Крупный выигрыш

Весенним днём 1989 года перед педагогическим советом медицинского училища вновь встал вопрос о наказании для провинившихся фельдшеров 411 группы. Физрук Ляпин наткнулся на них на ипподроме — и, судя по всему, не случайно: он стоял возле касс, будто поджидая. На их торопливое «Ой, здрасьте, Фёдор Иванович!» он ответил с натянутой усмешкой:

— Вижу, молокососы, жизнь вас ничему не научила.

Через два дня к завучу вызвали Брыскина, Крылова, Повалия и Абросимова. От публичного порицания на открытом комсомольском собрании решили отказаться — не хотелось превращать разбирательство в зрелище. Собрали закрытое заседание педсовета в кабинете Телициной, с обязательным присутствием виновников. Дверь заперли изнутри. Пока разбирали дело, прошёл битый час. Единственное окно в кабинете было замуровано кирпичом, и доводы «азартной четвёрки» звучали всё невнятней — то ли от духоты, то ли от того, что им и впрямь нечего было сказать.

«Прогулять практику!», «Дисциплинарные воздействия исчерпаны!», «Комсомольцы на бегах!» — крикливо звучало на педсовете при избрании наказания для учащихся.

Прогульщики не оправдывались. О любви к лошадям или праздном любопытстве никто из них не заикнулся. Завуч Клавдия Телицина завершила заседание, когда поняла, что помиловать без пяти минут выпускников у неё не хватит духу. Она выделила интонацией последнее слово:

— Оправдать трудно… Отчислить.
— Совсем ещё глупые мальчишки, — робко выдохнула педиатр Гузель Ткаченко. — Не ведали, что творили.

Телициной было всё равно, что там «не ведали» эти «мальчишки» — двое из которых успели жениться. Она поправила очки и выкрикнула:

— Нам, городу, стране такие фельдшеры не нужны!

И добавила тише, взглянув на стену:

— Предлагаю немедленно проголосовать за отчисление этой развесёлой компании. Кто за?

Преподаватели проголосовали, перемолвились, выпили тёплой воды из графина.

— Кто против?.. Один голос, — Телицина усмехнулась, глядя в стол. — Педиатрия, видите ли, слишком сострадательна, — и метнула взгляд на Ткаченко. — В хирургии и гинекологии таких сантиментов не допускают. Отчислять — значит отсекать лишнее!
— Грубо обрубать — опрометчиво, — Ткаченко не сдавалась, качая головой.
— Нисколько, милочка. Нисколько!
— Тогда выгоняйте и Ляпина… — педиатр дёрнула плечами, — раз он играет на ипподроме в тотализатор.
— Я не играю, — обиделся физрук и скроил плаксивое лицо. — Предугадываю исход забегов. Без ставок.
— А зачем вы околачивались возле касс? — ехидно спросила Ткаченко.
— Ляпин не комсомолец, — подал кто-то голос. — Ему позволительно.
— И никогда не был, слава богу! — приободрился физрук. — И не коммунист. Мне дозволено посещать ипподром. Я вправе распоряжаться своим свободным временем.
— Не член КПСС? — удивилась Телицина. — Это существенный недочёт нашей первичной парторганизации. Товарищи с вашей гражданской позицией и бдительностью обязаны быть в партии.
— Пусть прежде «бздительные товарищи» в комсомол вступят, — сказала детский врач, по буквам произнеся «ве-эль-ке-эс-эмь». — И на ипподром шляться перестанут, — но она недолго препиралась — махнула рукой, будто отмахнулась от назойливой мухи, и замолчала.

Педсовет постановил: отчислить с четвёртого курса Брыскина, Крылова, Повалия и Абросимова.

Абросимова вернули через неделю — после одного короткого телефонного разговора, который Телицина потом вспоминала с опасливым почтением. Никто не знал, кто ей звонил, но все понимали: подобные просьбы не обсуждают.

Абросимов взялся за билеты. Первые три дня ещё держался: открывал учебники, водил пальцем по строчкам и редко смотрел в окно. Но на четвёртый день майское солнце не просто заливало комнату — оно настойчиво било в глаза, мешая читать. Тишина стала вдруг невыносимой. Абросимов захлопнул учебник, надел ветровку и побежал на ипподром.

На трибунах его встретили приятели: Крылов хлопнул по плечу, Брыскин сунул в руку программку с заездами. Повалий тут же начал спорить, кто на кого поставит.

***

Двадцатого мая наездник Станислав Селиванов был мрачнее обычного. Его любимца, возрастного рысака Тик-Така, давно не брали в расчёт при заключении сделок, и Селиванова игнорировали. Главный зоотехник Иосиф Кольтер или его заместитель Гурий Штыркин заранее договаривались, кто победит в каждом заезде — если только дело не касалось крупных соревнований. Кольтер, заключив нужную договорённость, забирал почти всё, что приходилось на долю приличного выигрыша.

В непрестижных заездах бежали не только молодые рысаки, но и стареющие кони. Постоянная клиентура по совету Кольтера ставила на дряхлеющих жеребцов — и не рисковала. Несведущие сторонние игроки ставили на фаворитов. Но часто побеждал не резвый бегун, придержанный на последних метрах, а хилый возрастной жеребец, нарочно выведенный к финишу первым. Кольтер делился только с купленными наездниками. Селиванов к ним давно не принадлежал.

Накануне, девятнадцатого мая, Кольтер собрал наездников в конюшне и распределил победителей на следующий день. Роли были розданы на все заезды, кроме крупных.

— В первом перед финишом Зевса обойдёт Габриель. Во втором — за круг до финиша — Шанс уступит Рассвету. Затем всех удивит Кристалл… — в заключительном шестом заезде Кольтер назначил победителем стареющего рысака по кличке Барон. — Извини, Стас. Завтра не твоя победа, — сказал он Селиванову.

После собрания выпили водки, закусили, пошептались и разошлись. Селиванов остался. Выключил свет, запер двери. Чиркнул спичкой — вспышка осветила его лицо на миг, и погасла. Дым сигарет «Друг» поплыл в полутьме, мешаясь с запахом сена. В тишине раздавались конские всхрапы. Селиванов любил эти минуты: подхватить сено вилами, раздать рысакам, отхлебнуть портвейн «777» из горлышка и закусить чем-нибудь простым. Семьи у него не было, и ночевал он часто здесь, среди лошадей.

— Ах ты, доходяга, — сказал Селиванов Тик-Таку, усевшись на лавку напротив денника, из которого высовывалась лошадиная морда. Наездник сунул бутылку в карман, облизал губы и тихо добавил: — Собака ты старая. Дуся моя.

Рысак тряс головой и густо храпел.

Когда-то Тик-Так славился на всю Москву резвой рысью. Об этом напоминали пожелтевшие газеты «Советский спорт», которые Селиванов хранил бережно. Листы уцелели, не пострадав от сырков «Дружба» и килек в томатном соусе, — засаленными, хоть и потрёпанными, сохранились лишь те страницы, где писали о нём и о рысаке.

Заметка 1979 года давно утратила заголовок, но Селиванов помнил её наизусть:

«Трёхлетний жеребец Тик-Так демонстрирует летящий аллюр под управлением наездника Центрального московского ипподрома Станислава Селиванова, подающего большие надежды». Это была газета его молодости, когда пятый год выступал на крупных соревнованиях.

Статья 1981 года сохранила заголовок: «Эффект наката». Из неё Селиванов знал тоже каждое слово:

«Русский рысак Тик-Так, качалка и сидящий в ней опытный наездник представляют собой во время бега единую сложную динамическую систему...» — дальше шёл текст про механические силы, про советский спорт, который всегда стремится к победам. «Пожелаем успехов наезднику и его рысаку в будущем!»

Былая слава осталась в прошлом. Тик-Так доживал тринадцатый год в безвестности. Селиванов, некогда кандидат в мастера конного спорта и наездник второй категории, тоже исчез со страниц спортивной прессы. Он получил травму во время состязаний — вылетел из качалки — и стал пенсионером по инвалидности. Лицо его обезображивал тик. К сорока пяти годам, низкорослый и худощавый, с деформированным позвоночником, артритом и радикулитом, он всё ещё с лёгкостью усаживался в двухколёсный экипаж — и на время заезда забывал про всё.

Но Тик-Так уже на первом круге давал сбой: переходил с рыси на галоп, покрывался пеной, слюнявил сбрую, хрипел и пропускал молодняк вперёд. За это его прозвали Тик-Так Колбаса. Селиванов не обижался и, пряча улыбку, думал о коллегах-шутниках: «Мой конь всех вас козлов переживёт».

Несмотря на постоянные дисквалификации за нарушение аллюра, Тик-Така продолжали допускать к заездам. Селиванов мечтал о договорных стартах — мечтал все последние годы, особенно когда начинали дрожать руки.

***

Брыскин, Крылов, Повалий и Абросимов прибыли на ипподром в три часа дня. За час до их визита завершились забеги Главного приза Москвы — честные состязания породистых жеребцов под управлением молодых мастеров-наездников. Праздник отгремел, оставив между рядами трибун разорванные билеты, смятые стаканчики и пустые бутылки.

— Опять что-то важное пропустили, — сказал Брыскин.
— Не страдай, — огрызнулся Крылов. — Всё самое интересное впереди.

К половине четвёртого похолодало, поднялся ветер. Вдали у конюшен наездники проверяли упряжь, затем неспешно объезжали поле в двухколёсных экипажах, вооружённые хлыстами. Их спокойствие казалось обманчивым.

— Нужно выяснить, кто фаворит, — заявил Брыскин.

Они бегали от трибун к кассам и обратно, пытаясь втереться в доверие к агентам. Буфет игнорировали — выбор там был скудный: пиво да бутерброды со шпротами или салями.

Четыре заезда, четыре неудачи. Объявили перерыв. Брыскин вдруг сказал:

— Не в фаворитах, кажется мне, дело. Будем действовать по-другому.

Пошептались у колонн правого крыла. Брыскин раскраснелся и повёл друзей вглубь ипподромной территории. Ветер крепчал, накрапывал дождь, небо затягивало тучами.

***

Селиванов грустил, куря под навесом у конюшни. Задумчиво выпускал дым в чернеющее небо. Подле него, вздрагивая ушами, стоял Тик-Так.

— Колбаса, — сказал Селиванов коню. — Старая кляча. Не фыркай. Сегодня в шестом заезде участвуешь. Успеть бы до грозы.

Он затянулся в последний раз. Из кустов за спиной раздался голос:

— Дяденька наездник!

Из ракитника вышел Повалий. За ним — остальные.

— Салют, ма-а-астер! — пропел Абросимов.
— Привет участнику скачек! — выпалил Брыскин.
— Заездов, а не скачек... Вы чего тут забыли? — удивился Селиванов.
— Простите, как вас зовут? Имя и отчество? — начал Повалий.
— Стас Гаврилыч, — глухо сказал Селиванов, негодующий, будто разбуженный; к нему никогда не обращались по имени-отчеству. Даже в отделе кадров.
— Вы на лошадке ездите, Станислав Гаврилович? — Брыскин встал перед ним.
— Чо?
— Вы коняшкой управляете?
— Пррф! В чём дело?
— Слушай, друг, — басисто начал Крылов. — У нас к тебе деловой разговор. Скажи, кто придёт первым в пятом заезде, — и получи два рубля с полтинником.
— Умник какой, — отсёк Селиванов.
— Деньги не нужны? Самое время поправиться. Верно, ослабло тело?
— Моё тело — моё дело.
— А наше дело такое: хотим выиграть пятьдесят рублей. От полтоса отломим тебе пять процентов. Остальное распилим между собой. Усёк? Скажи: на какую лошадку ставить.
— Пррф! В каждом заезде победитель заблаговременно назначен.
— Вот и спрашивают: на кого ставить?! — Повалий улыбался.
— Смотря когда.
— В пятом заезде кто победит? — не унимался Крылов.
— Откуда я знаю. Про пятый ничего не скажу.
— А про шестой ведаешь, Ипполит? — разозлился Крылов.
— Во-от! — протянул Селиванов, сощурившись. — Правильно сделали, что ко мне пришли. Я знаю, кто будет первым в шестом.
— Так бы сразу, Гаврилыч! — оживился Брыскин.
— Но советую ставить на тройку рысаков последовательно. Экспресс. Выигрыш будет крупнее.
— Кто будет первым?
— Кто, кто… — Селиванов ткнул пальцем в сторону Тик-Така. — Прямо перед вами, выдающийся боец. Я знаю, что он сегодня победит.
— Конь словно из ваты, — заметил Абросимов. — Ему бы на полпути не околеть.
— Сам ты конь! Это не рысак, а машина. С пробегом, но надёжная. Всё схвачено.
— А я-то гляжу, к финишу сплошь доходяги вырываются, — сказал Брыскин. — Побеждает благородная старость.
— Пррф! Побеждает опыт.
— Да какой опыт, — дерзил Крылов. — Ты сам сказал, что всё подстроено. Эта брыкушка в ответственный момент не приляжет?
— Тьфу! — Селиванов мотнул головой.
— Не слушайте его, Станислав Гаврилович, — Повалий тайком погрозил Крылову кулаком.

Селиванов сказал строго:

— Я, опытнейший наездник, говорю вам: это призовой рысак. Четырёхкратный победитель, — руки его дрожали. Он не врал — Тик-Так действительно был победителем. Только всё сказанное не имело отношения к сегодняшнему дню.
— Твой жеребец, что ли? — сообразил Крылов. — Свою таратайку нам втюхиваешь?
— Вы спросили «кто победитель?» — я ответил. Он перед вами. А кто ухаживает за жеребцом — вас не касается.

Друзья перешёптывались, топтались. Селиванов поторопил:

— Вот-вот сторож нагрянет. Здесь посторонним нельзя.
— Ладно, ставим на эту раскладушку, — шепнул друзьям Брыскин. — Поверим сутулому.
— Уточните, Станислав Гаврилович, в какой последовательности ставить на экспресс? — Повалий чуть не приседал. — Назовите имена коняшек.
— Коняшек, говоришь? Ладно. Чтобы на тройном экспрессе выиграть пол сотни, нужно поставить пять рублей. И — червонец мне в руки сейчас же. На меньшее не согласен.
— А постромки оборвать не боишься, Ипполит? — поперхнулся Крылов.
— От всей души, уважаемый товарищ. Червонца хруст не сломает куст, — Повалий шагнул вперёд, заслонив Крылова. В его руке дрожала свёрнутая банкнота.

Селиванов спрятал десятирублёвку в карман.

— Шестой заезд. Экспресс, значит… Первым будет Тик-Так, девятый номер. Вторым и третьим — Космос с Меркурием, — убедительно сочинял Селиванов, озираясь.

Брыскин выписывал клички на клочке бумаги. Повалий ухмылялся, Крылов подмигивал Абросимову, чья голова торчала из кустов.

Через минуту Селиванов нашёл своего сменщика:

— Коляш, сядь на Тик-Така за меня. Он побежит, скорее всего, по привычке сойдя на галоп… Так что один хрен, кто будет в качалке.
— А ты?
— Я за портвейном сбегаю. Тебе всё равно не дадут, а мне… Оленька… Короче, три бутылки принесу. Жахнём после. С тебя закуска.

***

К окончанию перерыва друзья вернулись на полупустые трибуны. Брыскин ощупывал билет пальцами: номер заезда, тип пари, номера участников, сумма. Последовательность Тик-Так — Космос — Меркурий сулила крупный выигрыш. Они поставили не пять рублей, а сто — все последние деньги. Разорившись на Селиванове червонцем, решили отыграться с прибылью. Каждый внёс двадцать пять — остаток стипендии. Тысяча рублей — таков был расчёт.

Пятый заезд завершился. Настал шестой. Жеребцы рванули вперёд, и громкоговоритель прохрипел:

«Первым идёт Космос, номер пять. Вторым — Меркурий. Его преследует Тик-Так, девятый номер».

Жеребцы прошли круг. Надсадный женский голос сообщил:

«Вперёд вырвался Меркурий, второй номер. За ним — Космос. Тройку лидеров замыкает Барон».

Друзья переглянулись, тогда как ударил ливень. Под сполох молнии, опережая оглушающий гром, прозвучало:

«Победитель — Барон, седьмой номер. Вторым пришёл Дакар, номер три. Третьим — Меркурий. Рысак Тик-Так и его наездник дисквалифицированы за переход на галоп. Всем спасибо».

Трибуны зашумели и вскоре опустели.

— Какая подлость! — Брыскин, вспомнив лукавый взгляд сговорчивого наездника, стучал кулаком по каменной колонне. И каждый удар был сильнее предыдущего. Лиловая молния повторно распорола небо. — Таким тварям нужно морды бить.
— Лошади-то тут при чём? — Крылов нервно поигрывал желваками. — Умчался наш экспресс. Постой… паровоз… Кондуктор, нажми на… Твою мать!
— Ловко нас провёл моргунчик, — вздохнул Повалий. — И денег с него не стрясти: гад скажет, что видит нас впервые.
— К чёрту вас и бега! — выпалил Абросимов и, ни с кем не простившись, ушёл.

Трое друзей остолбенели. Желваки Крылова ходили по скулам — будто он что-то жевал.

***

Портвейн «777» в тот несчастливый для фельдшеров-недоучек вечер Селиванову отпустили в буфете втихаря, лишь только он прибежал из конюшни. Три бутылки в руки на десять рублей. Двадцать копеек ему простили. Позже, после распития портвейна «Три топора», бывалый наездник негромко насвистывал, поместив в продуктовую сумку-сетку пустые бутылки. Бормотуха преобразила конника: он ощутил прилив энергии в хрупком теле. Все мышцы сразу же расслабились, и спину перестало ломить. Теперь, в полночь, после отшумевшей первой майской грозы, постукивания бутылок (приготовленных Селивановым для сдачи в пункт приёма стеклотары), переполняли радостью его сердце. Он вышел из конюшни и в обнимку с Коляшей побрёл к себе домой. В жокейских сапогах он входил в двадцать первый день мая — в воскресенье.