Крупный выигрыш

«Страсть, овладевшая умом, способна опьянять…» — я вспомнил, как Дилмурод, сощурив глаза и привычно по-верблюжьи вытягивая губы во время чаепития, произнёс: «Её не разлить по чаркам, словно арак, но она кружит голову». Молодой человек в джинсах, пиджаке и тюбетейке сидел, скрестив ноги по-восточному, и держал пиалу правой рукой. «Что же она в нём нашла? — размышлял я, глядя на прыгающие щегольские усики европеоидного азиата. — Ребёнок будет смуглым и черноволосым. У нас в роду все от природы белокурые». Я вновь вспомнил узбекскую пословицу: «От огонька влечения кальян не разжечь, но, вспыхнув в сердце человека, страсть не скоро погаснет», — так говорил мне хозяин чайханы на Рязанском проспекте, разминавший пальцы босых ног левой рукой и ею же берущий кусок лепёшки. «Нет, определённо дура, — сердился я на Таню. — Он же Дилмурод и, согласно переводу его имени, душа его устремлена к воле».

И ещё я вспомнил слова умного узбека: «Кызылкум», «Верблюды тоже люди», «На племяннице твоей не женюсь, извини» и «Дыню скюшаишь?»

Однако я хотел рассказать другую историю, хотя и в ней ведущую роль играла страсть. 

Весенним днём 1989 года, когда узбеков в Москве можно было встретить куда реже, чем теперь, перед членами педагогического совета вновь встал непростой вопрос: какое наказание назначить учащимся фельдшерской группы медицинского училища. Физрук Ляпин наткнулся на них на ипподроме — и, судя по всему, не случайно: он стоял возле касс, будто специально поджидая юношей. На их торопливое «Ой, здрасьте, Фёдор Иванович!» он с натянутой усмешкой ответил им:

— Вижу, молокососы, жизнь вас ничему не научила.

Через два дня к завучу снова вызвали Рыскина, Рылова, Завалия и Амбросиева. Их могли бы публично распечь на открытом комсомольском собрании, но, чтобы повторное посещение ипподрома не стало соблазнительным примером для остальных комсомольцев, решили и на этот раз не предавать огласке их проступок, а провести закрытое заседание педсовета в кабинете у завуча с участием виновных. Дверь тщательно заперли изнутри, и, пока разбирали дело юношей, прошёл битый час. Понимание доводов «азартной четвёрки» становилось всё более туманным — вероятно, из за духоты: единственное окно в помещении оказалось замурованным кирпичом.

«Прогулять практику!», «Дисциплинарные воздействия исчерпаны!» и «Безобразие, комсомольцы на бегах!» — крикливо звучало на педсовете при избрании наказания для учащихся.

Прогульщики не пытались объяснить своё присутствие на ипподроме в учебное время. О любви к лошадям или праздном любопытстве никто из них в оправдание не говорил. И, наконец, завуч Клавдия Телицина завершила заседание. Не отыскав в себе душевных сил помиловать без пяти минут выпускников, она решилась на крайнюю меру. Своей интонацией завуч подчеркнула последнее слово, не оставляя места для сомнений:

— Оправдать трудно… Отчислить!
— Совсем ещё глупые мальчишки, — педиатр Гузель Ткаченко безбоязненно заступилась за бесшабашных прогульщиков. — Не ведали, что творили.

Телициной было решительно всё равно, что там «не ведали» эти «мальчишки» — пусть даже двое из них успели жениться. Она торжественно вершила «педагогическое возмездие», почти крича:

— Нам, городу, стране такие фельдшеры не нужны! — надрывалась завуч, воздев руку. — Предлагаю немедленно проголосовать за отчисление из училища этой развесёлой компании! Кто за?

Проголосовали, перемолвились и выпили тёплой воды из графина. Телицина продолжила:

— Кто против?.. Один голос, — она лишь усмехнулась. — Педиатрия, видите ли, слишком сострадательна, — фыркнула дородная дама с жидким пучком на затылке, метнув строгий взгляд на Ткаченко. — В хирургии и гинекологии таких сантиментов не допускают! — завуч выразительно кивнула в сторону категоричных преподавателей, которые бурно поддерживали отчисление. — Отчислять — значит отсекать лишнее! — торжественно провозгласила Телицина.

Ткаченко заняла позицию обороны:

— Грубо обрубать — опрометчиво!
— Нисколько, милочка. Нисколько! — горячо возразила ей завуч.
— В таком случае выгоняйте из училища и Ляпина, раз он играет на ипподроме в тотализатор.
— Я не играю, — обиделся физрук и скроил плаксивое лицо. — Лишь предугадываю исход забегов, не делая ставок.
— А зачем вы околачивались возле касс? — ехидно заметила педиатр.
— Ляпин не комсомолец, — прозвучал чей-то жизнерадостный голос. — Ему позволительно.
— И никогда не был комсомольцем, слава богу! — приободрился бывший легкоатлет. — И, разумеется, я не коммунист. Мне дозволено посещать ипподром. В конце концов, я вправе распоряжаться своим свободным временем по собственному усмотрению.
— Не член КПСС? — удивилась Телицина. — Это существенный недочёт нашей первичной партийной организации. Граждане с вашей гражданской позицией и бдительностью обязаны быть в рядах партии.
— Пусть прежде «бздительные граждане» вступят в ВЛКСМ, — съязвила сердобольная Гузель, произнеся «ве-эль-ке-эс-эмь». — И на ипподром шляться перестанут…

После недолгих препирательств Ткаченко сдалась. Суровый педагогический коллектив вынес окончательный вердикт: отчислить с четвёртого курса Рыскина, Рылова, Завалия и Амбросиева. Однако последнего спустя неделю восстановили по приказу сверху. Невидимая сила «свыше» посчитала, что без фельдшеров вроде Амбросиева система здравоохранения рухнет. Он, довольный, принялся готовиться к выпускным государственным экзаменам — но привычка брала своё: страсть к бегам не угасла, и вскоре Амбросиев присоединился к приятелям на трибунах ипподрома в день состязаний.

В тот день, двадцатого мая, наездник Станислав Селиванов был мрачнее обычного. Его любимца, возрастного рысака по кличке Тик-Так, давно не брали в расчёт при заключении сделок, из-за чего Селиванова постоянно игнорировали. Ведь главный зоотехник ипподрома Иосиф Кольтер либо его заместитель Гурий Штыркин заранее договаривались, кто победит в каждом из предстоящих заездов, — если только дело не касалось крупных соревнований. Сам Кольтер, заключив нужную договорённость, получал почти всё, что приходилось на долю приличного выигрыша.

В состязаниях без начисления призовых баллов участвовали не только молодые рысаки, но и стареющие кони. Секрет выигрыша заключался в том, что постоянная солидная клиентура по совету Кольтера, подстраивавшего победы, ставила на дряхлеющих жеребцов. Игроки, осведомлённые о тонкостях заездов, проявляли расчётливость — не рискуя собственными деньгами, они неизменно обогащались. Несведущие же сторонние игроки ошибочно ставили на фаворитов. Но часто побеждал не резвый бегун, придержанный наездником на последнем отрезке, а хилый возрастной жеребец, нарочно направленный к финишу первым. Кольтер делился выигрышем только с купленными наездниками, к числу которых Селиванов давно не принадлежал.

И прошлым вечером, девятнадцатого мая, собрав всех наездников в конюшне, Кольтер распределил последовательность победителей следующего дня. Роли были розданы на все непрестижные заезды. Кольтер командовал:

— В первом заезде перед финишем фаворита Зевса обойдёт Габриель. Во втором — за круг до финиша — лидер Шанс уступит нашей кляче Рассвету. Затем всех удивит одёр Кристалл, — в заключительном заезде Кольтер назначил победителем стареющего рысака по кличке Барон. Селиванов снова остался вне событий. Кольтер отмахнулся: — Извини, Стас. Не теперь!

После собрания выпили водки, закусили, пошептались и разошлись. Селиванов остался и, выключив свет и заперев двери конюшни, чиркнул спичкой. Вспышка осветила его лицо на миг. Он затянулся. Дым любимых сигарет «Друг» поплыл в полутьме, смешиваясь с запахом сена, а спичка послушно погасла от взмаха руки. В тишине раздавались редкие конские всхрапы. Селиванов любил эти моменты уединения — когда, подхватывая сено вилами, раздавал его рысакам. Любил отпить портвейн «777» прямо из бутылки, закусить чем-нибудь простым. Он жил без семьи — и потому часто ночевал здесь, среди лошадей.

— Ах ты, доходяга, — сказал он своему любимцу, усевшись на лавчонку напротив денника с высунувшейся из него лошадиной мордой. Селиванов, сунув бутылку в карман, непроизвольно наморщил лоб и облизал губы. Дважды моргнув, ласково произнёс: — Собака ты старая. Дуся моя.

Рысак одобрительно тряс головой и густо храпел.

С возрастом старые травмы отразились на темпе передвижения Тик Така. Когда-то он славился на всю Москву своей резвой рысью — об этом напоминали пожелтевшие выпуски газеты «Советский спорт», которые Селиванов бережно хранил. Листы успешно прошли проверку временем, не пострадав от сырков «Дружба» и килек в томатном соусе. Однако не засаленными, хоть и потрёпанными, сохранились лишь те страницы, на которых содержалась информация о Селиванове и его друге.

Публикация от 1979 года утратила заголовок, но в ней был священный текст:

«Трёхлетний жеребец Тик-Так демонстрирует летящий аллюр под управлением наездника Центрального московского ипподрома Станислава Селиванова, подающего большие надежды», — гласила заметка. Это была газета его молодости, когда он пятый год выступал на крупных соревнованиях.

Был и другой экземпляр многотиражки, где служащий ипподрома предстал перед читателями в образе маститого наездника. Газетная статья от 1981 года сохранила заголовок «Эффект наката». Для Селиванова её текст также являлся сакральным:

«Русский рысак Тик-Так, качалка и сидящий в ней опытный наездник представляют собой во время бега единую сложную динамическую систему, преодолевающую при своём движении действие внешних механических сил — тяжести, трения, сопротивления воздуха... Рысак запряжён с накатом в призовую качалку... Так наш советский спорт всегда стремится к победам... Мы гордимся, что в строю наших призёров есть такие виртуозы, как Станислав Селиванов... Пожелаем успехов наезднику и его рысаку в будущем!»

Былая слава осталась в прошлом. В настоящем прежде знаменитый Тик-Так свой тринадцатый год доживал в безвестности, как и Селиванов, бесследно пропавший с полос спортивной прессы — в прошлом кандидат в мастера конного спорта и наездник второй категории, ставший пенсионером по инвалидности, когда-то получив травму во время состязаний.

Спортсмен, однажды во время испытания вылетевший из сидения беговой качалки, страдал лицевым тиком. Селиванов приходил на ипподром ради спорта, которому он отдал бо́льшую часть своей жизни. Станислав, будучи низкорослым и худощавым, к своим сорока пяти годам, — несмотря на деформированный позвоночник, — с лёгкостью усаживался в двухколёсный экипаж. И даже о застарелом артрите и давнем радикулите, как и о геморрое, наездник забывал во время заездов.

Взнуздав дряхлого коня и стартовав с места, он привычно ловил ноздрями ветер. Но его любимец зачастую уже на первом круге давал сбой, переходя с ровной рыси на галоп и превышая число скачков. По телу проступала пена, и взмыленный рысак слюнявил сбрую, громко хрипел и пропускал молодняк далеко вперёд. За это от коллег Селиванова получил шуточное прозвище Тик-Так Колбаса, на что мастер езды не обижался и, утаив улыбку, радостно думал: «Мой конь всех вас, козлов, переживёт».

Несмотря на частые нарушения и, как следствие, технические дисквалификации, Тик-Така всё равно допускали к испытаниям. Селиванов мечтал об участии в договорных заездах. Они грезились ему все последние годы, ведь наезднику недоставало денег, а в особенности тогда, когда начинали дрожать руки.

…Рыскин, Рылов, Завалий и Амбросиев прибыли на ипподром жарким майским днём, двадцатого числа, в три часа дня. В ту субботу за час до их визита завершились состязания на Главный приз Москвы, победителями которых стали молодые породистые жеребцы под управлением мастеров-наездников. Это был честный спорт. Праздник отгремел, оставив между рядами зрительских трибун разорванные билеты, смятые бумажные стаканчики и пустые бутылки.

— Опять что-то важное пропустили, — расстроился Рыскин.
— Не страдай, — огрызнулся Рылов. — Разберёмся. Всё самое интересное ещё впереди.

К половине четвёртого вечера ощутимо похолодало, и поднялся ветер. Друзья, сверившись с расписанием ближайших заездов, сразу оживились. Несмотря на портившуюся погоду, подготовка к забегам шла полным ходом: вдалеке у конюшен возились наездники, проверяя упряжь и седлая лошадей. Затем, вооружившись длинными хлыстами, они неспешно объезжали вспаханное копытами поле ипподрома в своих двухколёсных экипажах. Их обманчивое спокойствие подсказывало Рыскину и его товарищам, что каждый участник намерен мчаться к финишу, не жалея сил.

— Нужно бы выяснить, кто фаворит в каждом заезде, — самоуверенно изрёк Рыскин.

Они бегали от трибун к кассам и обратно, стараясь втереться в доверие к агентам ипподрома. Игроки не замечали буфет: компания не прикасалась к алкоголю — да и выбор был скуден. Посетителям предлагали лишь пиво да бутерброды со шпротами или салями.

Трое бывших учащихся и примкнувший к ним Амбросиев без устали делали ставки, но удача всё не приходила. Прошёл час, состоялось четыре заезда, объявили перерыв — и тут Рыскин вдруг произнёс:
— Не в фаворитах тут дело, — начал что-то понимать он. — Будем действовать по-другому!

Его охватила мысль: один раз, но крупно выиграть на бегах. Только так можно было реализовать мечту. Пошептавшись у колонн правого крыла здания, одержимые друзья решились действовать. Завлекаемые раскрасневшимся Рыскиным, они устремились куда-то вглубь ипподромной территории. Майский прохладный ветер налетал на путников, мелкий дождь окроплял лица спешащих друзей, а заволакиваемое тучами небо словно провожало их — тех, кто так внезапно покинул трибуны.

Под вечер нелёгкого дня хмурый Селиванов курил в закутке под навесом возле конюшни. Уединившись, он выпускал белёсые кольца табачного дыма в чернеющее небо и открывал свой рот так, словно выловленный окунь на берегу. Светлые баранки рассеивал ветер. Подле наездника подрагивал ушами и тряс гривой Тик-Так.

— Колбаса, — разговаривал с конём человек. — Старая ты кляча, яйца всмятку. Не фыркай. Тебе сегодня предстоит в шестом заезде плестись, — себе под нос бурчал Селиванов. — Успеть бы до грозы.

Он продолжал курить. Задумчиво грустил. Лишь только собрался уходить, как неожиданно услышал из кустов: «Дяденька наездник!»

За его спиной из ракитника восходил мягкий голос Завалия. По совету неуёмного Рыскина деловая четвёрка пробралась к конюшне.

Селиванов вздрогнул.

— Салют, ма-а-астер! — пропел Амбросиев.
— Привет участнику скачек! — выпалил Рыскин, носитель идеи выиграть по договорённости.
— Заездов, а не скачек, бутерброд тебе в рот. Разбираться нужно, — Селиванов, скосив взгляд через плечо, заговорил с незваными гостями: — Вы чего здесь забыли, птахи мои?
— Простите, как вас зовут? Как ваши имя и отчество, товарищ? — начал юлить Завалий.
— Ну, Стас Гаврилыч, — глухо произнёс Селиванов, негодующий, будто разбуженный; к нему никогда не обращались по имени и отчеству. Даже в отделе кадров.
— Вы на лошадке ездите, Станислав Гаврилович? — расшаркивался Рыскин, встав перед сутулым человеком.
— Чо? — мастер езды чаще заморгал, обводя молодых людей мрачным взглядом.
— Вы, спрашиваю, коняшкой управляете, Станислав Гаврилович?
— Пррф! В чём дело?!
— Слушай, друг, — басисто сказал Рылов. — У нас к тебе деловой разговор. Просто скажи, кто придёт первым, например, в пятом заезде, — и получи два рубля с прицепом…
— Умник какой! — отсёк озлившийся Селиванов.
— Деньги не нужны? Ведь, гляжу, теперь самое время тебе поправиться. Верно, ослабло тело? 
— Моё тело — моё дело, — наездник скривил рот.
— А наше дело интересное: хотим выиграть пятьдесят рублей, — не унимался Рылов. — Говорят тебе, от выигранного полтинника отломим тебе пять процентов. Оставшуюся часть распилим между собой. Усёк?! Скажи: на какую лошадку — сколько ставить.
— Пррф! В каждом заезде свой победитель, и он заблаговременно назначен.
— Вот вас и спрашивают, Станислав Гаврилович: на кого ставить?! — льстиво улыбался Завалий, воркуя с наездником.
— Это, смотря когда…
— В пятом заезде, спрашиваю, кто победит? — нажимал Рылов.
— А я откуда знаю. Ничего не скажу про пятый…
— А про шестой что-нибудь ведаешь, Ипполит? — разозлился Рылов.
— Во-от! — протянул Селиванов и сощурил глаза, склонив голову к плечу.
— Что, вот?
— Вы правильно сделали, что обратились ко мне, — смекалистый Селиванов плюнул сквозь зубы. — Я знаю, кто будет первым в шестом заезде, яйца всмятку.
— Так бы сразу, Гаврилыч, родной! — взбодрился Рыскин.
— Только советую ставить на тройку рысаков последовательно. Выигрыш будет жирнее. Тройной экспресс. Ту-ту, чух-чух-чух.
— Не уезжай, мужик, — басистее налегал Рылов. — Мы с тобой ещё ничего не решили.
— Решили, — на лице Селиванова на долю секунды застыла гримаса брезгливости. — Вон-ля, перед вами, лебёдушки мои, выдающийся боец, — он, сморгнув, ткнул пальцем в сторону своего рысака. — Я знаю, что он сегодня победит.
— Конь словно из ваты, — заметил Амбросиев, оглядев Тик-Така. — Ему бы на полпути не околеть.
— Сам ты конь. Это не рысак, а машина. Да, с пробегом, но надёжная, — отбивался наездник, обидевшись, и его мозолистые ладони вспотели. — Говорят вам: всё схвачено.
— А я-то гляжу, что к финишу сплошь доходяги вырываются, — всплеснул руками Рыскин. — Оно вон как: побеждает благородная старость.
— Пррф! Побеждает опыт.
— Да какой там опыт, — дерзил Рылов. — Ты же, Ипполит, сам растрепал, что всё заранее подстроено. И правда, эта брыкушка в ответственный момент не приляжет отдохнуть?!
— Тьфу! — мотнул головой Селиванов.
— Вы его, нахала, не слушайте, Станислав Гаврилович, — кокетничал своей учтивостью Завалий, тайком грозя Рылову увесистым кулаком.

В предвкушении быстрого обогащения и мыслями улетев в буфет, Селиванов строго сказал авантюристам:

— Я, опытнейший наездник, говорю вам: это призовой рысак, — руки Селиванова задрожали сильнее. — Четырёхкратный победитель приза! — и опять он не врал, говоря о своём любимце: «победитель». Только всё сказанное о коне не имело никакого отношения к настоящему.
— Твой жеребец, что ли? — сообразил Рылов. — Свою таратайку нам втюхиваешь?
— Убей меня бог, тетёрки мои! Вы спросили о победителе — я ответил. Он перед вами. А кто ухаживает за жеребцом — вас не касается!

Друзья стали перешёптываться. Топтались на месте. Селиванов, видевший их нерешительность и начавший предчувствовать возможную неудачу, стал поторапливать предприимчивую четвёрку:

— Смотри́ть-нах, голуби́цы мои, вот-вот сторож нагрянет... Степаныч... Здесь посторонним находиться нельзя, потому как охраняемый объект.

Невезучая братия решилась.

— Ладно, ставим на эту раскладушку, — шепнул друзьям Рыскин. — Поверим сутулому. Нам кобениться нет смысла.
— Уточните, пожалуйста, Станислав Гаврилович, в какой последовательности ставить на этот, как вы сказали… экспресс? — чуть не приседал дебелый Завалий. — Назовите имена коняшек.
— Коняшек, говоришь?! Ладно. Чтобы на тройном экспрессе выиграть желанный полтинник, нужно поставить пять рублей. И забегая вперёд, говорю вам: червонец мне в руки сейчас же. На меньшее я не согласен. В противном случае — играете без меня.
— А постромки оборвать не боишься, дядя? — поперхнулся Рылов.
— От всей души, уважаемый товарищ. Червонца хруст не сломает куст, — заслонив Рылова, шагнул вперёд Завалий и просиял послушной улыбкой. В его пухлой руке дрожала свёрнутая банкнота. 

Селиванов, спрятав розово-красную десятирублёвку в карман брюк, важно произнёс:

— Итак, шестой заезд, — мигнул он и тряхнул головой. — Экспресс, говорю...
— Говорил. Дальше! — из-за спины Завалия прорычал Рылов.
— ...первым, квочки мои, будет Тик-Так, девятый номер. Вторым и третьим придут Космос с Меркурием, — бойко сочинял наездник. Он выглядел убедительным, хоть и беспокойно озирался по сторонам.

Рыскин, обводя языком губы, аккуратно выписывал клички жеребцов на кусочке бумаги. Завалий глуповато ухмылялся, а Рылов подмигивал Амбросиеву, чья взлохмаченная голова торчала из кустов.

Находчивый Селиванов, распрощавшись с рисковыми игроками, уже через минуту бросился к своему напарнику:

— Слушай, Коляш, сядь-ка на Тик-Така за меня, — предложил он верному сменщику.
— Что так вдруг?
— За портвейном сбегаю. Три бутылки принесу. Жахнем после всего. С тебя, брат, закуска, яйца всмятку.

Рыскин, Рылов, Завалий и Амбросиев вернулись на полупустые трибуны к окончанию перерыва. Возобновились заезды. Рыскин пальцами неутомимо ощупывал билет. В нём было всё: номер заезда, тип пари, номера́ участников и сумма залога. Ставка — все последние деньги. Последовательность из Тик-Така, Космоса и Меркурия сулила крупный выигрыш, ведь предприимчивая молодёжь поставила на заезд не пять рублей, а целых сто. Разорившись на Селиванове десятью рублями, решили отыграться со значительной прибылью. Каждый внёс двадцать пять рублей — оставшуюся часть от полученной в последний раз стипендии. Великолепная команда ждала результата: подсчитанного игроками фантастического выигрыша в тысячу рублей.

Завершился пятый заезд, и настало время шестого — последнего из всех намеченных. Жеребцы устремились вперёд, и сразу же прокашлялись всепогодные громкоговорители:

«Первым идёт Космос, номер пять. Вторым — Меркурий. Его преследует Тик-Так, девятый номер».

Замерли сердца друзей. Жеребцы совершили круг. Надсадный женский голос возвестил:

«Вперёд вырвался Меркурий, второй номер. За ним идёт Космос... Тройку лидеров замыкает Барон».

Товарищи, не различавшие лиц наездников, переглянулись. Тревога охватила их, когда ударил по земле ливень. В хлынувшей прохладе у незадачливых игроков улетучился хмель предвкушения победы.

И вскоре под сполох молнии и кипение луж прозвучало над ипподромом как с небес:

«Победитель финального заезда — Барон, седьмой номер. Вторым пришёл Дакар, номер три, неожиданно вырвавшийся к финишу. Третьим — Меркурий. Рысак Тик-Так и его наездник дисквалифицированы за переход на галоп. Всем спасибо. Участники с выигрышными билетами могут пройти к кассам».

Раскатисто громыхнуло над головами, и припустил ливень. Трибуны зашумели, но вскоре успокоились и опустели.

— Какая подлость! — взорвался Рыскин, тогда как лиловая молния распорола небеса. — Таким тварям нужно морды бить, — он стучал кулаком по каменной колонне трибун, и каждый последующий удар был настолько сильнее, насколько отчётливее теперь вспоминался Рыскиным хитрый прищур глаз сговорчивого наездника.
— Лошади-то тут при чём? — возразил непонятливый Рылов; желваки на его скулах плавно задвигались. — Умчался наш экспресс. Постой, паровоз… Кондуктор нажми на… Твою мать!
— Вон и выиграли, — вздохнул Завалий. — Ловко нас провёл этот моргунчик, браво! И денег с него теперь не стрясти: ведь гад ни в чём не сознается, сказавшись видящим нас впервые.
— К чёрту вас и ваши бега! Высиживайте ваши золотые яйца без меня, жирные клуши, — в грохоте грозы выпалил огорчённый Амбросиев своим приятелям и без оглядки покинул трибуны, ни с кем не простившись.

Поражённая троица — состоявшая из Рыскина, Рылова и Завалия — оцепенела. Друзья нервно переглядывались, тогда как мясистые желваки угрюмого Рылова теперь быстрее ходили по скулам, будто невезучий игрок что-то пережёвывал.

Портвейн «777» в тот несчастливый для фельдшеров-недоучек вечер Селиванову отпустили в буфете втихаря, лишь только он прибежал из конюшни. Три бутылки в руки на десять рублей. Двадцать копеек ему простили. Позже, после распития портвейна «Три топора», бывалый наездник негромко насвистывал, поместив в продуктовую сумку-сетку пустые бутылки. «Лесоповал», — как ещё называли бормотуху в народе, — преобразил конника: он ощутил прилив энергии в хрупком теле. Все мышцы сразу же расслабились, и спину перестало ломить. Человеческая душа обрела покой. Теперь, в полночь, после отшумевшей первой майской грозы, постукивания бутылок (приготовленных Селивановым для сдачи в пункт приёма стеклотары), переполняли радостью его сердце. Он вышел из конюшни и в обнимку с Коляшей побрёл к себе домой. В жокейских сапогах он входил в двадцать первый день мая — в воскресенье.