не видели твои глаза.
- А ты-то сам - кто? - вдруг запоздало спохватился Алан и чуть прищурился. - Ты - Бог?
- К чему столь помпезные наименования.
Казалось, он чуть поморщился.
- Тогда кто? Как мне… тебя называть?
- Как пожелаешь. Придумай.
В этот раз Алану почудилось, что он чуть улыбнулся, и эта улыбка показалась ему странно знакомой. Как будто он её уже когда-то видел… эту улыбку отдельно от того, чем можно улыбаться в принципе.
- Чеширский Кот! - выпалил он сердито.
- Да пожалуйста, - Голос нисколько не обиделся.
- Ты расколол небеса! - пояснил Алан причину своего недовольства. - Это же… варварство? Святотатство? Я даже не знаю, выжил ли при этом мой брат… Он-то ведь точно должен был это почувствовать, как и я. Наверное, ему было так же больно.
- Ну, он ведь сказал, что не боится боли, - напомнил Голос, нисколько не обеспокоившись.
- И что? Это значит, что её всё равно нужно причинять?
Алан, наконец, отыскал под кроватью тапки, а в прикроватной тумбочке - кофту, которую натянул поверх больничной рубашки, в которой было здорово холодно. Как он вообще мог такое долгое время прожить в таком холоде, которым была наполнена эта палата? Посреди этой стерильности, которая якобы должна была ему чем-то помогать?
Вдруг его рука нащупала в тумбочке ещё что-то и, помедлив, он вытащил на свет божий маленького плюшевого мишку, изрядно потёртого и даже, можно сказать, поседевшего. Одет мишка был в розовую кофточку с вышитым на ней сердцем. Откуда он здесь взялся? Это что… была его детская игрушка?
- Я назову тебя Тедди, - пригрозил Алан, пряча мишку в карман. Он всё ещё ощущал потребность хоть как-то наказать этот наглый Голос - и не за то, что он причинил ему боль, а за то, что он творил здесь, что хотел, не спрашивая других. Даже если за это следовало быть благодарным. Но, может быть, ещё в большей степени за то, что до него нельзя было даже дотронуться. Нельзя было взять в руки и прижать к груди, как хотя бы вот этого мишку.
- Да хоть Винни, - снова не расстроился тот.
- Неужели тебе всё равно?
- Мне не всё равно. Но я не боюсь боли, как не боишься её ты. Иначе как бы я выдержал все те века, которые молчал?
Алан постоял посреди больничной палаты, глядя на свою пустую койку со смятой простыней, выбившимся из пододеяльника одеялом и брошенной поперёк кровати подушкой. Что ответить на этот вопрос Голоса, он не знал. Вероятно, ему предстояло прожить ещё столько же веков, чтобы однажды найти ответ.
- Скажи только одно… Это мой брат тебе помогал?
- Братья всегда помогают друг другу. - Что бы ни происходило, Голос оставался таким же невыносимым, как и прежде.
- А я… ну хоть сколько-то, хоть чем-то ему помог? Зачем он вообще хотел здесь родиться? Для чего ему было дышать этим воздухом? Разве ему было плохо там, где он был? Уж там-то, наверное, в драконов все верят… Здесь - нет. Как он будет здесь жить? Единственный дракон...
- И жили они несчастливо, но недолго.
- Тьфу! - не выдержал Алан.
Как он вообще мог принять за Бога подобное существо?
Но что поделать, теперь оставалось жить с ним, потому что, увы, собственный разум потерпел поражение в этой схватке. И он бы, быть может, и хотел умереть после этого от стыда и унижения, но, увы, он был слишком нужен Алану, чтобы, хотя бы, найти брата, поэтому даже это оставалось для него невозможным.
Наскоро покидав в обнаруженную в палате сумку такие же обнаруженные скудные вещи, Алан закинул её на плечо и, спустившись бегом по лестнице, толкнул больничные двери. Двор был залит ослепительным солнечным светом, и, между прочим, во дворе обнаружилось множество деревьев, под каждым из которых стояли или прогуливались измученные жертвы врачебных экзекуций.
Алан с ужасом посмотрел на их иссушенные тела и опустевшие глаза, лишённые какой бы то ни было надежды, наполненные равнодушным смирением к ожидавшему их концу, как будто это было то, чего каждый из них заслуживал.
Неужели и он сам, Алан, ещё недавно был точно таким же?
Но вот уж солнечный свет точно так не считал - потому он и продолжал струиться золотыми потоками сквозь трещины в «стеклянном колпаке». Каждый золотой поток уходил в землю, и из него поднималось растение, в глубине которого мерцала невидимая огненная спираль, а в бутоне спал, дожидаясь лучшего момента, цветок, переливавшийся диковинными оттенками. А где-то, под каким-то из деревьев, в одном из бутонов, спал и брат Алана - дракон. Вполне вероятно, он был даже где-то здесь. Но даже если и не здесь, то время, потраченное в этом месте, уж точно не будет потрачено впустую, как не бывает потрачена впустую ни одна жизнь…
Алан остановился посреди двора, словно налетев с разбега на порыв ветра или ослепительный поток солнечного света.
Впрочем, это ведь только все остальные люди считают, что обычный воздух пуст, а, значит, об него нельзя споткнуться или же… быть может, его обнять.
Сам Алан с недавних пор так вовсе не считал.
- Я назову тебя Сол, - заявил он Голосу. Тихонько, чтобы его не услышали, потому что, даже если он теперь и испытывал по отношению к людям сострадание, это отнюдь не отменяло того, какими они оставались - ну, например, не понимающими очевидных вещей. Боящимися чего-то непонятного и необычного. - Видишь ли, сначала я хотел прочитать «Голос» справа налево, то есть наоборот, и назвать тебя именно так. У меня получилось «Солог», но как-то это не очень благозвучно, так что пусть лучше будет просто Сол. Ты согласен?
- Хм, - отозвался Голос. - Ну не то чтобы ты, конечно, был не прав… Скажу только одно: если ты будешь называть меня «Соул», это тоже меня вполне устроит.

16.03.26